Память сохранила доброе отношение взрослых к нам, детям. Без всяких сюсюканий, чмоканий, заигрываний. И ведь занятые своими делами, взрослые не так уж оказывали нам какое-то особое внимание. Но я постоянно чувствовала, что лично меня никто из взрослых в селе шпынять не будет. И за стол посадят, если семья садится за трапезу. Или угостят чем-нибудь. Случалось, подшучивали, но не насмехались. В моём селе мне было жить комфортно.

Мы – дети улицы. И я была доверчива ко всем, могла забежать в любой дом и бесцеремонно сесть за стол без особых приглашений. Мала ещё была и без понятия об этикете. Главное, у других дома всегда можно было увидеть что-то новое и интересное.

Завелась, например, у меня временная подружка – башкирка Роза. Играем у неё во дворе, потом забегаем в дом. Вижу: её бабушка одета не так, как моя. Она в шароварах. А цветастый платок на голове и вовсе удивил меня – на него нашито много монет через просверленные в них дырочки. И четырёхугольный платок повязан на голове за два угла и спадает на спину свободно. При каждом движении бабушки монетки звенят. Как интересно!

А в другой раз я попала к подружке во время какого-то башкирского праздника. Гости-женщины, нарядившиеся в национальную одежду, говорили на своём – каля-маля – языке, потом пели и танцевали – совсем не так, как у нас, у русских. И мужичок-башкир играл на гармонике не похожую на нашу мелодию. Потом они ели из котла сваренное на костре душистое мясо. Сидели при этом на разостланной кошме «калачиком». Роза угостила и меня. Вкусно.

Я прибежала домой, когда наша семья обедала.

– Ну, где тебя носит? – спросила мама. – Садись обедать.

– А я не хочу. Я поела у Розы.

– И чем же тебя там кормили?

– Ой, такое вкусное мясо было! Свинина, называется!

Папка с мамой переглянулись, засмеялись. Бабушка безапелляционно заявила:

– Как же, свинина! Откуда она у них? Кониной тебя, знать, накормили!

Братья со смехом начали на все лады повторять:

– Люська коня съела!

«При чём тут конь? Я мясо ела!» – думала я, надувшись на братьев.

С башкирами мы жили дружно, да и вообще на Урале не было особого деления по национальности, хотя отличия в житейском укладе и в древних национальных традициях были заметны.

На участке папки в Куйсарино работала бригада башкирцев, так что он близко общался с ними. Работали они неплохо, были исполнительны и бесконфликтны, но держались всегда кучно и несколько особняком. Иногда папка сетовал на частые перерывы в их работе. Рассказывал:

– Как ни иду или еду на их участке, сидят калачиком на кошме под деревом, и «апайка» разжигает самовар. Спрашиваю:

– Почему не работаете?

– Так чай маленько пить надо! Айда с нами садись чай пить.

И моя мама, вспоминая учительство в башкирской школе, со смехом добавляет:

– Вызвала отца плохо учившегося башкирёнка-ученика. Выговариваю родителю: мол, не следит за учением сына – плохо учится, на второй год придётся оставлять. А он мне:

– Пошто плохо? Мальчишка мой по-русски уже материться умеет…

Как-то летом мой папка собрал нас, ребятню, сказал, что пойдём далеко в Кулуево – там сегодня будет праздноваться башкирский сабантуй. Скорее всего, папка был официально приглашён на праздник как представитель местной власти.

И вот мы, орава ребятишек, идём с моим папкой далеко-далеко по травянистой дороге. Папку то и дело окликают другие взрослые – они тоже идут смотреть, как башкирцы празднуют сабантуй. Печёт солнце, стрекочут кузнечики. Я вижу, как в сторонке от дороги, под кустом, лежа на животе, спит дядька, но почему-то со спущенными брюками – голая задница его неприлично белеет на солнце. Папка досадливо морщится:

– Ну вот – этот наш не дошёл до сабантуя, напился да и спит! У нас, у русских, как праздник, так надо непременно напиться до беспамятства, башкиры столько не пьют.

Мы ещё долго-долго идём. Я устала, мне жарко, то и дело дёргаю папку за руку:

– Пап! Ну скоро придём?

– Не ной, потерпи! Говорил, сидела бы дома, устанешь, а идти далеко.

Наконец я вижу широкую поляну и много-много радостно-возбуждённых людей. Пожилые башкирки, одетые «не по-нашему», в ярких накидках-платках, на которых нашиты продырявленные монеты, и монеты эти от движений звенят. Слышу весёлые звуки гармоники, музыка звучит «не наша», слышен башкирский говор. Чуть дальше несколько конников башкирцев выстраиваются в ряд. Папка объясняет мне, что сейчас начнутся скачки. Потянул меня за руку – идти туда смотреть, но моё внимание привлекает другое зрелище: в центре поляны вкопан высокий, янтарно-жёлтый и гладкий столб, наверху его на небольшой площадке стоят сапоги. Вокруг столба сгрудились молодые парни-башкирцы. Я не понимаю, что тут будет происходить. Папка оставляет на травке под присмотром шедшей с нами тётеньки меня и других девчонок, командует: «Сидите здесь и никуда не уходите, а мы пойдём смотреть скачки». Тётенька достаёт из сумки кружку и баклагу с водой, даёт нам напиться; объясняет, что голый деревянный столб дерева намылен, а парни сейчас будут по очереди залезать по стволу наверх, и кто доберётся до верха и достанет сапоги, тот и получит эти сапоги в награду. Парни, обхватив руками и ногами столб, пытаются лезть по нему, но скользкий и гладкий столб не даёт им возможности добраться даже до середины. Под смех и улюлюканье толпы они быстро соскальзывают вниз. Число охотников достать сапоги не уменьшается. И вот, наконец, находится такой ловкач, который, быстро-быстро перебирая руками и помогая отталкиваться от столба ногами, лезет по нему и – сапоги у него в руках! Толпа ликует, парня поздравляют…

И зачем через долгую мою жизнь помнятся все эти детали моего детства? Видимо, вспоминается потому, что мне было тогда хорошо и интересно.

Вот забежала к Сабуровым, а у них завели улей и впервые накачали мёд. Кусачих пчёл я боялась, во двор входила с осторожностью.

– Не бойся, Люся! Иди сюда за стол. Попробуй наш мёд.

Мне налили в блюдечко душистого мёда, дали ломоть хлеба. Ух ты! Как сладко-то! А Надя Сабурова поделилась со мной куском сотового мёда. Его надо было жевать, высасывая мёд из сот, пока во рту не оставался воск. Как интересно! Я впервые в своей маленькой жизни отведала мёда. И уж такая была сластёна!

Вот к папке по делу зашёл молодой парень, продавец магазина. Я кручусь около. «Дяденька» сажает меня на колени и шутливо спрашивает:

– Пойдёшь, Люсенька, за меня замуж, когда вырастешь?

Я немедля спрашиваю:

– А у тебя халва есть?

– Есть! У меня и конфеты есть!

– А какава?

– И какао достанем!

Немного поразмышляв, я говорю:

– Ну, ладно. Пойду за тебя замуж.

И не понимаю, почему взрослые покатываются со смеха.

Или с Зойкой Конюховой по-соседски забегаем к Булатовым и случайно попадаем на процесс изготовления конфет-тянучек для продажи на базаре. Бабка Булатиха и тётя Клава не очень обрадовались нашему визиту. Боялись, что доложим дома родителям. И так про них ползёт дурная молва, что они спекулируют, изводя дефицитный сахар на конфеты, и продают их.

А мы с Зойкой во все глаза смотрим на то, как делаются конфеты. Правда, мы видим уже середину процесса. Два комка белой тягучей и тёплой на ощупь карамельной массы. Один комок тётя Клава поливает розовой жидкостью-красителем (свекольный сок или химия какая?) и вымешивает, как тесто, до однородного цвета. Потом поочередно растягивает и раскатывает массу на два нетолстых жгута – один белый, другой розовый. Складывает оба вместе, перекручивает вращательным движением и нарезает ножом красивые двуцветные конфетки. Раскладывает на фанерном листе рядами. Вот и всё!

Но как бы мы с Зойкой ни облизывались с намерением попробовать конфету, нам её почему-то не дали. Булатиха сразу же унесла фанерные листы с конфетами на холод в тёмный чулан. И, наверное, в качестве компенсации за наши вожделенные слюнки принесла оттуда творожные сладкие сырники и дала нам по одному. Кстати сказать, сырники обычно лепили зимой из сладкого творога и просто замораживали. Молочная продукция не была дефицитом, своих коров держали во многих дворах. Поскольку в селе мы мороженого и в глаза не видели, эти замороженые сырники мы грызли вместо мороженого. Вкусно-то как!

Стряпали в деревне без особых изысков, не заботясь о красоте – было бы вкусно. Но однажды я увидела шедевр кулинарного искусства у Сюндюковых, которые жили за речкой. Автором этого шедевра была приехавшая из Челябинска в гости та самая медсестра Карима – она помогала доктору оперировать моего папку. Мои родители были приглашены к застолью, а я увязалась за ними под предлогом, что мне надо поиграть с дочкой медсестры Нелей.

Шедевр кулинарии представлял собой довольно фигуристую вазу, в которой стояла роза красного цвета. И всё это изготовлено было из съедобного хвороста! Как изготовлено? Я не узнала никогда. Изумление было у всех гостей. Все ахали и отказывались есть такую красоту.

Но что же я всё о еде да о еде? Впрочем, я была ещё в таком чувственно-восприимчивом возрасте, когда «путь к сердцу лежал через желудок». Я сознательно отобрала это присловье у мужчин. Надо учесть также, что жили мы тогда отнюдь не в сытое благополучное время. Хотя, если подумать о настоящем голоде, от которого умирали по-настоящему взрослые и дети, оказавшиеся по разным причинам в голодных краях, то нашу деревенскую послевоенную жизнь на Урале можно считать и сытной, и благополучной. Сейчас-то я вижу, как много не хватало нам в той жизни. Каждому неожиданно свалившемуся на нас приятному сюрпризу радовались как чуду.

Вот, например, какая посылка пришла мне и братьям аж из Москвы.

Мой отец был немало удивлён, когда ему сообщили, что в Чебаркуле его дожидается не кто-нибудь, а академик Гинзбург. Папка познакомился с ним на одном из совещаний и чем-то обаял академика. И не чем-то, мой папка был общительным, нравился многим. После совещания академик разговаривал с папкой, внимательно расспросил его о работе, о жизни, узнал, что в семье четверо детей. А потом уехал.

И теперь он через какое-то время снова приехал из Москвы и по пути в Челябинск вышел из поезда в Чебаркуле, связался по телефону с шахтой «Майская» и переговорил с моим отцом:

– Андрей Алексеевич! Здравствуйте! Я хочу оставить в Чебаркуле посылку (сказал, у кого оставит) с книгами и игрушками для Ваших детей. Приезжайте сами или пусть кто-то, если приедет от Вас, захватит её.

Ну полный отпад! Академик Гинзбург у себя в Москве озаботился о детях Андрея Алексеевича Кузьмина!

И вот посылку привезли. Это был довольно вместительный деревянный ящик. А в ящике – невиданные и неслыханные вещи! Детские книжки в ярких обложках. И такая вот вещь – зоологическое лото. Лично я впервые в жизни увидела пусть на картинках экзотических животных, птиц и рыб. Страус – о, какая большая птица! А вот птица-секретарь, зажавшая когтями змею! А кенгуру с кенгурёнком, выглядывающим из сумки на животе кенгурихи. Смешно. А вот зубастая страшная акула в море-океане. Я подолгу разглядывала картинки, удивляясь тому, что в неведомом мне мире живут такие звери, рыбы и птицы.

И это было ещё не всё. Мальчишки пришли в восторг от мотоциклиста, которого надо было завести ключиком, после чего он ездил по комнате на мотоцикле, натыкаясь на разные препятствия и падая. Впрочем, эта игрушка «прожила» у нас в действующем виде совсем недолго. Братцы в исследовательском запале быстро сорвали пружинку, мотоциклист перестал заводиться. Герка попытался починить игрушку, для чего раскурочил её окончательно.

В ящике оказался также не сразу понятный для чего картонный цилиндрик, обклеенный пёстрой цветной бумагой. У цилиндрика на одном конце было матовое стекло, на другом – небольшое отверстие. Заглянув в отверстие, я ахнула: как красиво! Мама пояснила, что это калейдоскоп, его надо поворачивать, и тогда узоры будут меняться. Ну просто волшебный сон! Я не понимала, почему узоры меняются и никогда не повторяются, всё время разные. Герка предложил разобрать калейдоскоп и посмотреть, что у него внутри. Я бурно запротестовала, а в дальнейшем стала калейдоскоп припрятывать под подушку, чтобы братья и его не раскурочили, как мотоциклиста. Но ведь нашли! И, конечно, раскурочили. Правда, собрали и заклеили вновь. Волшебная тайна была раскрыта: внутри калейдоскопа, оказывается, находились три длинные полоски зеркала (призма) и насыпаны цветные кусочки стекла. Отражаясь многократно от зеркала, они создавали неповторимый узор.

Сейчас я думаю, что начисто была лишена чувства благодарности ко взрослым, от которых я получала что-то хорошее. Я принимала их знаки внимания как обычное, и теперь лишь запоздало благодарю в душе всех – и академика Гинзбурга, и всех односельчан, которые, принимая меня, были так снисходительны к моему детскому возрасту, готовые всегда оказать мне помощь и своё благорасположение.

Напротив нашего дома жили Карташовы, или Карташи, как звали их мои родители. Очень дружная семья: дед с бабкой, дядя Коля с тётей Маней и учившаяся в городе их богоданное единственное дитя – дочка Ниночка, уже в то время молоденькая девушка. Никогда у них не было скандалов, царили благодушие, семейная слаженность и житейская мудрость. Дядя Коля вернулся с фронта – это было счастье. И он мне казался всегда весёлым, любителем незло пошутить и не унывающим. А ведь он иногда жестоко страдал от раны, полученной на войне. Я сама видела, что под лопаткой на спине у него была не затянувшаяся дырка, из которой иногда сочилась какая-то влага. Как он объяснил, от ранения у него образовался свищ. Со смехом говорил, что врачи штопали его, да так и не заштопали, оставили дырку в спине. И когда надо было накосить сена для коровы, никто из односельчан не отказывал ему в помощи. Да и то сказать: покос был всегда делом общим. Выезжали на сенокосные места семьями, косили и убирали траву сообща. Ведь летние, погожие дни надо использовать вовремя. Ненароком налетит туча или зарядит нудный дождь-сеногной. Не зря говорится, что один летний день весь год кормит. Вот и наваливались на работу артельно.

А потом и погулять не грех. Дядя Коля, подвыпив, дурачился и гонял нас, девчонок, по улице, а мы убегали с хохотом от него, потому что шутки у него были ой-ой-ёй! Привяжется к старшим моим подружкам Нине Борониной и Наде Панковой, облапает, говорит, надо, мол, обжать вас, девки, хорошенько, чтобы титьки быстрее росли. Ну, я мала была, вроде лапать ещё нечего, у меня только-только начали выпадать молочные зубы. А дядя Коля с делано серьёзным видом спрашивал меня:

– Ты с баушкой своей спишь?

Не чувствуя подвоха, я киваю головой: сплю, мол, иногда. Бабушка и правда брала меня спать в свою постель, чтобы я быстрее угрелась и заснула. И дядя Коля торжествующе кричал:

– А! Так вот кто тебе зубы выпердил! Не ложись больше спать с баушкой!

Весёлость дяди Коли была кажущейся. По-народному мудрый, он смотрел, как говорится, в корень всего происходящего.

Дядя Коля работал сезонно в старательской артели: золото добывали. Рассказывал:

– Вот я накапываю золото, и все говорят – везёт Карташовым на золото, ну и счастливые они. А то не понимают, что надо знать, где это золото копать. Не вслепую копать, а с умом и не гнаться за лёгкой добычей, золото не любит жадных. Я лет пять копал до войны на Королёвке и при снятии пробы по знаку одному в ковше постепенно добрался до основного золота. Тут нужна стойкость. А когда стали артельно разрабатывать жилу и брать основное золото, при проходке штреков я заметил прожилок толщиной в карандаш, который отпрыском от основной жилы уходил в сторону. Я опробовал его, заметил это место, а другие не захотели ковырять здесь землю вместе со мной, все гнались за большой жилой и большим золотом. Я им показываю, смотрите: в ковше есть золото в прожилке, – а им это не надо. То ли есть золото, то ли нет, а надо тонны земли перекидать. Вскоре меня взяли на фронт, а когда с фронта пришёл, месторождение это было отработано и заброшено.

Стал я копать с одной-то своей после фронта рукой против этого места, где должен быть отпрыск, прокопал два метра и нашёл его, а когда взял 1,5 кг золота, все ахнули и стали говорить, ну и счастливые Карташовы на золото. Тут нужны смекалка и наблюдательность, и не надеяться на случайность. Не приди я с фронта, так бы и лежало золото в земле.

Спустя многие годы мой отец, выйдя на пенсию, не мог отрешиться от мысли, что для страны может сделать ещё много полезного. Ну, например, можно расконсервировать старые шахты, в которых осталось ещё немало золота. Ведь, не имея такой современной техники, как сейчас, скребли, можно сказать, по поверхности, не забираясь в глубины земли. И папка рассудил: зачем ехать за золотом на Север, на мёрзлую Колыму да Чукотку, когда на Урале его осталось немало.

Вторая мысль у папки была такая: надо не только добывать золото, но и облагородить старые выработки, превратив затопленные многочисленные разрезы в зоны отдыха с прудами, зелёными насаждениями для людей. Он самокритично говорил не раз:

– Набезобразили мы на земле! Исковыряли её, матушку, да так и бросили с железом и разным мусором, с гнилыми комариными болотами!

Отец написал об этом в областную газету, съездил в Челябинск в трест «Урал – Золото» и подал две заявки на разработку месторождений. Заявки были приняты с обещанием отправить экспедиции в указанные отцом места. Словом, папкин почин вроде был принят и подхвачен. Но началась горбачёвская перестройка, сопровождавшаяся всеобщей тащиловкой, воровством. И всегда-то люди были плохими хозяевами на нашей земле, а теперь и вовсе наступил беспредел. Однако папка не хотел утихомириться, поехал в Непряхино, в Верхние Караси, чтобы на месте определиться, где и что нужно в первую очередь копать и разведывать. В Карасях, естественно, остановился у Карташовых. Выпили с дядей Колей чекушку за встречу, сидят на лавочке перед домом. Папка развернул перед дядей Колей свой план помощи стране в пополнении золотого запаса. И дядя Коля выдал мудрейшую в своей дальновидности фразу:

– Брось, Андрей, суетиться! Пусть золото лежит в земле, пока народ не поумнеет! А то и золото растащат, нашим внукам в земле ничего не останется!..

Однако вернусь в то время, когда наши семьи жили в добром соседстве.

Мылись мы в бане у Карташей, общались часто. А если надо было приглядеть за нами, детьми, – пожалуйста! Тётя Маня присмотрит. Помню, что мои родители вместе с маленьким Генкой были где-то в отлучке, а бабушка соблазнилась пойти далеко в заповедник за созревшей малиной. Братцев взяла с собой за компанию и для подмоги. Меня в заповедник не брали по моим малым летам, что обижало меня. А ещё я была глуховата. В лесу же нельзя было кричать и звать в полный голос, чтобы не нарваться на объездчика. Запретная зона – нельзя было рвать ягоды в заповеднике. Медведи, обитавшие в лесу, конечно, не спрашивали ни у кого разрешения, и бабушка рассказывала, что однажды, собирая малину, увидела лежащего под кустом здоровущего медведя, который обсасывал ягоды, загребая когтистой лапой стебли малины. Он был так увлечён этим делом, что не обратил внимания на бабушку, а она со страху чуть в трусы не наделала и поспешила удалиться. Но всё же встреча с медведем в заповеднике случалась очень редко, бабы боялись больше объездчика. А он не столько штрафовал, как положено по закону, сколько в воспитательных целях попросту отбирал ягоды.

В общем, бабушка, уходя с моими братцами в лес за малиной, поручила меня тёте Мане. А я была после перенесённого коклюша и ещё приступо-образно кашляла. Почему-то я не захотела идти к Карташовым. Мол, я уже большая, могу играть одна.

Тётя Маня пришла к нам, договорилась с бабушкой обо всём. Бабушка поставила на пол чайник с водой, чтобы во время приступа кашля я могла попить и перебить приступ. И тут мне чего-то стало так жалко себя! Я решила, что могу умереть, поэтому, жалостно глядя на тётю Маню, сказала ей:

– Тётя Маня! Ты уж приходи поскорее, а то я умру и ты не увидишь, как я буду умирать!

И тётя Маня прибегала каждые полчаса. Не заходя в дом, она смотрела в окно из палисадника, видела, что я преспокойно играю, и уходила. Но потом, наигравшись, я заснула прямо на голом полу и перепугала тётю Маню. Она стучала в окно, а я по глухоте своей и крепкому сну не отзывалась. Хорошо, что в деревне дома не запирались на замок. Тётя Маня вбежала в комнату, перенесла меня на кровать и потом просидела с вязанием до возвращения бабушки из леса.