Нынешние девочки-мальчики совсем не знают маленькую, прелестную повесть Аркадия Гайдара «Голубая чашка», написанную им в довоенное время, в 1936 году. Повесть заканчивается словами «А жизнь, товарищи, была совсем хорошая!».

И хотя жизнь тогда была не такая уж хорошая, если посмотреть из нынешнего времени глазами историка, в этой повести глазами шестилетней девочки Светланки и словами взрослого человека, её отца, передано ощущение полноты жизни и счастья. Несмотря на мелкие неприятности, вроде нечаянно разбитой голубой чашки, мир был хорош, потому что у Светланки есть большой и сильный папа, есть родной дом, в котором их ждёт любимая мама, давно забывшая о разбитой чашке. Есть семья.

Наверное, я жила в Верхних Карасях с таким же ощущением полноты жизни. А что? Семь Я – наша семья. Несмотря на грозу Большой войны никто из нашей семьи не погиб, не исчез. У меня есть папа и мама, хлопочущая о доме бабушка, есть братики. Есть сама я. Да, бывало, у меня случались неприятности, но они проходили как-то сами собой. И если взрослые были порою недовольны моим поведением, то и это бесследно проходило.

После войны моему награждённому медалью папке выдали премию за ударный труд, и он приобрёл радиоприемник «Урал» и два велосипеда. Один велосипед дамский для мамы, чтобы она быстрее преодолевала двухкилометровое расстояние до шахты «Майская». Велосипед был без поперечной рамы и с цветной сеткой, прикрывающей сверху заднее колесо, чтобы подол женского платья не закрутило при езде. Мама как-то быстро научилась на нём ездить, не говоря уж о старших мальчишках. А вот отец… Было смешно смотреть, как он учился ездить на велосипеде, при этом руль у него не слушался рук, педали он забывал крутить, и велосипед заваливался, роняя папку наземь. Братья пытались помочь ему, придерживая велосипед с двух сторон, но чаще не могли удержать его, взрослого, и дело кончалось очередным падением папки. Спустя годы он освоил-таки велосипед, причём велосипед настоящий, мужской, он нужен был ему как мобильный вид транспорта для деловых поездок, а пока он стыдился своей неумелости, маскируя её смехом и дурашливыми вскриками.

Другой велосипед был двухколёсный детский – уменьшенная копия взрослого велосипеда. Ребята лихачили, хорошенько разогнавшись, перескакивая через ямины на дороге. Я же, будучи девчонкой, ездила обыкновенно. Падала редко, но коленки, случалось, обдирала и другие травмы получала.

Однажды мы с моей сестрой Галькой катались на велосипеде по дороге напротив ворот нашего дома. Летом, по обыкновению, мы бегали босиком, не столько экономя обувь, сколько экономя время на обувание. И вскоре я убедилась, что крутить педали на велосипеде босыми ногами нехорошо, потому что мне защемило цепью голую пятку и сорвало с неё кожу. Кровь хлынула ручьём, а боли я сначала не почувствовала. Вместо того чтобы бежать домой за оказанием помощи, я испугалась, что мне попадёт от мамы, и мы с Галькой побежали к речке. За нами на пыльной дороге оставался кровавый след, и мы ещё с интересом наблюдали, как моя кровь не смешивается с пылью, а скатывается в шарики. Прибежав к речке на мелководье, справа от мельницы, я стала полоскать ногу в речной воде. Кровь всё не унималась, хотя от холодной воды стала течь меньше. Тогда по совету Гальки я прилепила сорванный репейный лопух к ране, закрепила его кое-как длинным стеблем, и мы с Галькой сели на берегу, дожидаясь, что будет дальше с моей раной. Вскоре я почувствовала боль, но терпимую настолько, чтобы не обращать на неё внимание.

Вот и вся история. Рана затянулась без последствий. И мне так странно и удивительно было, когда я, будучи спустя несколько лет в пионерском лагере, споткнувшись о корень сосны, рассадила до крови коленку, и вожатая, заохав и заахав, немедленно отослала меня в медпункт, где мне всадили укол от столбняка. Какие столбняки в деревне?! Всё заживало как на собаке. Кстати, о собаке. Она меня тоже кусала. Случилось это зимой, когда, надев недавно сшитую мне шубейку из непонятного меха, я отправилась в гости к подружке – дочке фельдшерицы Доры Михайловны. Я открыла ворота, и тут на меня бросился с рычанием их пёс-овчарка и вцепился в руку выше локтя. Хорошо хоть, что шуба была толстая, но собака всё равно прокусила шкуру и добралась зубами до моей руки. Главное, собака хорошо меня знала, и прежде я заходила во двор без опаски. Видимо, собаку, что называется, бес попутал, а, скорее всего, возбудил звериный запах моей шубейки. Она свалила меня в снег, но тут же узнала, и виновато виляя хвостом, стала лизать мне лицо. Из дома выскочил братишка подружки, отлупил собаку, помог мне встать. А дома Дора Михайловна обработала мне рану йодом. Когда всё зажило, долго ещё на коже руки выше локтя оставались две отметины от собачьих клыков. Но никакого бешенства и других последствий укуса не было.

Не боялись мы ничего и в лесу. Можно по неосторожности нарваться на смертельно опасную гадюку, но Бог уберёг. Змеи уползали первые. Бабушка учила нас поведению в лесу: надо взять в руки палку, а ещё лучше «вичку» – тонкий и гибкий прутик и время от времени «шебуршить» траву, не подходить без надобности к каменистым пригоркам, где могла греться змея, а, заметив змею, уйти. При внезапной случайной встрече со змеёй, когда бежать от змеи поздно, надо «полоснуть вичкой» по змее, кожа у неё нежная, можно разрубить сильным ударом змею надвое, или «она напугается и уползёт». Меня от таких внезапных встреч со змеёй Бог миловал, а ребята, завидев порой змею, первыми нападали на неё от мальчишечьей своей лихости и, усвоив уроки бабушки, разрубали беднягу-змею надвое.

Вот сейчас с наступлением лета даже дачников предупреждают, что, кроме змей, могут быть опасными энцефалитные клещи. В те годы клещи на Урале тоже были, но какие-то неопасные, что ли. Несколько раз клещ впивался мне под кожу, кожа краснела и сильно чесалась. Бабушка выводила клеща наружу с помощью «карасина».

А мой папка потом рассказывал, что с течением времени энцефалитные «клещуки» завелись на Урале в большом количестве. В июне до середины июля они были особенно агрессивными, и в лес идти надо было плотно со всех сторон одетым. Таких клещей завезли с Дальнего Востока вместе с оленями-маралами, переселив последних в Ильменский заповедник.

Ох, уж эта всякая завезённая зараза! То сибирская язва или ящур из тайги. То заразный через коровье молоко бруцеллёз. Объявления о заразе временами вывешивались на столбах, но государственная медицина не дремала: проводилась вакцинация населения и скота, и случаи заболеваний у людей были довольно редки.

Вспоминая моё детство на фоне первозданной природы, мне думается, что мы росли в более экологически чистой среде.

Забежишь в огород, сорвёшь с парника огурец или выдернешь из земли морковку – и в рот их, смахнув только пучком травы землю с корнеплода или обтерев его ладошками. И никаких поносов и дизентерий.

По огородам, вдоль меж рос дикий паслён, и к лету появлялись чёрные ягоды. Раз я попробовала их и стала есть постоянно, и ничего плохого со мною не случалось. Подруга моей мамы, врач по специальности, навестившая нас как-то, увидела, как я жую эти ягоды горстями, ужаснулась. Оказалось, дикий паслён ядовит, но только в незрелом виде. Видимо, меня спасло то обстоятельство, что на зелёные ягоды я не смотрела – знала на опыте, что они невкусные. Но вот на что уж красива росшая как сорняк белена, мы её не трогали, вняв на слух поговорке про человека, который начинал чудить и беситься – говорили про такого: «Он что? Белены объелся?»

Вообще всё недозрелое мы и сами отвергали: то кисло, то горько было. Вот, например, зелёные головки мака. Зачем их есть, если они жгуче-горькие, как и горькие внутри коричневые незрелые крупинки? Но когда коробочки мака созреют до тёмно-коричневого состояния, и под «крышечками» появятся маленькие дырочки, через которые, если потрясти коробочки, станет высыпаться на ладошку чёрный мак, то можно лакомиться им без боязни. Натрясёшь такого мака целую горсть и отправляешь в рот. Стараешься жевать долго-долго, при этом во рту появляется очень вкусное маковое молочко.

А ещё в огородах и на пустырях мы радовались высоким зарослям конопли. В них можно было играть в прятки или прокладывать только тебе известную тропу. Конопля высокая, справа и слева от тебя ничего не видно, и только сверху видишь клочок неба.

В нынешнее время конопляная пыльца да и стебли слывут наркотиком. Но в то время мы и слыхом не слыхивали ничего о таком. Может, у нас росла какая-то другая конопля? Созревшие мелкие семена мы набирали горстями и тоже ели. Правда, они были горьковатыми, много их есть не хотелось. Разве ж только попробовать их маслянистый вкус и почувствовать специфический травяной запах конопли. И если коноплю скашивали взрослые, то как огородный сорняк, глушащий другие полезные растения.

И естественно, мы обходили стороной жгучую крапиву, получив только однажды весьма ощутимый и наглядный опыт от соприкосновения с нею. Но вместе с тем и любовались серебристой росой, выступившей на её листьях, или разноцветными, сверкающими на солнце, как мелкие драгоценные камушки, букашками на соцветиях крапивы.

И если я ничего не скажу про наши деревенские лопухи, они, пожалуй, молча обидятся на меня. Их большие круглые листья служили украшением в ребячьих играх, спасали от палящего солнца голову, а созревшие липучие репьи, наоборот, были предметом розыгрышей, для чего надо было незаметно прикрепить к одежде приятелю или приятельнице сзади в районе попы длинную цепочку из репьев – вот и получится хвостик. Приятель или приятельница ничего не замечают, а ты веселишься.

С наступлением весны мы бежали в ближайший березняк пить берёзовый сок, не подозревая, что подсечкой коры мы губим дерево. Но деревьев росло так много, что их не убывало. Вообще же весной и летом мы, ребятня, сами, без подсказки взрослых, переходили на подножный корм, бегая в ближайшие рощицы или на поляны и пригорки. Рвали всё, что приглянулось на вкус, ели стебли вместе с цветами первоцвета и медуниц, не подозревая, что насыщаемся целительными и необходимыми для нашего роста витаминами, жевали нежные прутики с деревьев, выкапывали из земли так называемые «саранки» – жирные на вкус луковицы, находили черемшу – дикий чеснок, щавель и кислицу. И у речки, где трава была мягкой – даже и не знаю, как биологически она называлась – на ней созревали кругленькие, похожие на маленькие калачики, пресные на вкус плоды. Мы их так и звали: «калачики». А в лесу росли длинные стебли сныти. Пока они не успели огрубеть, их можно было есть в сыром виде, ободрав немного волокнистую часть с поверхности стебля. Мы называли это лесное лакомство «пекана». Кстати, дома их варили наподобие макарон в подсоленной воде, когда собственные овощи в огороде ещё не выросли.

Прекрасная пора – короткое уральское лето! Ягоды, поочерёдно попадающие непосредственно в рот во время их сбора, и на стол, когда принесёшь их домой: душистая земляника с ближайших пригорков или не такая крупная, как в садах, но зато растущая на неохватных полянах клубника, и аромат у неё – на всю округу! Её собирали, бывало, в большие бельевые корзины и вёдра, ели дома с молоком, просто в свежем виде, варили варенье, сушили впрок на воздухе, стряпали пироги. Потом приходил черёд вишне, малине и чернике. И вот была ещё такая странность и охота: собирали с деревьев вяжущие рот ягоды черёмухи. Наешься до кишечного запора, и всё равно хочется их есть. И не только ели, но и запасали на зиму, для чего ягоды сушили и использовали в пирогах в виде «черёмуховой муки», размолов высушенные вместе с косточками ягоды. Кому-то не понравятся такие пироги, а я до сих пор о них, можно сказать, мечтаю за неповторимый аромат и вкус черёмухи, навевающий воспоминания о лете.

Ну, а грибы! О! Долго перечислять, какие грибы собирали, заготавливали и какие блюда из них готовили. Прежде всего помню пироги с грибами, годились для них при случае и сыроежки. Грибные похлёбки, на особицу суп под названием «груздянка», потому как варили его из груздей, только предварительно надо было вымочить грузди или первый отвар слить, иначе горький суп получался. Грузди засаливали аж бочонками. Когда шли в лес за груздями, говорили: «не собирать грузди», а «наломать груздей». Солёные рыжики – это деликатес; мужчинам «под водочку», остальным «под картошечку». Жарили на сковороде маслята и опята. Всякие там зеленушки и валуи – на них и не смотрели. А когда увидишь торчащий из травы «обабок» – подберёзовик или подосиновик, душа от радости взыграет. Жаль, почему-то белые грибы на Урале в наших краях были редкостью. Я и не помню, чтобы хоть раз на Урале их находила. Может, плохо искала. Меня бабушка брала с собой в лес, но от лесной духоты я быстро скисала, начинала ныть и просилась домой. У меня и в теперешнее время от леса голова болит, и за грибами я ходить не люблю. Тем более, что, живя в городе, ведь надо ещё до грибов долго ехать на электричке или в автобусе. Это в деревне: вышел за околицу, лучше подальше, и вот он – всевозможный корм и прикорм. Успевай только собирать.

В моём детстве я чувствовала себя вполне комфортно, защищённая родительской заботой и стенами родного дома. Какие-то начальные уроки безопасной жизни в то время я получала непосредственно на своем опыте и из предостерегающих замечаний бабушки. Верила взрослым: низз-зя!

Взрослые не особенно обращали на нас внимание, но в нужный и критический момент почему-то оказывались рядом.

Занятые кто чем в обычное буднее время, вместе всей семьёй мы собирались разве что за обеденным столом в воскресные дни. Еда на столе обыкновенная, не всегда, правда, в достаточном количестве, однако мы не голодали. Если бы деревне не мешали власти, то не было бы вообще голодных людей. Деревня сама себя прокормит и с государством поделится, только ленивых она не любит. Если есть огород, корова и мелкая живность да работящие руки, то не пропадёшь сам и семье не дашь пропасть.

Мои родители и бабушка, когда еды было маловато на всех, хитрили, чтобы подкормить нас. Только с возрастом я кое-что поняла из этих хитростей.

Например, едим жареную рыбу со сковородки. Вся семья за столом. А семья – семь человек. Много ли достанется рыбы каждому с одной-то, хоть и большой сковороды? Правда, маленького Генку можно исключить из застолья: он питался ещё на особицу. Бабушка хлопочет у печки, говорит, потом сядет и поест. Когда потом? К концу нашей трапезы, как правило, на сковороде оставались только рыбьи кости. Бабушка наливала в сковороду немного кипятка, макала хлеб в юшку, то есть в жидкость, и ела. Объясняла, что зубов осталось мало, ей так удобнее есть.

Из взрослых, участвующих в воскресной трапезе, мама да папка. Мама ковыряет вилкой одну-две маленькие рыбки. Больше налегает на варёную картошку и хлеб. У папки на тарелке исключительно рыбьи головы и хвосты – на вид кажется их много: полная тарелка. Он аппетитно обсасывает каждую косточку, тянет ртом из рыбьей головы мозг и сок, говорит, что вкусно. Я попробовала, тут же подавилась костью, хотя и, правда, было вкусно тянуть сквозь зубы жидкий навар. И я верила, что эти кости и головы – любимая папкина еда, потому он и не ест рыбу кусками.

Точно также он управлялся с мясом. Нам бабушка подкладывала мякоть, папке – мосол, то есть мозговую косточку.

Но иногда наступало настоящее многонедельное мясное пиршество. По обыкновению осенью под нож шёл откормленный за лето бычок или баран. Мяса было много, а впрок его не заготовишь: негде хранить.

Я никогда не видела, как режут скот. Для этого кровавого и страшного дела приглашали со стороны так называемых коновалов. Они профессионально убивали животное, снимали шкуру, разделывали тушу, вынимали внутренности. Мой папка не мог зарезать даже курицу. Не мог слышать предсмертного хрипа бычка или барана. Убегал со двора. Нас куда-то отсылали или закрывали дома. И только бабушка, выросшая «сызмала» в Вознесенке, храбро присутствовала при забое скота. Вовремя подставляла тазы под разные части туши. А как же? На то и скотина, чтобы было мясо в дому! Причём вся остальная переработка туши была тоже её делом. Голову и ноги животного надо было опалить на огне и сделать это умело, чтобы не сжечь до углей. Ножки шли на холодец. Опалённую и испечённую целиком в русской печи баранью или телячью голову подавали прямо на стол. Я помню, совсем не напрягалась по этому поводу, потому что эта голова была не похожа «на настоящую», и в моём сознании не соединялась с образом конкретного, недавно ещё бегавшего по нашему двору телёнка или барашка. А вот мама моя не могла есть это – её тошнило от одного вида головы. Когда я стала взрослой, мама, вспоминая как-то нашу деревенскую жизнь, рассказывала, что плакала и не стала есть, когда на стол подали испечённую голову нашего игручего любимца семьи, бычка Борьки номер два. А я тогда просто думала, что Борьку кому-то отдали, а это я ем просто чьё-то вкусное мясо. И ведь правда: такая вкуснота редко попадала в наши растущие организмы. Кушать хотелось – вот и ели, что давали взрослые, не рассуждая и не думая.

О, эти мясные не столь частые пиршества! Я их до сих пор помню, и кажется, что ничего вкуснее я с тех пор не ела. Порою кощунственно думаю, что Господь предпочёл мясную жертву пастуха Авеля принесённым «плодам земли» Каина, потому что первая жертва была вкуснее второй ). Прости меня, Господи! Никогда не понимала вегетарианцев.

Мясные наваристые супы из свежего мяса, а не из перемороженного, длительно хранившегося в холодильниках в нынешнее время – это что-то.

А беляши, пирожки «с осердьем» – рубленой смесью говяжьего лёгкого, сердца, печени. Ну очень вкусный и сочный фарш получался! Папка учил, как надо было есть беляш: надкусить его и тянуть губами горячий ароматный мясной сок. А если сразу откусишь от беляша, то можно обжечься.

Отдельными котлетами не увлекались. Зачем на них крутить фарш, когда вкуснее есть варёное, или тушёное, или жареное натуральное мясо?

Или вот ещё. Знаете ли вы, что такое рубец? Язык проглотишь от пирожков с рубцом – вот что это такое! Хотя, зная его происхождение, содрогнёшься от брезгливости. В общем, это телячьи кишки и желудок. Бабушка наша не была брезгливой, при разделке туши освобождала от нечистот эти внутренности, попросту выдавливая в «поганое» ведро нечистоты руками. Потом тщательно промывала и кишки и желудок в большом количестве воды, выворачивала их наизнанку и, ошпарив кипятком, сдирала жесткую внутреннюю оболочку. И ничем уже таким плохим не пахло от этих внутренностей.

Мясорубки у нас в то время не было. Для приготовления фарша использовалось специальное деревянное корытце, в котором мясную массу рубили сечкой. Сечка была похожа на маленькую секиру с короткой ручкой, при этом лезвие было очень острым и регулярно затачивалось бруском. Тяжёлый труд, правда? Изрубить мясо в тонко измельченный фарш. Говоря словами бабки: «А что поделаш? Надо!»

Но главное мясное блюдо было пельмени. Да не те, что сейчас в большом ассортименте продаются в городских супермаркетах. Настоящие пельмени, хоть их, говорят, китайцы изобрели, считались традиционно русской едой.

Стряпали мы их всем семейством. Бабушка или мама готовили тесто. Папка рубил в корытце мясо, смешивая разные виды (говядину, баранину) и добавляя специи – перец, соль.

Потом усаживались все вокруг стола, потому что пельменей надо было наделать много-много. Если дело было зимой, то часть пельменей замораживали на холоде и укладывали в деревянные ящики, накрывали бумагой или тканью и присыпали снегом. Ну и, конечно, младшие члены семьи проходили процесс обучения – как стряпать пельмени. А мне было ещё и развлечение – смотреть, как и что делается за столом.

Вот мама от цельного куска теста нарезает куски поменьше, раскатывает их в длинные такие колбаски на столешнице, присыпанной мукой, чтобы тесто не прилипало. От этих колбасок ножом отрезает кругленькие «бочоночки», которые тут же разминаются пальцами в маленькие лепёшечки, а их в свою очередь с помощью скалки раскатывают в тонкие сочни. У мамы и бабушки сочни получаются одинаковые, аккуратные. У меня – почему-то кривые и разновеликие, но всё равно и мои тоже годятся. Съедим потом всё! Мама показывает, сколько надо набирать фарша ложечкой из миски, как укладывать его на сочень и как лепить пельмень. Главное – хорошо скрепить края сочня, а то потом при варке пельмень развалится.

Ради интереса один пельмень делали «счастливым» (я бы сказала, наоборот «несчастливым»), потому что его заполняли мукой или рубленым луком. Интерес был в том, кому во время еды достанется этот единственный пельмень.

Пельмени укладывали ровненькими рядами на чистых фанерных листах.

Всё! Можно варить. У бабушки уже стоит на плите котелок, в котором булькает вода, добавлен для аромата лавровый лист, перец. Бабушка бережно опускает пельмени в котелок, медленно помешивая шумовкой, ждёт, когда они начнут всплывать. Ещё несколько минут, и бабушка начинает извлекать их на глубокие тарелки. Мама подхватывает тарелки и ставит перед каждым на стол. Дальше надо молчать. Только есть.

Я не помню, чтобы я за столом пользовалась приправами – пельмени и без того были вкусными и ароматными. Для взрослых на столе ставились бутылочка с уксусом и такая вот чудесная перечница в виде рыбы, у которой пасть была с дырочками, а на боку круглое отверстие, закрытое пробкой.

Как она попала в нашу семью, я не знаю. Возможно, мама её купила на барахолке, не подозревая о её музейной ценности.

Перечница эта не была разбита при многих наших переездах, малость потускнела от стёршихся красок, но благополучно перешла мне в наследство. Только я её для сохранности храню теперь в серванте. Убрала её от греха подальше после посещения музея фарфора в Кускове. Там я увидела среди музейных экспонатов такую же. Но я больше её ценю не как музейную ценность, а как семейную реликвию и память о совместных семейных трапезах, после которых приходило в голову ощущение, «что жизнь, товарищи, была совсем хорошая»!

Что жизнь была совсем хорошая – это, наверное, только мне, ребёнку, казалось, потому что папа-мама были рядом и все семь человек в нашей семье – вместе.

Я не представляла тогда, насколько тяжёл был труд у отца. И он не сидел в конторе, а обязан был бывать на объектах в любую погоду, зимой и летом. Шахта – предприятие сложное. Но мы никогда не слышали от него жалоб. Зато как мы веселились и смеялись, когда папка пришёл однажды в «живых штанах». На нём были промокшие в шахте, где воды было достаточно, и замёрзшие на зимнем холоде брезентовые брюки, и когда он их снял, то нарочно, на потеху нам, поставил их стоймя в углу. Брюки стали оттаивать в тепле и постепенно оседать мокрой грудой.

Или весело рассказывает о недавней длительной командировке зимой:

– Едем один час на санях, другой и третий, а башкирин-кучер всю дорогу поёт на своём языке. Да так монотонно и одинаково поёт одну и ту же песню, хоть бы разные песни на разный мотив пел. Я его спрашиваю, о чём хоть поёшь?

– Пою, как в селе жила красивая девушка, любила одного парня, а отец не хотел отдавать её за парня замуж.

– И всё?

– И всё.

– Три часа едем, а всю песню в двух словах можно пересказать! – смеётся папка.

И не знали мы, что папка однажды был на волосок от ареста. Шахты, как объект повышенной секретности, находились под наблюдением спецслужб. Не дай Бог, какая авария – последуют разбирательства и ладно бы в халатности, но и вредительство могли впаять. В зависимости от тяжести аварии.

В годы войны частенько в целях экономии отключали электричество. Это называлось «плановым отключением» по специально утверждённому графику. В домах порою свет не горел сутками, жили при свечах. Шахты отключались на короткое время, чтобы их не успело залить водой. А вода откачивалась насосом, который работал от электричества. Но однажды из-за аварийного отключения на более длительный срок насос залило водой, при включении электричества произошло короткое замыкание, и он сгорел. Запасного насоса на этой шахте не было. Случилось это в отсутствии папки; он в субботний день был дома, отмывался в бане, а вместо себя оставил сменщика. И вот он сидит после бани, пьёт чай, прибегает сменщик и говорит:

– Алексеич! Мотор сгорел. Звонили из Непряхи, из Чебаркуля направляется Сашка для расследования аварии. Посадят ведь нас!

«Сашкой» называли энкаведэшника – одного на весь район. Папка быстро собрался и побежал на шахту. Видит: сидят унылые рабочие на бревне.

– Чего сидите? Не работаете? – спрашивает отец.

– Сашку ждём! – отвечают.

Шахту продолжает заливать водой, откачивать воду нечем, запасного насоса нет. Но папка знал, что на соседней шахте запасной насос есть, так ведь не дадут. Тогда он переговорил с рабочими, что они согласны пожертвовать мешком муки (выдаваемой по талонам), и на эту муку выменял навремя насос на соседней шахте. Доставили насос, воду откачали. Папка вернулся домой и снова сел пить чай. Мимо нашего дома ехал в упряжке энкаведэшник Сашка, завернул во двор. Увидел отца и говорит:

– Кузьмин! У тебя авария на шахте, а ты чай пьёшь!

– Да ну? Кто тебе сказал?

– Звонили из Непряхино.

– Поедем, посмотрим.

Приехали – действительно: всё нормально и все работают. На обратном пути домой отец пригласил Сашку к нам и для верности напоил его, потому как тот был не дурак выпить. Отец хвалился:

– И никакая холера, слава Богу, не настучала. За муку, взятую у рабочих, мне тоже могло бы попасть: хищение социалистической собственности. А с рабочими я потом расплатился своей мукой.

То-то же наша семья некоторое время сидела без хлеба. Бабушка пекла картофельные оладьи. С голода не пропали. «Жизнь была хорошая».