В числе приглашенных на совет в дом начальника горного округа Зелинского был инженер Векшин.

Неспроста, думал он, высокое начальство вызывает к себе, вспомнив недавний разговор со Стасем Павловичем. Николай Иванович тогда проезжал по Малой Немецкой, возвращаясь со старого рудника, где он решал вопросы запасов металлургического сырья.

Обдумывая доклад управителю завода, Векшин неожиданно увидел выходящего из широких дверей Евангелико-Лютеранской церкви Святой Марии поляка на поселении. Тронув за спину кучера, инженер велел остановить повозку.

– Бородач! – радостно воскликнул он, – могу вас, если не возражаете, подбросить!

– Не извольте беспокоиться, пан инженер, мне близко, – ответил поляк, но проворно уселся в роскошную кошевку. – Добры дзень, пан инженер, дзенькую, – и он протянул Николаю Ивановичу руку.

Неплохо овладев русским, он иногда вставлял в речь польские слова, которые стали забываться.

– Мне всегда казалось, – улыбнулся Векшин, – поляки в большинстве своем ревностные католики и, признаться, не ожидал, что вы посещаете протестантскую кирху…

Бородач снял с головы свою мерлушковую шапку, и уж без улыбки проговорил:

– Посмотрите, пан инженер, внимательно гляньте на мой арестантский лоб! Разве на нем написано «католик»?

Прихожане-немцы вовсе не интересуются мной. Как это сказать, они заняты собой и своим богом, – Бородач опасливо кивнул на спину сидящего на облучке кучера с поднятым воротником овчинного тулупа.

– Абсолютно надежен, – тихо проговорил Векшин. – Продолжайте, Стась Павлович.

– Если я с ними рядом, то я не есть чужой. Вы хотели бы сказать, пан инженер, что бы стало со мной, если бы я вдруг разговорился с ними? Они меня воспринимают как глухонемого. В противном случае подмяли бы, обратили в свою веру. Так же как смогли оторвать от католицизма верующих, например, в Дании, Швеции, Исландии и, скажем, в Финляндии… О, матка бозка! Я, пан инженер, – лукаво улыбнулся он, – туда захожу всякий раз после отметки в полиции: видите, господа, я не сбежал, и я полон религиозных воззрений. Вам же доверительно шепну: меня туда влечет органная музыка, то есть воспоминания о моей многострадальной родине. Мой отец прекрасно играл на органе, и я не знаю, жив ли он теперь. А что касается немцев… – глаза Стася затуманились.

– Стась Павлович, дорогой ты мой, о них ты мне можешь не говорить. Я знаю их, немцев, не понаслышке. Здесь их немало, прекрасных оружейников, потомков мастеров из Клингельталя и Золингена, со времен «благословенного» Александра Первого, работающих и ради славы и денег тоже. Многие из них совсем обрусели, смешанные браки с русскими стали нередким явлением…

Обычно, встречаясь, собеседники говорили об охоте, со знанием дела толковали о повадках зверей и пернатых; поляк восхищался умом алтайских лаек, Векшин знакомил приятеля с уральскими дебрями, попутно набрасывая схемы выхода на поверхность различных металлов. Оба страстные охотники, в основном на боровую дичь, они никогда не поднимали руку на крупную – зачем им горы мяса – хотя лоси, косули и даже медведи, казалось, сами лезли на мушку.

При каждой случайной встрече, или проведя ночь у костра, охотники заранее намечали будущие маршруты, предвосхищая блаженство от общения с первозданной природой. Но на этот раз беседа приятелей текла по другому руслу, и какая-то озабоченность общительного Бородача явно мешала ему разговориться.

Николай Модестович, повернув голову, глянул в глаза Стася, решил спросить напрямую.

– Стась Павлович, что же случилось? Ну, отметились вы в полиции, а что же вас тревожит? Понимаю – вспомнилась родина… Но это судьба! Или вас там обидели?

– Выше той обиды, какую мне наносили несколько десятков лет, уже не нанесут, – мрачно проговорил поляк. – То верно – судьба! Семьи у меня нет, и никогда не будет. Судьба свела меня, пан инженер, с вами, с русскими… Я есть маленький человек, я не провидец. Меня теперь беспокоит другое: будет гроза. Страшная гроза! Вызовет она горе и слезы…

– Помилуй бог! Какая может быть гроза среди зимы, в феврале? – удивился Николай Модестович. – Быть может, Стась Павлович, вы произнесли это иносказательно, ведь так?

– Пан инженер, я не мог подобрать нужное слово по-русски, – заволновался Бородач. – Именно – ино-ска-зательно! Поймите меня правильно: Европа уже не первый год охвачена жесточайшим кризисом, вы это-то понимаете? Теперь год одна тысяча девятьсот третий от Рождества Христова – третий год нового столетия. Кризис не миновал России. Ни вам, ни мне тем более, его не остановить…

– К сожалению с вами, Стась Павлович, – перебил его инженер, – я вынужден согласиться. Промышленный Урал, вам доложу, тоже не избежал подобной участи. Закрываются фабрики и заводы в Перми, Екатеринбурге. Безработица и, как следствие, нищета захлестывает многие промышленные города и поселки. Озлобляется народ, ширится неподчинение и непочтение начальствующим лицам. К примеру, при последнем посещении одного из заводов нашего горного округа, на выезде в меня запустили булыжником, – многозначительно закончил Векшин. – Попали в колесо повозки…

– Так-так. Вам-то за что? – удивился Бородач. – То лишь предвестники грозы – всего лишь тучки! Полагаю, пан инженер, гроза скоро начнется, после объявления величайшей пакости, я бы сказал, подлости, которую готовит рабочим администрация горного округа и вашего завода. Не разумею, почему, пан инженер, вы до сего времени или, проше пане, делаете вид… Здоровья вам, пан инженер, большой поклон вашей дочке! – И он ловко спрыгнул при подъеме повозки в гору.

Туманные намеки Бородача не на шутку встревожили горного инженера – настолько, что он не узнал служебного особняка, в котором проживал с дочкой много лет. «Почему я, не последний винтик в чиновничьей машине заводской администрации, занимающий в ней далеко не последнее место, нахожусь в неведении? Или они состряпали эту «пакость», пока я находился в трехдневной командировке… Доверяют ли мне? Вот Бородач, абсолютно никакого отношения к заводу не имеющий, где-то что-то пронюхал, но говорит загадками. Ай да отшельник! Хотелось бы знать, с кем ты связан? Столько лет дружим, – а дружим ли, – ни намека, ни обмолвки…».

У порога Таня бросилась на шею отцу со словами:

– Папа, наконец-то ты соизволил появиться! Раздевайся, станем ужинать. Сейчас подам тебе чистое полотенце. Поспеши, я тебе сообщу новости… Пройди сперва в душевую.

За столом Николай Модестович почувствовал приятную теплоту родного дома и нежную заботу дочери, с облегчением вздохнул. Господи, как хорошо, что он засветло вернулся и, наконец, закончились его мученья: ночевки в каком-то заезжем сарае, лазанья по штольням, тряска и холод в дороге – несмотря на теплый тулуп. А хуже всего заискивающие и угодливые улыбки рудничного начальства…

– Ну-с, Танюша, выкладывай свои новости, – проговорил отец, закусывая кусочком селедки рюмку анисовой.

– Новость первая. Приходил на́рочный. Велено вам, коли сегодня вернетесь, господин инженер, быть в доме горного начальника. – Таня шутливо сморщила нос, – в два часа пополудни завтра. При параде.

– Что за официоз?

– Новость вторая, – продолжила Таня. – Мне Степа Молчанов сегодня сделал предложение!

Вилка выпала из рук Николая Модестовича.

– Какой Степа?

– Ну, папа, какой ты недогадливый. Я тебя с ним знакомила. Ну, помнишь, в Тургояке?

– Который был с шишкой на лбу? – Николай Модестович налил из бутылки рюмку, но пить не стал. Призадумался. Была бы жива мать, думал он, все обстояло бы по-другому. А как же я? Значит, мне прозябать в одиночестве до конца своих дней… Привыкший во всем доверять дочери, он был до крайности обижен, что она не спросила, не посоветовалась. По глазам видно, согласна. Но решил спросить.

– А ты как, дочка?

– Я согласна. Ты что, сомневался?

– Ну что ты нашла в нем, образованная, интеллигентная, родившаяся в столице? Решила связать судьбу с мужланом, не умеющим связать двух-трех слов. И родственники его – бородатые дикари. Скажи мне!

– Ты его совсем не знаешь, папа. Живет он теперь здесь, в Косотурске, работает на заводе…

Николай Модестович вспомнил как когда-то давно просил руки дочери у потомственного морского офицера, и как тот презрительно посмотрел на бедного студента…

А стоит ли вмешиваться в счастье дочери, подумал отец. – Жизнь прожить, не реку переплыть. И спросил:

– И вопрос со свадьбой решили?

– На первую субботу после окончания Великого поста, – радостно ответила Таня и вдруг порывисто обняла отца, приняв его вопрос за благополучное решение. – На днях здесь будет его мать, Пелагея Петровна. Она все решит… И все обсудим…

Весь в орденах, сверкающий начальник горного округа долго и нудно распространялся о трудностях заводов с добычей сырья, об удорожании плавок, текучести рабочей силы и сбыта готовой продукции.

Среди сидящих на «совете» послышался слабый шумок. «Вот она, прелюдия к грозе», – думал Николай Модестович. Но то, что он услышал дальше, повергло его в шок, в глазах померк белый свет. «Это же фактическое объявление о снижении заработной платы, повод к беспорядкам на заводах!» Николай Модестович в волнении закрыл глаза, а когда вперился взглядом в серебряный эполет окружного начальника, то почувствовал легкое движение в зале – секретарь начальника раздавал для ознакомления пахнущие типографской краской новые расчетные книжки, а к ним – пояснительный текст. То был новый фабричный закон.

Опасаясь открыто провести снижение заработной платы и отмену мизерных формальных прав, которыми пользовались рабочие, администрация пошла на хитрость: штраф за прогул. За то, что заболел, и не смог дойти до врача. Штраф за то, что не так посмотрел на начальника, штраф за мельчайшую провинность. Отмена восьмичасового рабочего дня. За ропот и обсуждение распоряжений – тюрьма.

Начальник горного округа обратился ко всем присутствующим:

– Извольте, господа, довести. Всем!

В Косотурске стало неспокойно.

Шестого марта после заводского гудка рабочие большого прокатного цеха не начали работу. Собравшись у входа в цех, они послали делегацию к управителю завода с заявлением: если администрация не оставит им старых условий и не отменит новых расчетных книжек, то через четыре дня они объявят забастовку. Ждали день, другой, но ответа не последовало. Ночью были арестованы рабочие-делегаты Иван Филимошкин, плотный и кряжистый прокатчик, и высокий, с бородой лопатой, спокойный и рассудительный Федор Симонов.

Возмущенные произволом рабочие большой толпой направились к дому жандармского офицера Болгова с требованием освободить делегатов. Ротмистр не вышел к рабочим. Гудящая толпа направилась к уездному исправнику. Но путь им был перекрыт полицейскими.

Во вторник 11 марта забастовал весь завод. В Петербург полетела телеграмма министру земледелия и государственных имуществ, под чьим ведением находились казенные заводы.

Уфимскому генерал-губернатору Богдановичу адъютант прочел телеграмму от министра:

«…Государь крайне озабочен», – сообщала столица, – «событиями на казенном Уральском заводе. Разберитесь, примите меры и доложите… »

У генерал-губернатора заныло левое, когда-то раненное плечо. Не от страха, а от безысходности. Гусар, боевой офицер в прошлом, опаленный порохом на полях сражений в Сербии, был он не из трусливых. Он задумался, сильно надавил на карандаш, тот с треском сломался. Понимал: «разобраться» – значит приказать стрелять в безоружную толпу. Но как быть! А честь мундира, а достоинство русского офицера? Ему, старому служаке, генералу, навязывают, вернее – приказывают выполнять функции, свойственные жандармам. Дослужился!

Богданович провел батистовым платком , зажатым в руке, по вспотевшему лбу, приказал готовить поезд и раздумался. Вспомнилось, как однажды он сидел в московском ресторане с Великим князем Сергеем Александровичем – дядей царя. Сидели долго, пересказывали светские сплетни, о жизни в Европе, об эпохе правления его отца, Александра Третьего, об остатках крепостничества в России. Оба собеседника обратили внимание, как два подвыпивших купца бесцеремонно толкнули вошедшего в зал офицера, и даже не извинились. Родственник царя задумчиво проговорил:

– А знаешь, генерал, царица – эта высокая и сухая вобла с красивым и злым лицом – как-то сказала моему монаршему племяннику: «Они, эти свиньи, должны научиться бояться тебя…» Она, пожалуй, права, – проговорил великий князь, провожая взглядом уходивших купцов.

Генерал-губернатор справился у адъютанта о готовности поезда. Долго не докладывали. Наконец, к середине дня доложили. Он просил узнать, какое время понадобится на дорогу. Доложили: не менее десяти часов. Дорога сложная – подъемы и спуски… Губернатор потерял терпение и побагровел – вернусь, с виновников шкуры спущу – велел перенести поездку на шесть часов утра.

В утренних сумерках застучали колеса паровоза и вагонов. Впереди – дрезина с охраной. В центре – вагон с губернатором, адъютантом и секретарем. В задних вагонах полубатальон солдат, теплушка с полевой кухней и провизией.

На станцию Косотурск поезд прибыл к вечеру. На перроне низкого серого вокзала выстроилась толпа заискивающих холуев с хлебом-солью. «Дармоеды, мать вашу», – подумал он и, картинно улыбнувшись, отщипнул от каравая. – «Теперь в пору бы рюмку коньяка да на спину горчишники».

Губернатор сел в коляску – к его приезду дорогу от вокзала выскребли до земли – на санях не проедешь. Еще с плотины в сумеречном свете он заметил большую толпу возле дома горного начальника. Охрана мигом организовала живой коридор для прохода. Не глядя на застывшие в ожидании мрачные лица рабочих, шагнул к лестнице, где его встречал окружной начальник.

– Ваше превосходительство…

– Не надо рапорта, ты все же генерал, – властно перебил губернатор. – Сам вижу, Зосима Петрович. Передайте им, – в лексиконе Богдановича отсутствовало слово рабочий, – передайте им, завтра поутру во всем разберусь, – и шагнул по высокой мраморной лестнице. В просторном зале, заполненном людьми, буркнул с солдатской прямотой и непосредственностью:

– Никак на свадьбу гостей собрал, Зосима Петрович, даже на стол накрыл… Вот и станут они вместо дела глаза пялить, наклейки на бутылках читая…

– С вашего созволенья, – нашелся Зосима Петрович, – здесь присутствуют высшие чины управления и главные инженеры производства, начальники цехов, мастера, ротмистр корпуса жандармов, уездный исправник.

Богданович поморщился, будто проглотил ложку хрена, и тихо произнес:

– Удали́ мастеров и мелкую шушеру. На хрена они нам? Жаль, не вижу здесь старшего воинского начальника. Знай: армия – сила! Вызови срочно!

Прибыл полковник Поливанов, отдышавшись на верхних ступенях мраморной лестницы. Четко доложил генерал-губернатору, что роты из вверенного ему расквартированного в городе Мокшанского полка им лично сосредоточены в караулах на территории завода.

– Верное и своевременное решение, Сергей Афанасьевич, – похвалил тот командира полка, – но я бы посоветовал еще вот что: остальных да мою роту с утра привести в полную боеготовность на площади, скажем, возле Свято-Троицкого собора. Ну, а теперь я хочу заслушать обстановку, после того как все вышеназванные перейдут в другое, подходящее помещение… Надеюсь, отыщется таковое, Зосима Петрович?

Перешли в биллиардную. Стол с зеленым сукном подвинули к стене, расставили стулья, кресла.

– Первым докладываете вы, Витовт Александрович, – Богданович, дружески глянул на управителя завода. – Затем будет дано слово жандармскому офицеру. Ну, что вы, Аркадий Аркадьевич, устроились в углу? – бросил он упрек ротмистру Болгову. – Поставьте стул ближе ко мне. Господин уездный начальник, вам бы я посоветовал быть, – генерал на мгновение задумался, – быть в гуще событий… Мало ли что, на подчиненных надейся, а сам не плошай… Так вот, выводы из обстановки сделаю я. С вами посоветуясь…

– Господин генерал-губернатор, господа, – начал докладывать Витовт Александрович, – по распоряжению горного департамента нами сегодня вводятся новые расчетные книжки, в коих фабулой и главным содержанием, ваше превосходительство, является лишь повышенное внимание укреплению дисциплины, порядка, а также повышению квалификации всех специалистов в целом. Данное важное, я бы подчеркнул, актуальное сегодня мероприятие имеет вполне юридическую форму, то есть законодательную, и оспаривать её никому не позволительно. Не желающих этого мы можем рассчитать немедленно, но раскачивать всякими забастовками никому не позволительно. Имею ввиду государственный строй.

– Закон – есть закон! – перебил его губернатор. – Но почему бузят эти… как их, рабочие? Насколько я понимаю, заводы казенные, военные. По какому праву бузотеры нарушают военные порядки? Сколь много лет заводы находятся в казне?

– С одна тысяча восемьсот одиннадцатого года, – ответил управитель.

– Как же так, за сто почти лет вы их сумели распустить разными поблажками, как шаловливых детей, не приучили к воинскому порядку! Ваше попустительство стало предметом озабоченности государя, правительства. Надобно было их пороть, воспитывать шпицрутенами, шомполами! Смею выразить вам, Витовт Александрович, свое неудовольствие вашей мягкотелостью! Вы же управляете не институтом благородных девиц…

С места поднялся Болгов, ротмистр отдельного корпуса жандармов, сверкнув серебряными аксельбантами.

– Прошу слова, ваше превосходительство.

– Слушаем вас, Аркадий Аркадьевич, – остывая от гнева, проговорил губернатор.

Оправив голубой, ладно скроенный мундир, откашлявшись в кулак, ротмистр заговорил:

– Господа, я не желаю вас утомлять цифрами и фактами, о коих вы наверняка осведомлены, но скажу прямо: бунтарские настроения среди так называемого пролетариата у нас в России не новы, и они настораживают. Наши титанические усилия в повороте смуты от экономической к смуте политической – хотя для государства обе безусловно вредны, – пока что должных результатов не принесли. Сами подумайте: ростовская стачка ноября прошлого года, где зафиксировано до тридцати тысяч смутьянов; всеобщая стачка на Юге России, то есть в Баку, Батуме, Одессе, Киеве, Екатеринославле охватила, вы только представьте себе! – в общей сложности двести тысяч человек. Теперь вот у нас, на Урале… – Болгов выдернул из кармана брюк цветастый платок, провел им по вспотевшему лбу и быстро убрал. – Полагаю, начинается серьезный рецидив, от неповиновения властям до расшатывания всего государственного строя. Возглавляющие толпу социал-демократические руководители серьезно и настойчиво внедряют свою еврейско-крамольную идеологию в промышленные районы страны.

Генерал-губернатор больше не слушал известных ему прописных истин. Доигрались, подумал он о жандармерии. Пошли на поводу у этого выскочки-фанатика начальника Московского охранного отделения Зубатова. До чего додумался, придумал социальный эксперимент – «полицейский социализм». И надо же, сам с пеленок народоволец, сумел увлечь своей утопией Великого князя Сергея Александровича. Мол, отвлечем чернь от политической борьбы. Но у социал-демократов верхушка с мозгами, не дураки. Они быстро раскусили жандармские игрушки, а вдохновитель «полицейского социализма» загремел с кресла в Белокаменной в заштатный Владимир. Теперь же не в силах сами справиться, призывают на помощь армию…

Разумеется, губернатор вслух своих мыслей высказать не мог. Он знал, в жандармерии быстро состряпают донос, они на эти дела мастаки, а их шеф вхож к государю…

Окончив доклад, ротмистр звякнул шпорами.

– Благодарю вас, Аркадий Аркадьевич за столь содержательный доклад, – любезно проговорил губернатор. – Детали предстоящей работы мы с вами, полагаю, обсудим за ужином, – он посмотрел на начальника горного округа и щелкнул крышкой массивных серебряных часов. – Время уже позднее, и все проголодались. Угощайте, хозяева…

Ужин затянулся до самого утра.

13 марта, едва забрезжил серый рассвет, над заводом завыл гудок. Его зовущий голос поднялся ввысь. Эхом оттолкнулся от склона Косотур-горы, понесся к вершинам скалистой Уреньги, был слышен в халупах Демидовки, Татарки и Ветлуге. Ревел долго и настойчиво. Кто-то из рабочих пробрался к паровой машине, протянув веревку от рукоятки к переплету рамы на потолке. Солдаты носились по цеху, отыскивая ревущий источник и, наконец, обрезали веревку.

Толпы рабочих шли к арсеналу, накапливались у парадного подъезда дома горного начальника. Напротив собора застыли серые шеренги солдат в каких-то десятках саженей от рабочих. На правом фланге черной формой выделялся оркестр. Над Главным уральским хребтом на несколько мгновений выглянули косые лучи солнца, и тут же скрылись за серой мглой изморози. Было зябко. По лестнице торопливо шмыгнул в сутане его преосвященство, настоятель собора отец Андроний. Он осенил сидящих в зале крестным знамением, благословил их о начале переговоров, «чтобы мир, согласие и спокойствие воцарились. Все мы дети нашего Спасителя».

– Чо енто оне солдат выстроили? Никак, постращать нас надумали, – проговорил кто-то из толпы.

– Буку кажут, как малым ребятишкам…

– Покажут тебе буку, глянь, с ружьями. Как пугнут – будет нам бука…

– Не посмеют, не приведи господь! Не турки же мы…

– Ты не видал Геншу со Степаном?

– Где уж тут их узришь, народу столь… Давай, айда помаленьку пробираться ближе. Шибко интересно послушать толковищу, о чем будет вести, когда выйдет губернатор.

– Ну да! Выйдет – жди! Он с балкона с нами толковать станет. Видишь, начальники на ём собрались, в шубах все.

В ожидании начальства терпение многих иссякло, согреваясь, стучали ногами по земле.

– Давай губернатора! – крикнул кто-то.

– Пускай выходит, потолкуем!

Голос с балкона ответил:

– Чай пьют…

Из толпы раздалось:

– Опохмеляется! Принести огуречного рассолу? Видали, как возы с вином выгружали…

Через четверть часа на балконе, блистая наградами, появился генерал. Толпа присмирела. Облокотившись на перила, он проговорил:

– Шуметь не надо! Я приехал к вам разобраться во всех безобразиях. Забастовку прекратить!

Рабочие загудели, зашевелились.

– Выпусти наших делегатов!

– Не принимаем новых расчетных книжек! От штрафов все подохнем с голоду…

Шум, гам, ничего не понять. Кричали, перебивая друг друга. Генерал решил спуститься вниз, поговорить по душам с бузотерами. В шинели, наброшенной на плечи, без шапки, он появился перед рабочими.

– Господа! – обратился он снова к чуть притихшей толпе, – вы толковые, вижу, ребята, а орете словно бабы на базаре. – Кто-то подал ему в руки прошение стачечного комитета об отмене новых условий труда, об установлении восьмичасового дня, об освобождении делегатов…

Губернатор сверху вниз пробежал глазами пункты прошения: требуем…, требуем…, требуем…

– Я прибыл к вам не требования разбирать, а помочь навести здесь порядок и дисциплину! Нет там пункта с требованием штаны вам отдать? – лицо генерала побагровело. Среди рабочих раздался дружный хохот. – Работать надо, а не бузить. Вы третий день бездельничаете, а кто вам за это заплатит? – Он положил листок в карман и продолжал:

– Надо спокойно все обсудить, а для этого повремените малость, выходите на работу и дело закончим законным порядком…

– Чего временить? – вдруг колыхнулась толпа. – Расчетные книжки выдали, в конторе на счетах барыши считают…

– Тебе, генерал, времени не хватило? Цельная ночь была…

– Ну да, придумал. Так тебе и поверят, они всю ноченьку винище жрали. Спросим у Пахома – он в ресторации служит, – сколь возов выгружали.

– Оно и видно: в такое пузо надо лить без конца! – к генералу пробирался прокатчик с загорелым лицом и большими кулачищами, привыкшими ворочать с помощью клещей раскаленные болванки.

– Мужики, айда-те, сунем генерала под валки и прокатаем на лист поросятины…

Губернатор обеими руками уперся в грудь прокатчика, пытаясь оттолкнуть. Но куда там! Тот схватил его за грудки, раздался треск оторванного лацкана мундира, звякнула об пол медаль. Из-за спины Богдановича подскочила охрана. Удар прикладом пришелся по лицу, прокатчик, обливаясь кровью, упал. Охранники ощерились штыками, ограждая губернатора от разъяренных рабочих. Отчаянно матерясь, Богданович вбежал по лестнице.

– Бунт! – кричал он. – Распустили сволочей, ну, я вам покажу! – подойдя к столу, налил полный стакан коньяка и без задержки выпил. – Шантрапа! – орал он.

Адъютант стягивал с него испорченный мундир, потом принес объемистый баул, вынул оттуда сменный, и принялся отвинчивать ордена.

Генерал сидел в белой рубашке. Начальник охраны застегивал на тугом животе замок подтяжек. Он обернулся к охраннику:

– Так-то ты, сволочь, оберегаешь государственное лицо. Пошел вон! Эта горилла меня чуть не задушила… Позовите Поливанова. – Глаза генерала были налиты кровью, побелевшие толстые губы тряслись от гнева.

– Слушаю, ваше превосходительство, – перед ним стоял полковник Поливанов.

– Сергей Афанасьевич, извольте мигом спуститься к подчиненным. Знайте: они должны научиться бо-ять-ся нас! Вы поняли? Выполняйте, полковник. Жребий брошен…

Поливанов оцепенел. Глянув на искаженное яростью лицо Богдановича, не осмелился ни возразить, ни выказать неповиновение. Он торопливо бросился к лестнице. За ним спешил ротмистр Болгов.

Будто на ватных ногах Поливанов подошел к серым шеренгам солдат и приказал капельмейстеру играть сигнал к бою.

– Ребятушки, – обратился он к солдатам, поглядывая на балкон и теша себя надеждой, что белый платок не мелькнет, – перед вами бунтующая чернь. – Полковник переждал, когда сигнал горна на высокой ноте затихнет, проглотил застрявший в горле комок и продолжал:

– Бунтующая чернь посягнула на наши устои, на правительство, царя и отечество. С нами бог. Заряжай! – и круто повернувшись, шагнул на правый фланг.

Клацнули затворы винтовок, досылая патроны. Окрепшим голосом, зная, что уж ничего изменить нельзя, полковник скомандовал:

– По государственным преступникам, залпами пли!

Несметное число галок, гнездившихся на колокольне и под сводами золотых куполов собора, будто подброшенная кем-то куча грязи, ринулась с гвалтом вверх. Пометавшись у серых облаков, стая успокоилась и плавно начала опускаться. Но после повторного залпа снова поднялась и опустилась, а после третьего – растаяла за скалистыми увалами Уреньги.

Падали люди, убитые и раненые. Сначала недоумевая, затем на мгновение оцепенев от ужаса, толпа дрогнула; поняв неотвратимость происходящего, в страхе за собственную жизнь, люди бросились врассыпную, кто куда! Бежали по Большой Славянской, в сторону Малой, по плотине, и к заснеженному льду Айского пруда.

Инженер Векшин вместе со многими тоже оказался на балконе и невольно оказался свидетелем кровавой бойни. С полотняно-белым лицом, вцепившись голыми руками в обитые деревом перила балкона, как помешанный, шептал он бескровными губами: «вот и гроза, гроза!» Он не видел того, как полковник Поливанов вернулся в банкетный зал и приткнулся на край дивана, отрешенно глядя поверх голов стоящих на балконе чиновников.

Лощеный официант подал офицеру наполненную рюмку. Тот рванул ворот шинели и отвел рукой выпивку.

– Квасу мне. Холодного, – тихо произнес Поливанов. К нему нетвердой походкой приблизился генерал, но четко и громко, чтобы все слышали, произнес:

– Полковник, благодарю за службу! Вы честно выполнили свой долг, и будете представлены к награде!

Полковник привстал с дивана. Подняться во весь рост у него не было сил.

– Какой долг? Я не присягал стрелять в безоружных людей…

Генерал-губернатор резко ответил:

– Не забывайтесь, полковник! Вы стреляли в государственных преступников, во врагов внутренних, – отыскав глазами адъютанта, тихо приказал: – Передайте по команде: пусть подают мой поезд на заводскую ветку. Через час уезжаем. И ещё: бывший начальник охраны пусть добирается самостоятельно. Хоть пешком! Поручик Седых возглавит охрану.

Богданович слово сдержал. Через некоторое время на груди полковника Поливанова заблестела звезда ордена Святой Анны, всякий раз напоминая ему о тяжком преступлении. А потом Мокшанский полк будет брошен на русско-японскую войну. В тяжелейших боях под Мукденом командир полка не станет прятаться за спины солдат и, будучи тяжело раненным, попросит однополчан похоронить его рядом с братской могилой рабочих, расстрелянных им при выполнении приказа…

В те тяжелые и позорные для командования Русской армии дни скромный капельмейстер полка Илья Шатров воодушевлял солдат в жестоких схватках игрой своего оркестра, а иногда менял дирижерскую палочку на винтовку. Вернувшись домой, он написал скорбный вальс «Мокшанский полк на сопках Манчжурии», прозвучавший впервые в театре Екатеринбурга.

Николая Модестовича из оцепенения вывело движение на площади. Перешагивая через убитых и раненных, вместе с окружным начальником и управителем завода, в сопровождении личной охраны, уфимский генерал-губернатор проследовал мимо арсенала в завод, к запасной ветке, где стоял специальный поезд. Возле ступенек распрощались.

– Продолжайте начатое, – проговорил генерал, – они теперь боятся вас, Зосима Петрович!

Не прошло и двух месяцев, как в мае в уфимском саду шестью выстрелами из револьвера генерал-губернатор был убит рабочим-народником Дулебовым…

Фактически брошенные властями, все как по команде, молча начали покидать дом горного начальника. Потрясенные случившимся, ожидающие заслуженного возмездия, чувствуя свою вину, ещё недавно важные и надутые, они молча, почти бегом удалялись от площади – экипажей не вызывали – к центру города.

Николай Модестович вышел вместе с ними, но домой не пошел. А по площади по чьей-то команде хмурые музыканты собирали убитых. За руки и за ноги они волокли их в проем распахнутых ворот арсенала и во дворе, как дрова, складывали их на снег.

Посреди торопливой суеты внимание инженера привлекла одиноко стоящая детская фигурка. Он бросился к ребенку.

Одновременно с противоположной стороны спешили две мужские фигуры, полузасыпанные снегом – недавно прошел сильный кратковременный снегопад. Близь ребенка фигуры встретились с Николаем Модестовичем – то были Степан с другом Геннадием. Молча поздоровались.

– Глянь-ка, мальчонка, – изумленно проговорил Степан, разглядывая крохотный свёрток, состоящий из тулупчика, закрывающего обувку, и шали на голове, концы которой были пропущены под мышками и завязаны на спине.

– Вроде бы девчушка, – возразил друг Степана. – Не зацепило ли её? Крови как будто не видно, но озябла совсем.

– Как тебя зовут? – спросил Векшин, и узнал своего будущего зятя. Ребенок заплакал.

– Меня Стюркой зовут. К тятьке хочу!

Геннадий расстегнул полушубок, присел на корточки, прижал девочку к своей груди.

– Не плачь, Настенька, найдется твой тятька, а мамка где?

– Тятька вон лежит. Спит. Мамка дома, хворая…

– Вы, молодежь, откуда взялись? – спросил Николай Модестович, оглядывая площадь, на которую въезжала лошадь, запряженная в сани-розвальни.

– Не пробились мы к крыльцу. Возле стены Арсенала стояли. А как стрелять начали – жуть взяла, – ответил Степан.

– Любого возьмет, тут и в штаны наложишь, – мрачно сказал Геннадий. – По живым ведь…

Степан с Николаем Модестовичем подошли к распростертому на земле мужчине. Инженер приложил ухо к его груди.

– Чуть стучит, вроде живой. Крови-то, крови! Вся штанина мокрая… – он велел вознице остановиться. Тот не сопротивлялся, увидев человека в форме горного инженера. Перекрестившись на кресты собора, он со слезами на глазах спрашивал:

– Это чё такое, барин, чё такое? Почто Он не схватил их за руку, не остановил?

– Помоги стрелянного на сани погрузить, – грубо произнес Степан, – а то пока лясы точим, он может окочуриться. Он-то всё видит, да не скоро скажет! Но скажет…

– Надо срочно его доставить в заводской госпиталь, – попросил инженер, – я провожу.

– Господи, наш енто парень! – воскликнул возница, признав раненого. – Мы с ним, Иваном-то Липовым, вместе робили на обрубке литья, пока мне ногу не зацепило. Надо бы ребетенка к матери…

– А куда отправить-то? – спросили парни.

– Видишь, избенки притулились к Косотур-горе, за угольным складом? Улочка в един ряд. Третья от угла стало быть… Довезти бы Ивана. Ну, давай, родимая, – тронул возница пегую лошадь. – Знать бы, где упасть – сенца подбросил…

Парни без труда отыскали улочку на правом берегу реки Ай. По пути разговаривая с Настенькой, узнали, что её «тятька на заводе железки рубит, а мамка скоро братика купит». Наконец она, намаявшись, уснула.

Несли её попеременно – то один, то другой – эх, санки бы! – девочка хоть и невелика, но одежка на ней зимняя – кое-что весит.

Подошли, как рассказывал возница, к третьему от угла аккуратному бревенчатому флигельку. Ставни покрашены охрой. У распахнутых ворот – женщина, на лице пятна, будто от загара, лет тридцати, в плюшевой темной жакетке и полушалке на голове. Подойдя к ней, тревожно смотрящей в начало улицы, Степан опустил Настеньку на ноги. Та бросилась к матери с криком «мама-мама» и, запутавшись ногами в тулупчике, упала и заплакала. Мать радостно запричитала, помогла ей подняться, хотела взять на руки, но не смогла, мешал слишком выпяченный живот. Спросила ребят:

– Где вы её подобрали?

– Сразу и не скажешь, – не ожидая вопроса, проговорил Степан.

Чуя неладное, мать спросила у дочки:

– Стюрка, тятенька где?

– Там, – неопределенно качнула головой девочка. – Спит…

– Нет, вовсе не спит, – возразил Геннадий. Ему хотелось пояснить, рассказать о страшной беде, случившейся на площади, но мать девочки, измученная ожиданием и тревогой за родных, неожиданно разразилась громкой бранью в адрес мужа:

– Паскуда, лихоманка его забери! Наклюкался и завалился – ему трава не расти! – Она зарыдала. – Ребенок с утра не жрамши, я извелась вся, дожидаючи. Варнак, как встренется с дружками-зимогорами, так монопольку жрать… Айда, доченька, в избу, покормлю тебя.

Обескураженные парни робко вошли в избу. Закрывая дверь, Геннадий грубо сказал хозяйке:

– Ты чё разоралась? Лопнешь от злости и выкидаша уронишь. Ты, тетка, сперва выслушай.

– Нашел тетку, племяш сопливый…

– Вот баба, слово молвить не дает, – проговорил раздраженно Степан. – Её мужик в больнице, она его костерит почем зря. Никак наговориться не может…

– Как в больнице? Что с ним стряслось, зарезали? Шаромыг-то в городе столь развелось, – она закрыла глаза ладонью, её трясло.

В это время Настенька деловито наливала из кружки в глиняную чашку молоко. Степан спросил у девочки:

– Как твою мамку зовут?

– Малуся, – ответила она.

А Геннадий проговорил, зачерпнув из кадушки ковшом холодной воды:

– Не зарезали. В его стреляли… Там, на площади многих постреляли…

Марья глухо охнула и медленно сползла с лавки на пол. Потом завыла протяжно и громко по-бабьи, как плачут по покойнику:

– Родимый ты мой! Да на кого ты меня оставил? Да как буду теперь жить с малыми детушками? Прости мою душу грешную да непутевую. Оговорила тебя я, ославила…

В избу торопливо вошла, услышав вой и шум, соседка. Увидев, как два парня приводят в чувство Марью, перекрестилась на икону в углу, коротко спросила:

– Чё у вас тут, помер кто? – и пройдя к посудной полке, что над залавком, быстро отыскала на ней бутылку с нашатырем. Склонилась над Марьей подставила горлышко к одной, затем к другой ноздре. Марья вздрогнула и открыла глаза. – Слава тебе, очухалась. Кто вы такие, молодежь? – спросила у парней.

Ребята наперебой стали рассказывать о том, что случилось на площади. О том, как нашли Настеньку возле отца. Он живой и только ранетый. Вроде в ногу. Его повезли на санях в заводской госпиталь.– Ну как же, ему там радёшеньки, – засомневалась соседка, – там одних начальничков принимают…

– Примут. Важный инженер с завода с ним поехал.

– Ну дай-то Бог, дай Бог !

Чуть успокоившись, Марья, держась за лавку, встала на ноги. Медленно бредя по избе, начала что-то укладывать в корзинку.

– Гляньте на неё, собралась куды-то, возмутилась вдруг соседка. – Рехнулась вовсе! Бабе надо вот-вот рожать, а она на ночь глядя шанежки в корзинку собрала. Ну, тяжело ему, больно. А знаешь, где он лежит, и кто тебя пустит? Настеньку на кого оставляешь, она такое перенесла. Не пу-ущу тебя никуда!

Соседку поддержали ребята.

– Ты, Марья, не дури! Не резон тебе никуда ходить. Утром всё разузнаем и к тебе заглянем.

Они, распрощавшись, ушли.

В пятницу прибыл из Кундравинской станицы полуэскадрон казаков. Хватали на улицах без разбору людей и отводили в жандармерию. Город притих и опустел. Находились смельчаки, озирались и торопливо бежали в лавки за продуктами, запасались монополькой для поминок, общались со знакомыми и родственниками. Обсуждали, со слезами на глазах, жуткое событие. По городу с необычайной быстротой понеслись слухи. Одни говорили, что убили больше шестидесяти рабочих, и несколько сотен было ранено. Другие говорили, что раненых добивали полицейские, а третьи – убитых топили в проруби… Те, кто не дождался дома кормильцев, были в полном неведении. А к заводу не пройдешь…

В тот страшный день Степан с Геннадием, покинув Заайскую, пересекли дорогу, что вела на Береговую Ветлугу, и спустились на лед пруда. Пробираясь по глубокому снегу, вышли на торную тропку, и глухими переулками пробрались в Демидовку. Редкое окно в домах светилось, хотя темнота наступила недавно. Преодолевая тягостное молчание, Степан тихо сказал:

– Огонь вздули. Не бойся…

– Слуги сатаны, должно, там живут, вот и не трусят, – ответил Геннадий.

В доме Сафрона Савельича – дяди Геннадия, у которого квартировали друзья, они к обоюдному огорчению застали только Касьяна и тетку Ульяну. На осторожный стук Касьян отпер им дверь и бросился тискать пришедших.

– Живы? А мы уж не знали, что подумать, – Касьян заплакал. – Тут днем заходил один, поведал нам о беде на площади. Жутко стало мне: тебя, Генша, нету, Степана – нету, Савельича с утра нету, тетка Ульяна слегла, а мне хоть в прорубь, в бучило…

– Нету дяди Софрона? – с тревогой спросил Геннадий.

– Нету цельный день, – сквозь рыдания ответил Касьян.

Степан с Геннадием заговорщически переглянулись.

– Значит, в больнице он, – неуверенно проговорил Степан, обманывая себя и братьев. Подошли к тетке Ульяне, пытаясь успокоить её.

В пятницу в три часа по полудни глава Городской управы приехал домой к Управителю завода. Время не ждало, и Марк Осипович, усевшись в кресло, без лишних предисловий «взял быка за рога».

– Витовт Александрович, у нас с вами в запасе только одна ночь. По христианским канонам, – мы же не басурмане какие – усопших полагается завтра предать земле.

– Живые ни канонов, ни законов не соблюли, так какие каноны, с вашего позволения, мы должны соблюдать? – возразил управитель завода.

– Господь с вами, Витовт Александрович, город парализован. Чего мы ждем? Ждем, когда рабочие оправятся от потрясения и разнесут нас вместе с заводом в пух и прах? Боюсь, чтобы не возникла новая пугачевщина…

– Обижаете, Марк Осипович, – перебил, наливая в рюмки коньяк, управитель завода.

– Подобные мысли одолевают и меня. Хотелось посоветоваться с Зосимой Петровичем, но сказали «нет дома». Скорее всего, по округу поехал. Есть данные, на остальных заводах в округе не все спокойно… – мрачно заключил управитель завода. – Губернатор ускакал – с него взятки гладки, а Зосима Петрович переживает. Он человек душевный и деликатный. Нашему рабочему палка нужна, но её, как видно, перегнули…

– Не согнут, так сломают – это по-русски. Скажите, сколько сломали, – спросил глава Управы.

– Шестьдесят девять душ, – неистово крестясь, грустно ответил управитель завода, – да раненых сотни за полторы. Всех еще не учли – возможно, по избам прячутся… По больницам и баракам – проще выявить… Сможете вы, Марк Осипович, в течение часа собрать Городскую Управу?

– Попытаюсь, но необходимо снять оцепление в Косотурске, кроме завода и Арсенала, разумеется…

– Я это и имел в виду. С помощью городских властей и администрации завода, не разводя проволочек и дебатов, решить все, что связано с похоронами. Нужно успокоить людей, показать нашу заботу о них. Сам я немедленно свяжусь с его преосвященством настоятелем Свято-Троицкого собора, и прибуду в Управу. Затем, как говорят военные, по тревоге, вызываю рабочих цехов, и сколачиваем похоронную команду. Ночь длинная, надеюсь, успеем.

В субботу поутру, в день похорон жителей Косотурска разбудил звон главного колокола на звоннице собора. Его размеренный голос звал и надрывал души оскорбленных и униженных людей. Наскоро перекусив, одевшись потеплей, низко склонив головы, изредка переговариваясь, шли к площади.

Скорбел небосвод. Сеял мелкий дождь вперемежку со снегом, словно стыдясь, закрывая не до конца смытые рыжие пятна крови.

На каменной дорожке, ведущей через площадь от дома начальника горного округа к Арсеналу, где на верхнем этаже было заводоуправление, уже стояло около десятка гробов, прикрытых крышками. На крышках – мелом фамилия, имя, отчество, год рождения и последняя дата… А деревянные некрашеные ящики все несли и несли, ставя рядком, головой к пруду, к собору. Шагах в пятидесяти сзади, женщины-работницы, выбирая из кучи зеленые еловые ветки, вязали венки. Тут же лежали охапки искусственных цветов.

Приходящие на площадь родственники и друзья вглядывались в надписи, узнавая, открывали крышки, ставили торчком в ногах. Раздавались разрывающие душу крики, жуткий вой. Священники вокруг размахивали кадилами и нараспев гнусавили «со святыми упокой». Ярмарка плача!

– Почему не отпевают в соборе? – раздавались голоса.

– Они – государственные преступники. Не положено! – коротко отвечал, важно расхаживая средь гробов, вооруженный жандарм.

– Заро́били! Преступники вы, убийцы!

– Разговорчики! Загремишь кандалами!

Вскоре вынесли из ворот и поставили рядом мастера столярного цеха Сафрона Савельича. Касьян приподнял крышку, узнав дядю, навалился грудью, безмолвно застыл. Степан с Геннадием скорым шагом пошли на Демидовку за теткой Ульяной. Вернулись скоро: две незнакомые им женщины попались навстречу, ведя Ульяну под руки. Она заголосила: «Родимый мой! На кого ты меня покинул? Не молчи, скажи…»

Подошёл, низко поклонившись, высокий мужик в крестьянской одежде, в пимах и без шапки. В одной руке он держал большой серебряный восьмиконечный крест, в другой – кадило.

– Глянь-ка, не узнаёшь? – тихо спросил Геннадий Степана.

– Как не признать, – буркнул Степан. – Родимого дядюшку , да не признать? Ни глаз, ни рожи! Вроде бородой зарос, а может, мохом болотным…

Племянника Михаил Поликарпович не узнал, а может быть, не до того было. Он склонился к голове покойного, поцеловав его в лоб.

– Вот и свиделись мы с тобой, Сафрон Савельич! Царствие тебе небесное… Признал аз тебя, мой курносый Сафрон, с золотыми завитками кудрей, теперь седой.. Помнишь, как некогда обучались в Куштумге у старца Никодима… – Осеняя его крестом, нараспев забасил:

– Упокой, господи, души раб своих, всех пострадавших от никониан на всяком месте. Рабам божиим побиенным вечная память трижды ж, – и, положив на грудь Савельича крест, смахнув слезы кулаком, шагнул в толпу, обронив кадило.

Степан с Геннадием, не желая встречаться с родственником, отошли в сторону. Читали на крышках надписи.

– Силаев Петр Васильевич – 46 лет, Дударев Трофим Ильич – 59 лет, Васютин Семен Семенович – 29 лет, Баранов Петр Леонтьевич – 16 лет, Батурин Максим – 13 лет. Господи, – воскликнул Степан, – а этих-то за что?

– Государственные преступники, – с сарказмом буркнул Геннадий и отскочил назад – рослый мужчина из ворот выносил на плече крест, выходя на дорогу, ведущую к кладбищу. Словно по команде, за ним подымали гробы. Широкая темная лента, как река в половодье, медленно двинулась к Сорочьей горе.

Многие сотни людей столпились вокруг свежевырытой ямы. На бугор выброшенной оттуда земли поднялся кто-то, одетый в теплую поддевку. Сдернул с головы картуз, подождал, когда подведут от саней едва стоящих на ногах женщин, начал говорить:

– Друзья мои! Товарищи!

Пусть эта кровь не даёт нам покоя, пока не наступят новые времена, пока не перестанет раздаваться стон и плач на родной земле…

Ему не дали договорить. Полдесятка переодетых жандармов бросились к оратору, пытаясь схватить его. Рабочие загородили его плотной стеной.

– В яму их, сволочей! Живьем! – крикнул кто-то. Напуганные блюстители порядка смешались с толпой.

Спрыгнули вниз несколько рабочих, чтобы разместить, по два в ряд, в последнем ложе погибших. Из-за Косотур-горы донесся далекий заводской гудок – последний гудок павшим товарищам. Над братской могилой рос большой бугор. И вдруг над Сорочьей горой раздался чистый мужской голос:

Вы жертвою пали в борьбе роковой,

Любви беззаветной к народу,

Несколько голосов подпели:

Вы отдали все, что могли, за него

За честь его, жизнь и свободу…

Песня ширилась. К мощным мужским голосам присоединились женские. И, кажется, не нашлось никого, кто бы не знал слов этого похоронного марша, сочиненного безвестным политкаторжанином. Громовым раскатом, во весь голос, со слезами на глазах, люди пели:

Настанет пора и проснется народ

Великий, могучий, свободный!

Прощайте же, братья, вы честно прошли

Ваш доблестный путь благородный!

Персонажи (приложение)

СТЕПАН – высокого роста, в юности с покатыми плечами, глаза черные, нос с крохотной горбинкой. Позже – бородка клином, усы. Брюнет. Длинные ресницы.

ПАНЬКА – мальчишка 10 лет, скуластый, с сивыми вихрами, добродушный.

Его мать – ЛУКЕРЬЯ, ушла в завод. На свадьбе была зарезана товаркой. Отец утонул в озере.

Его дед – ТИМОФЕЙ ДАНИЛОВИЧ, свекор Лукерьи (отца звали Антипом), старик 75 лет, среднего роста, щуплый, реденькая бородка, черная косоворотка, домотканые штаны.

ТАТЬЯНА – учительница, представительница заводской интеллигенции. Темно-русая коса, гибкий хрупкий стан, большие глаза. Добрая открытая улыбка.

ОТЕЦ ТАТЬЯНЫ – НИКОЛАЙ МОДЕСТОВИЧ ВЕКШИН. Живой, многословный, горный инженер-разведчик недр. Быстрая, суетящаяся походка, бородка клином, цепко-зоркие глаза. Помощник главного инженера горного округа.

КЛЮЧИ: Гремучий, Сосновый, Фроськин в Тургояке.

ТЕТКА МАРФА – круглое лицо с двойным подбородком и глазками-щелками; черные усики над верхней губой, хриплый голос. Фигура – мешок в сарафане; вечно жалующаяся на «горемычную жизнь».

ОЛЬГА – ее дочь-подросток.

ЛАВРЕНТИЙ – старший брат Степана.

МАРУСЯ – карие глаза.

АЛЕКСЕЙ ПОЛИКАРПОВИЧ – отец. В плечах сажень, бородища лопатой, с проседью. Горяч, не сдержан, жаден до работы, строг и деловит. Коричневые жилистые руки, жгучие глаза, брови-щетки.

ИГНАТ ХРОМОЙ – дом купил у Генки.

ГЕНКА (Афанасьевич Лепешков) – друг Степана. Острый язык.

КАСЬЯН – брат Генки, младший. Федька, Иннокентий – сверстники Степана.

ФАИНА – горничная Векшиных. Миловидная женщина с раскосыми глазами, из башкир – бакалинка.

ЕГОР – муж Фаины, кучер Векшина. Он же дворник и сторож.

ЛИЗАВЕТА – длинная, но складная, грудастая, с блудливой улыбкой, серые глаза.

МИХАИЛ – дядя Степана. Уставщик и наставник. Кудлатая голова, бородища.

АГАФЬЯ – сожительница Михаила.

СТАСЬ ПАВЛОВИЧ БОРОДАЧ – поляк на поселении, охотник, коллекционер, большой диапазон знаний.

СОНЯ – сестра Степана. Рослая, черноглазая, длинные брови, тонкие нежные пальцы, тугая коса. Погибла в Уфимской тюрьме.

ПЕЛАГЕЯ ПЕТРОВНА – мать Степана с тихим и кротким нравом, но с твердой волей. Незаурядная память, способность к женскому ремеслу. Без запинки знала даты рождения святых угодников, православные праздники, многие молитвы и заговоры, псалмы, кафизмы, поверья и приметы, с вечной печатью забот на лице.

ГРИГОРИЙ, ГРИШКА – сосед-дебил, дурак, 25 лет.

ФЕДОРА – наставница Сони, монашка.

МАТВЕЙ, МАТЮХА САМОЙЛОВ(КВАШНЯ) – сын Михаила, пройдоха.

СТАРЕЦ НИКОДИМ – много начитан, умеющий складно и убедительно говорить. Жиденькая бородка, пытливые серые глаза на продолговатом лице без морщин, удивительная память.

ТЕРЕНТИЙ КАСЬЯН – житель Тургояка.

ФРОСЬКА – кривая на один глаз, просватанная за Спирьку Лузина, а вышла за Игнашку, лесоруба из Куштумги.

ВАРЛААМ – старец из скита – косматый и седой, благословивший Михаила в начетчики.

ДАРЬЮШКА – голубоглазая девушка 16 лет. Лукерья, похожая на Дарьюшку.

КИРИЛЛ ВОЛКОВ – медведеподобный брат Пелагеи Петровны.

ОЛЬГА – его жена, тощая и длинная.

ОТЕЦ ВАРФОЛОМЕЙ – пресвитер единоверческой церкви в Косотурске.

ОТЕЦ СЕРАПИОН – настоятель в Тургоякской Михайлово-Архангельской церкви.

НЮРКА – дурка, лет тридцати, волосы рыжие, пышный зад.

ЛАВРЕНТИЙ – плечист и кряжист, чуть выше Степана, русый (в мать пошел), с усами и бородкой до мочек ушей.

МОТЯ – жена Лаврентия. Высокая, крепкая, под стать мужу. Привлекательное лицо с гладким, высоким лбом. Круглые щеки с ямочками, добрые карие глаза.

МОКЕЙ КРУТОЛАПОВ – сват, отец Моти, 50 лет, бородатый, сосед Михаила, с оспинами на лице. У него 2 брата: Филимон – заика, кулаки по пуду; Александр – тихий, скромный, читает книжки.

АВДОТЬЯ – жена Мокея, говорливая, пышная женщина.

ИЛЬЯ – гармонист. Русоволосый и кудрявый, любитель петь частушки.

КОСТЯ ПЕНЕК – широк в плечах, коротышка, сивый.

ФЕДЬКА – младший брат Пенька, большого роста, могуч, чернявый.

ГРУНЯ – сестра-подросток.

МЕЛЬНИК – Александр Тарелкин с Болотной. Крепыш среднего роста лет 35-37. Мешки под мышку берет, гнет подковы.

ШАЙТАНИХА – бабка, где жил Стась Павлович.

ИГНАТ ХРОМОЙ – купил у Генки дом.

МЫШКИН СЕМЕН ХАРЛАМПЬЕВИЧ – хозяин кабака, мельницы на пруду.

АФОНЬКА – его сын, плюгавенький и остроносый, «Вонючка».

СЕКЛЕТЕЯ – разбитная и рябая родственница жены Мышкина, стряпуха в кабаке.

ДАРЬЯ – посудомойка, вдова.

САФРОН САВЕЛЬИЧ – родственник Генки – дядя по матери, мастер на заводе. Спокойный, уравновешенный. Среднего роста с живинкой в карих глазах, кудрявый блондин.

УЛЬЯНА – его жена – полная, болезненная, рыжеватая, глаза синие. У них временно жили Степан, Генка и Касьян, брат Генки.

СУХАНГУЛОВ НАЗИМ – владелец земли. Старая лиса.

ХАСАН – вожак башкирской молодежи. Рослый, с приятным смуглым лицом, с гибкой фигурой. Черные раскосые глаза остры и наблюдательны. Постоянная улыбка на губах, за которой сила и храбрость. Тонкие усики. Пылкий, необузданный нрав, умение обращаться с необъезженной лошадью. Учился в медресе города Уфы.

ФЕДОР КОСОЙ – у него ранетки росли.

ИВАН КРУТОЛАПОВ – житель Тургояка.

ЗОТОВЫ – соседи заимки Молчановых, работники-поденщики Мышкина. Песенники и плясуны. Петруха среднего роста, чернявый. Принес весть о ранении Степана.

АБДУЛЛА – двоюродный брат Хасана, рябой, с бритой головой. Вожак хулиганствующей молодежи. Ранил Степана. Впоследствии руководитель банды.

СУЛЕЯ – пухлые губы, красиво очерченный рот, яркий румянец на щеках, белые зубы, смуглая , черноволосая. Раненная Абдуллой.

АЛКАДЫР – верзила, плечистый с усиками и бритой головой.

БОГДАНОВИЧ – Уфимский генерал-губернатор. Герой войны в Сербии. Высок, могуч, из гусар. Седые виски, бакенбарды, 53 года.

РОТМИСТР БОЛГОВ АРКАДИЙ АРКАДЬЕВИЧ – подтянут, умен, любитель женщин, позер.

ПОЛКОВНИК ПОЛИВАНОВ СЕРГЕЙ АФАНАСЬЕВИЧ – командир Мокшанского полка.

ЗЕЛИНСКИЙ ЗОСИМА ПЕТРОВИЧ – горный начальник округа.

ГЕРЦ ВИТОВТ АЛЕКСАНДРОВИЧ – управитель (директор) завода.

КЛЮЧИКОВ ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ – уездный исправник.

ИВАН ЛИПОВ – найденный после расстрела рабочий, обрубщик литья.

ЧЕРНЫШОВ МАРК ОСИПОВИЧ – председатель городской Управы.