Контр-адмирал М. В. Озеров

Эскадренный броненосец «Сисой Великий»

Мануил Озеров поступил в 14 лет в Морской кадетский корпус в 1867 г. и на долгих четыре года погрузился в мир муштры, навигацких наук, судовой премудрости, а также музыки и тайн этикета. За всем этим тогда строго следили. По окончании кадетского корпуса в 1871 г. он получил денежную премию в солидную по тем временам сумму в 250 рублей и направлен в Морскую Академию[125], где за два года прошел Академический курс морских наук. По окончании Академии Мануил был сразу определен в элитный 5-ый экипаж[126].

Представители рода Озеровых служили на флоте с первого дня его существования. Уже в первом победоносном сражении при Эзеле принял участие гардемарин Афанасий Озеров. В 1748 он командовал 99-ти пушечным кораблем «Леферм», потом фрегатами «Архангел Михаил» и «Ягудиил». В 1752 был капитаном «Ингерманланда»[127].

В столицу Российской Империи Санкт-Петербург, в Морской кадетский корпус, семнадцатилетний юноша шел по стопам своего отца Василия Адреевича, лейтенанта в отставке, старшего брата Владимира Васильевича[128], дяди Александра Васильевича, губернского предводителя дворянства[129], деда Андрея Афанасьевича[130], дядьев Петра Андреевича[131], Алексея Андреевича[132], Михаила Афанасьевича[133], Якова Афанасьевича.

Дядья были Георгиевскими кавалерами, они воевали с турками в Средиземном море, на Балтике в Эландском, Гогландском, Роченсальмском, Ревельском и Выборгском сражениях, некоторые даже побывали в плену у шведов. Кстати, в послужных списках подавляющего большинства моряков Озеровых до 1861 г. в графе «души крестьянские» и «недвижимое имущество» было указано «не имеет».

И еще надо признать, что при изучении биографий людей, родившихся 170 лет назад и ушедших из жизни более ста лет назад, мы теряем родственные связи по женской линии из-за смены фамилии после выхода замуж. Мне только чудом удалось обнаружить, что М. В. Озеров и по материнской линии был накрепко связан с флотом. Его дед, Василий Васильевич Сполохов в 1803–1806 годах совершил первое в России и седьмое в мире кругосветное путешествие с адмиралом Крузенштерном на корабле «Надежде» будучи младшим штурманом.

В 2012 году из военно-морского архива был получен послужной список Василия Васильевича Сполохова[134], из которого стало ясно, что в Кронштадте у Мануила имелись многочисленные родственники Сполоховы. Конечно, мать Мануила, Евпраксия Васильевна (урожденная Сполохова) рассказывала, какие приключения пришлось пережить ее отцу во время плавания с легендарным Иваном Федоровичем Крузенштерном[135].

Надо отметить, что общими усилиями команды «Надежды» на карты были впервые нанесены географические координаты островов и рифов у юго-западной оконечности острова Кюсю, произведены промеры глубин у порта Нагасаки. Крузенштерн дал этим открытиям русские названия. Конечно, на японских и мировых картах они в дальнейшем не сохранились».

Любопытный факт, что в 1860 г. начальник отряда русских кораблей в Тихом океане (официально он именовался «Экспедицией в китайские и японские воды) капитан 1-го ранга Иван Федорович Лихачев «договорился с властителями нескольких островов к северу от Японии о переходе под российский протекторат». Это, впрочем, очень не понравилось британскому МИДу, и российским судам пришлось покинуть архипелаг. (…) «Злосчастные острова носят название Цусимских…»[136].

Тот пролив, по которому 2-ая Тихоокеанская эскадра пыталась прорваться во Владивосток через сто лет после описанных событий, русские называли проливом Крузенштерна. А в боевой рубке одного из броненосцев в 1905 году стоял внук штурмана Василия Сполохова, капитан 1 ранга Мануил Озеров[137].

Про Василия Сполохова, кроме данных в послужном списке, сохранилось совсем немного информации. Так известно, что в его доме в Кронштадте на улице Галкина снимал комнату известный художник А. П. Боголюбов[138]. И еще в истории остался его брат – Степан.

Степан Васильевич Сполохов воспитывался также в штурманском училище, по окончании которого получил звание штурманского помощника 14-го класса. Перевел с английского языка "Лоцию Каттегата, содержащую описание маяков, промеров, банок и мелей, вместе с планами разных гаваней, проспектов и видов берега" (СПб, 1806, 4°, VIII+66, с 8 листами карт и видов). Книга эта являлась в то время в своем роде единственной и имела значительный успех, тем более, что во введении к ней обстоятельно была изложена история гидрографии Каттегата.

* * *

В 1873 г. М. В. Озеров мичман. 4 октября 1874 был прикомандирован к Морскому училищу, где занимался преподавательской деятельностью. С 3 ноября 1876 по 27 марта 1880 почти 4 года М. В. Озеров исполнял обязанности ревизора плавучей батареи «Не тронь меня».

Уже само название типа корабля говорит о главном его предназначении – артиллерийский огонь. Плавучие батареи, это были первые после одетой в броню канонерской лодки «Опыт» железные корабли: «Первенец», «Не тронь меня», «Кремль» предназначались для разрушения приморских крепостей[139].

1 января 1877 г. получен Орден Святого Станислава III степени – первый орден в иерархии российских орденов, которым полагалось награждать морских офицеров. В 27 лет – первый орден. Надо отметить, что среди семи сохранившихся в нашей семье фотографий М. В. Озерова нет ни одной, на которой он был бы со всеми имевшимися орденами. У многих офицеров МКК выпуска 1871 года, о которых сказано в этой книге, на фотографиях вся грудь украшена крестами, звездами, орденами, медалями.

У М. В. Озерова на всех известных мне изображениях виден только один, высший по иерархии орден – Владимир 3 степени, полученный в 1903 г.[140]

В 1880 г. М. В. Озеров – вахтенный начальник монитора «Ураган». Шестью годами раньше на «Урагане» проходил службу рано умерший Владимир Власов. Почти два года М. В. Озеров с 30 октября 1881 по 20 мая 1883 г. был командиром хозяйственной роты в Кронштадте. В 1882 г. родился его первый сын Василий.

А далее более полутора лет (с 20 мая 1883 г.) Озеров служил на Тихом океане вахтенным начальником полуброненосного фрегата «Минин»[141], первого броненосного корабля русского флота, побывавшего в Тихом океане. "Минин" благополучно возвратился из Тихого океана в Кронштадт. Во время этого почти трехлетнего плавания он прошел 22600 миль под парами и 13000 миль под парусами.

В августе 1883 г. "Минин" под командой капитана 1 ранга Рейнгольда Андреевича Гренквиста[142] вновь отправили в Тихий океан. Во время этого плавания фрегат 25 августа 1883 г. недалеко от датского острова Борнхольм столкнулся со шведской торговой шхуной, не понеся, к счастью, почти никаких повреждений. 24 сентября 1883 г. поздно вечером в штормовую погоду, войдя на гибралтарский рейд, "Минин" столкнулся уже с двумя английскими пароходами, и получил довольно значительные повреждения корпуса и обшивки. Для их исправления корабль вынужден был задержаться в Гибралтаре (впоследствии специальная комиссия, образованная для рассмотрения этого случая, отнесла его к "неизбежным случайностям на море"). 29 апреля 1884 года крейсер «Минин» прибыл в Нагасаки. В течение года «Минин» крейсировал между Владивостоком, портами Японии и Китая (между нашим Владивостоком, японскими Йокогамой, Кобе, Нагасаки, и китайским Чифу).

За 20 лет до русско-японской войны М. В. Озеров уже познакомился с Японией.

1 августа 1884 г. умерла его восьмимесячная дочь Екатерина. И 26 ноября 1884 г. «По семейным обстоятельствам» он был списан с корабля. Когда личные дела были улажены, 15 декабря 1884 г. последовало назначение на Черноморский флот. 19 декабря 1884 г. он был зачислен в 1-й Черноморский флотский экипаж.

С 1 января 1885 г. М. В. Озеров стал командиром круглого и первого барбетного броненосца береговой обороны «Новгород» с переводом в 35-й флотский экипаж. Ему тоже 35 лет! Из его однокашников на четыре года позже (с февраля 1889) самостоятельным командиром корабля стал лейтенант Н. И. Лебедев – командиром миноносца «Янчихе». На пять лет позже стал командиром Щенснович (командовал канонерскими лодками с 1890 г.), и Беклемишев также пятью годами позже с 1890 г. командир парохода «Силач», а еще годом позже транспорта «Артельщик». А тот же В.В. фон Линдестрем только в 1899 году, т. е. на 14 лет позже примет под командование броненосец береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин»).

Здесь мы видим, что судьба сводит двух выпускников МКК на одних и тех же кораблях и в одном месте службы – на Черном море. Менее года на этом же броненосце с 23 сентября 1883 до 23 сентября 1884 год Н. И. Лебедев ровно год служил минным офицером. До этого И. Н. Лебедев служил на таком же круглом броненосце «Адмирал Попов» с 5 мая 1881 по 20 февраля 1882 год. На «Адмирале Попове» он служил опять в должности минного офицера с 1 ноября 1884 еще полгода.

В 1885 году в г. Николаеве (ныне Украина) родился второй сын Озерова, Григорий, мой прадед. Там же в 1887 г. родился третий сын, названный Мануилом. Мануил Мануилович Озеров был единственным сыном из четырех, который по состоянию здоровья на флоте не служил. Его привлекло банковское дело. И он единственный из сыновей умрет своей смертью от чахотки через тридцать лет в Санкт-Петербурге, не отставив потомства…

Новогодний подарок – 1 января 1887 – Орден Святой Анны III степени. Пять месяцев он и. о. старшего офицера канонерской лодки «Черноморец» (6 июня 1887 – 30 октября 1887), потом три с половиной месяца – и. о. старшего офицера парохода «Эрикл» (30 октября 1887 – 15 февраля 1888), потом полгода с 15 февраля 1888 – 13 августа 1890 и. о. старшего офицера опять канонерской лодки «Черноморец»[143].

1 апреля 1890 г. М. В. Озерову присвоено звание капитана 2-го ранга. На 3 года позже будущих вице-адмиралов В.В. фон Линдестрема, Беклемишева и Э. Н. Щенсновича, разжалованного Шмидта, но на 3 года раньше Н. И. Лебедева, так как он на три года увольнялся из флота и соответственно отодвинул все звания… И с 13 августа по 1 октября 1890 Озеров был первым старшим офицером (и.о.) только что построенного эскадренного броненосца «Двенадцать апостолов»[144]. В 30 лет М. В. Озеров уже служил на эскадренном броненосце. Через 10 лет в 1900 г. командиром «Двенадцати Апостолов» станет однокашник Озерова по МКК капитан 1 ранга Ф. Ф. Вишневецкий. О судьбе Ф. Ф. Вишневецкого читайте в предпоследней главе.

Многие молодые офицеры, служившие в эти же годы, не добирались до таких ответственных должностей. Известно, что именно старпом был правой рукой командира и именно он «головой» отвечал за порядок на корабле и во всех смыслах являлся «душой» кают-компании. Командир корабля, чаще всего самый старший по возрасту среди всего экипажа, столовался и предавался размышлениям в одиночестве…

С 1 октября 1890 – 12 октября 1892 г. Озеров опять и. о. старшего офицера канонерской лодки «Черноморец». При этом с 31 октября 1890 г. по 16 апреля 1891 г. Озеровым был получен опыт административной работы в должности помощника командира 1-го Черноморского флотского экипажа.

В 1891 г. в Николаеве родился четвертый сын Мануила Васильевича – Николай.

Опять на новый год (1 января 1892 г.) получен новогодний подарок. Высочайше пожалован Орден Святого Станислава 2-й степени.

У М. В. Озерова, видимо, были музыкальные способности и хороший слух, а в МКК серьезно учили музицировать будущих офицеров, и он с 23 апреля 1892 г. стал заведующим строевым хором музыкантов 31-го флотского экипажа. Почти два года с 27 сентября 1892 по 26 апреля 1894 – ВРИО заведующий хором портовых музыкантов. Однако М. В. Озерову пришлось не только услаждать слух сослуживцев слаженным пением сладкоголосых моряков, но и продолжать свою военно-морскую службу.

1 января 1893 года он становится командиром транспорта «Ингул». 6 декабря 1894 Озеров получит Орден Святой Анны 2-й степени.

В январе 1895 года М. В. Озеров, после 11 лет службы на Черном море, переведен на Балтийский флот. Многому научился и получил большой опыт. В Николаеве у него родились три сына, которые продолжили традицию Озеровых служения России на флоте.

Опыт административной работы был учтен в Главном Морском Штабе. С 15 мая 1895 по 16 декабря 1896 М. В. Озеров служил младшим помощником командира Кронштадтского порта. В 1897 году ему пожалован Орден Святого Владимира IV степени с бантом за 25 успешных компаний. В Википедии почему-то не указано, что М. В. Озеров служил с 16 декабря 1897 командиром крейсера «Азия» (1897–1898 гг.).

Затем М. В. Озеров нес пограничную службу, охрану Северных рубежей Отчизны и ее природных богатств, был командиром в Белом море транспорта «Самоед», британской постройки и усиленный артиллерией. Постоянно выходил в суровые широты Северного Ледовитого. Там в то время, говоря сегодняшним языком, находилась «горячая точка»: во всю браконьерствовали норвежцы и шведы, промышляя в русских водах тюленя, котика, ценную рыбу.

На «Самоеде» было много сделано в плане научных и природоохранных дел. Произведен большой объем гидрографических работ, внесены предложения по установке новых маяков, конкретные меры по улучшению отечественного рыболовства. Отчеты капитана печатались в Морских сборниках, внимательно изучались в правительстве и рассматривались премьер-министром Сергеем Юльевичем Витте. До сих пор в Санкт-Петербургском военно-морском архиве хранятся сотни страниц отчетных документов по службе Озерова, на которых имеются, к примеру, и такие записи: «на строевом рапорте Вашем от 12 марта 1897 г. Управляющий Морским министерством наложил следующую резолюцию: «Делает честь командиру такое стремление отправить донесения при первой возможности». Это М. В. Озерову писал помощник Начальника Главного Морского Штаба контр-адмирал Я. А. Гильтебрандт о резолюции великого князя Алексея Александровича Романова[145]. По выполнении северной командировки М. В. Озерову в 1897 г. была выражена монаршья благодарность: «За отличное командование вверенными ему судами».

6 декабря 1898 г. Озерову присвоено звание капитана 1-го ранга. Далее последовал ряд важных штабных должностей. С 4 января 1899 по 3 апреля 1899 года он служил флаг-капитаном берегового штаба старшего флагмана 2-й флотской дивизии.

После этого с 3 апреля и почти до конца 1899 года служил М. В. Озеров флаг-капитаном командующего учебной эскадрой Балтийского моря. Дело было так. В 1899 г. вице-адмиралом В. П. Мессером, командующим Учебной эскадрой (состоявшей из трех броненосцев и шести миноносцев), М. В. Озеров был назначен флаг-капитаном его штаба. Под началом вице-адмирала В. П. Мессера с половиной его штаба М. В. Озеров служил на флагманском броненосце «Адмирал Ушаков»[146].

Броненосец «Адмирал Ушаков»

Братья великие князья Георгий и Николай Романовы. 1899 г.

Командиром этого броненосца в то время был капитан 1 ранга К. М. Андреев, который помимо «Адмирала Ушакова», командовал 1-ым флотским экипажем. В списках 1-ого экипажа состоял великий князь Георгий Александрович Романов[147], и когда он умер, К. М. Андреев из Ревеля был отправлен В. П. Мессером в Санкт-Петербург на похороны. Броненосцем «Адмирал Ушаков» «девять дней командовал флаг-капитан М. В. Озеров»[148].

С 6 декабря 1899 г. М. В. Озеров – командир крейсера «Генерал-Адмирал» с зачислением в 11-й флотский экипаж. А в связи с обострением политической ситуации в Китае и необходимостью подавления Боксерского восстания Озеров, командовавший с 24 августа 1900 г. новым эскадренным броненосцем «Полтава», был отправлен в Порт-Артур.

Командир М. В. Озеров и офицеры на борту эскадренного броненосца «Полтава». 1901 г.

По пути на азиатский театр военных действий в Средиземном море корабли эскадры посетила всегда благоволившая русским морякам королева Греции великая княжна Ольга Константиновна (Романова).

Королева Греции вел. кн. Ольга Константиновна

М. В. Озеров, 1901 г.

По этому случаю М. В. Озерову в 1901 г. был вручен Греческий орден Спасителя Командорского Креста[149], «на принятие и ношение коего последовало Высочайшее разрешение»[150].

В мае 1901 года броненосец «Полтава» совместно с броненосцами «Наварин», «Сисой Великий» и «Петропавловск» принял участие в крупных учениях флота в Талиенване, в ходе которых впервые в практике Тихоокеанской эскадры отрабатывались приемы эскадренного боя броненосцев в предвидении грядущего конфликта с Японией. Именно тогда наши моряки отработали задачи ночного плавания отрядом, отражения атак миноносцев. После учений «Полтава» с «Наварином» и крейсером «Россия» посетил Нагасаки, где броненосец был поставлен в док для очистки подводной части.

В далеком Китае, как раз после усмирения Боксерского восстания, когда наши корабли прикрывали перевозку войск, сами их перевозили, блокировали китайское побережье и поддерживали огнем действия союзных экспедиционных сил на берегу, пересеклись жизненные пути командира «Полтавы» и Святого Николая Японского.

Известно, что в январе-феврале 1902 года броненосец «Полтава» и «Петропавловск» посетили ряд портов Кореи и Японии, в том числе Иокогаму и Нагасаки. Команды сходили на берег, осматривали города, ходили в церковь.

В своем дневнике под датой 16/29 января 1902 года Николай Японский оставил запись: «Утром были два русских батюшки, с броненосцев «Петропавловск» и «Полтава», вчера пришедших в Иокохаму. После полудня до вчера были с визитами: адмирал Николай Илларионович Скрыдлов, капитан «Петропавловска» Греве, «Полтавы» – Озеров и несколько офицеров; также доставлены общие визитки-карточки кают-компаний обоих броненосцев»[151].

Архиепископ Николай (Иван Касаткин)[152]. 10 апреля 1970 года архиепископ Японский Николай был причислен к лику святых как равноапостольный

После участия в десантных операциях на «Полтаве», М. В. Озеров в 1902 г. был переведен на броненосец «Сисой Великий», а командиром «Полтавы» был назначен Иван Петрович Успенский, будущий вице-адмирал[153]. Финал «Полтавы» трагичен. Через два года, не сумев выбраться из ловушки Порт-Артура, этот броненосец был затоплен русскими во внутренней гавани. Перед этим часть орудий с «Полтавы» была передана защитникам крепости. И экипаж броненосца влился в ряды защитников. После сдачи крепости японцы подняли «Полтаву», переименовали его в «Танго» и ввели в строй своих военно-морских сил.

До русско-японской войны М. В. Озеров в июне 1902 г. на броненосце «Сисой Великий» вместе с «Наварином», командиром которого был его друг Беклемишев, успешно вернулся в Кронштадт.

В Китае действия «Сисоя» были овеяны славой. Отличились офицеры и матросы, получившие за проявленное мужество Георгиевские кресты и Знаки отличия Военного Ордена, а в самом сердце китайской империи Пекине был даже построен форт «Наварин-Сисоевский». В Морском министерстве «Сисой Великий» по справедливости считали «ядром наших сил на Дальнем Востоке»[154].

Никаких особых наград, кроме бронзовой медали за участие в подавлении боксерского восстания в Китае на «Полтаве» Озеров не получил. Однако, наивысшей наградой оказалось назначение на капитанский мостик броненосца «Сисой Великий», проверенного дальними походами и с наплаванной командой!

Эскадренный броненосец «Сисой Великий»

С «Сисоем Великим» было связано несколько многозначительных историй. Во-первых, 20 мая 1894 г., когда корпус строящегося уже два года «Сисоя Великого» благополучно сошел со стапеля, по традиции той поры был назначен высокородный патрон корабля – двоюродный дядя императора Николая II великий князь Александр Михайлович Романов. Великий князь «энергично содействовал ускорению его постройки»[155]. Однако, даже тот факт, что на броненосце «дневал и ночевал» двоюродный дядя царя Александр Михайлович не помогло строителям преодолеть неискоренимую чиновничью волокиту. Экономия на свечных огарках привела к тому, что прекрасная гарвеевская броня закрывала борта судна лишь на 60 процентов, оставляя почему-то незащищенными нос и корму. Видно, конструкторы посчитали, что снаряды не должны попадать в оконечности ведущего бой корабля. Именно эта особенность броневого панциря «Сисоя» и сыграла роковую роль в Цусимском сражении…

В 1895–1896 гг. по предложению Николая II великий князь Александр Михайлович выступил с обоснованной программой усиления морских сил на Дальнем Востоке[156]. «Из-за возмущения по этому поводу великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича и адмирала Н. М. Чихачева великий князь Александр Михайлович Романов был вынужден уйти в отставку с должности старшего офицера броненосца «Сисой Великий»[157].

Во-вторых, в судовой биографии остался такой эпизод. В 1897 г. во время учебных стрельб в Средиземном море на «Сисое Великом» произошел несчастный случай. В результате оплошности матроса взорвалась кормовая двенадцатидюймовая орудийная башня. На месте сразу погибли 22 моряка и 9 были тяжело ранены. Похоронены они были с почестями на острове Крит.

Фотографии из журнала «Нева» о катастрофе на «Сисое Великом»

Фотографии из журнала «Нева» о катастрофе на «Сисое Великом»

В ответ на произошедшее на «Сисое Великом» М. В. Озеров, находившийся тогда в Северном Ледовитом океане на военно-исследовательском судне «Самоед» и не знавший, что это его корабль в будущем, организовал сбор средств семьям погибших матросов. Мануил Васильевич написал об этом в донесении Управляющему Морским Министерством вел. кн. Алексею: «Узнав из газет подробности несчастного случая на корабле «Сисой Великий» и о собираемых уже в пользу семейства погибших фондов, после богослужения все чины транспорта единодушно откликнулись желанием включить и свою лепту в дело образования фонда»[158]. Этим деянием, возможно, Озеров и связал себя с броненосцем и стал его последним командиром.

За плечами 52-летнего офицера были два дальних Тихоокеанских плавания к берегам Японии, знакомство с японской культурой и людьми также древнего Китая, стоянки в Порт-Артуре, и в японских портах, личное знакомство с японскими морскими офицерами, другими союзниками по коалиционной интервенции на Китай, управление кораблями, штабные должности, работа помощником командиров портов на Черном море и в Кронштадте. Через три-четыре года ему можно было ожидать присвоения звания контр-адмирала.

Назревала война с Японией. Россия вкладывала колоссальные средства в освоение Корейского полуострова, в освоение Манджурии, постройку КВЖД, защиту портов Дальний и Порт-Артур. В дополнение к имевшимся броненосцам и крейсерам срочно заказывались за границей и в России строились корабли. Уже писалось ранее, что наблюдать за строящимся крейсером «Олег» назначен однокашник капитан 1 ранга И. Н. Лебедев, за строящимися в США в Филадельфии броненосцем «Ретвизан» и «Варяг» отправлен однокашник капитан 1 ранга Э. Н. Щенснович.

Остается гадать почему Лебедеву дали перед войной старый и маломощный «Дмитрий Донской», а Щенсновичу мощный и совершенный по тем временам броненосец «Ретвизан». На срочно построенные броненосцы не был назначен ни один выпускник МКК 1871 года.

М. В. Озеров получил в управление и подготовку к походу к берегам Японии уже достаточно старый и требующий срочного ремонта броненосец «Сисой Великий». Приняв командование «Сисоем» весной 1902 г., Мануил Васильевич был одновременно назначен и командиром 13-ого флотского экипажа. А это, для несведущих, означало, что кроме «Сисоя Великого» М. В. Озеров отвечал за суда «Генерал-Адмирал Апраксин», «Азия», «Адмирал Чичагов», «Днепр», «Хабаровск», «Прут», «Русь» и несколько тысяч матросов. Располагался 13-ый флотский экипаж в Либаве в порту Александра III. Дел здесь было невпроворот. И все они требовали личного присутствия командира. Поэтому в Кронштадте на «Сисой» он наведывался сравнительно редко.

На броненосце до 1904 года большую часть ремонтных работ не успели произвести «за отсутствием кредитов»[159]. Ремонтники предполагали сдать «Сисой» только в 1905 году, поэтому особо не торопились.

Более того, один из станков двенадцатидюймовых орудий «Сисоя Великого» был спешно отправлен в Порт-Артур для броненосца «Севастополь».

Только официальное зачисление броненосца в состав 2-ой Тихоокеанской эскадры заставило М. В. Озерова вернуться на свой корабль. Было это ранней весной, сразу после Пасхи 1904 года. Озеров писал: «В Кронштадт переходил с семью набранными офицерами и половинным (около 300) числом команды. Последняя была в большом некомлекте, так как и те, что были, были расписаны по школам, ввиду большого недостатка в специалистах, особенно в машинной команде»[160].

Об этом периоде, когда пополнялся экипаж, осталась интересная запись в одном из писем матроса-писаря В. А. Смородова своей матери, оправленных в 1904–1905 гг. В одном из них он упоминает командира «Сисоя Великого». С М. В. Озеровым матрос первый раз встретился 11 июня 1904 г., когда он прибыл на броненосец для прохождения службы и его потребовал к себе командир. Процитируем впечатления человека, умевшего грамотно и литературно излагать свои наблюдения: «С трепетом вошел я в капитанскую каюту. Сидевший за письменным столом солидный с длинной с проседью бородой и капитанскими погонами ласково поздоровался со мной, осведомился, нравится ли мне служба на море и не против ли моего желания я переведен на «Сисой Великий». По получении моего ответа пристальные глаза командира успокоили меня лаской, и я вышел».

На старом броненосце было заменена и усилена артиллерия, перекованы котлы, укреплена броневая обшивка. «Сисой Великий» был подготовлен к бою благодаря энергии командира и его бесценным помощникам, офицерам, прошедшим с «Сисоем» китайскую кампанию. Это были: старший офицер Георгий Авенирович Ивков и старший механик Северин Эдуардович Боровский. Собравшись втроем, они разработали план первоочередных дел. Работа закипела. И тем не менее забот было еще по горло. Они требовали дополнительных денег, специалистов, оборудования и рабочих рук. А Главный командир флота и Кронштадского порта А. А. Бирилев занял странную позицию. Он «сокращал перечни необходимых работ» на кораблях, готовившихся на Дальний Восток.

«М. В. Озеров продолжал настаивать, подавать А. А. Бирилеву рапорты»[161], докладные и записки, «выколачивая» все нужное для корабля. А в ответ начальник Кронштадтского Порта А. А. Бирилев, сам в прошлом бывший командиром «Сисоя Великого», слал оскорбительные отписки: «Плавал броненосец до сих пор без переделок, поплавает и еще». Ни к чему не привели и обращения к непосредственному начальнику М. В. Озерова контр-адмиралу Д.Г. фон Фелькерзаму, который отвечал за отряд «старых» броненосцев эскадры. Сохранился ответ фон Фелькерзама на одно из писем командира «Сисоя Великого»: «Совершенно соглашаясь с законностью требования, ничего не могу сделать против категорического запрещения Главного командира портов»[162].

Истоки будущей трагедии видны в показаниях флагманского механика 2-ого отряда эскадры подполковника В. А. Обнорского, сказавшего, что лишь «Сисой Великий», «Александр III», «Наварин» и «Дмитрий Донской» были готовы для ухода, на остальных же было много неоконченных работ и по механизмам и по корпусу[163].

Итак, работы по механизмам и корпусу на тех броненосцах, на которые возлагали все надежды, были не окончены. Стрельбы из многих орудий не произведены. Ходовые испытания не осуществлены в полном объеме. Из-за перегрузки броненосцев нового типа резко снизилась их остойчивость. Так как Главный Командир флота А. А. Бирилев не приказал провести измерения остойчивости четырех громадин «Князь Суворов», «Александр III», «Орел», «Бородино», то командующий эскадры Рожественский издал приказ, от которого у офицеров «не могли не подняться волосы дыбом»[164]. Смысл приказа № 7 от 28 июня 1904 г. заключался в том, что из-за низкой остойчивости броненосцев нового типа, им, в случае получения даже небольших надводных пробоин, приходилось бы так маневрировать, что всякий эскадренный строй приходил бы в полный беспорядок.

26 сентября 1904 г. в Ревеле прошел высочайший смотр эскадры. Надевали полную парадную форму. Команда была одета «в первый срок» и была на шканцах выстроена по оба борта. Государь, приехавший в Ревель с поездом, на катере обходил всю эскадру, начиная с новейших броненосцев.

Подойдя к борту, он поднимался на спардек, здоровался с командой, проходил на задний мостик и обращался с воодушевляющей речью к офицерам и команде. «Речь государя была покрыта криками «Ура!».

Государь Николай II, Генерал-Адмирал Великий князь Алексей Александрович, Адмирал З. П. Рожественский, командир «Сисоя Великого» М. В. Озеров во время осмотра II-ой Тихоокеанской эскадры. На борту броненосца «Сисой Великий»

На гравюре из «Летопись Русско-японской войны» «Сисой Великий» нарисован сверху в левом углу

Долгий путь русской эскадры под командованием вице-адмирала З. П. Рожественского из Кронштадта до Цусимы подробно описан в моей с отцом книге «Правда о броненосце «Сисой Великий». С 2000 г. книга издавалась трижды. И в интернете представлены ее электронные версии. Не буду повторять опубликованный материал. Укажу лишь то, что для издания третьей расширенной версии книги в 2017 г. было изучено 147 источников. В их круг вошли новые книги о войне 1904–1905 гг., показания офицеров 2-ой Тихоокеанской эскадры, архивные данные. Книга стала больше на 70 страниц.

Приведу здесь несколько фактов о боеготовности «Сисоя Великого» и его героическом сражении в Цусиме.

• Пока эскадра стояла у Мадагаскара производились учения: несколько раз стреляли и маневрировали. Про стрельбу адмирал З. П. Рожественский сказал в приказе, что это было «бесполезным выбрасыванием боевых снарядов», а маневрирование «было нехорошее». Однако В. П. Костенко отметил, что когда проверили попадания в неподвижные щиты, то увидели, что «и на этот раз наши «старички» из своих старых орудий дали лучший результат, чем новые броненосцы»[165].

Броненосец «Сисой Великий»

«Сисой Великий» в Индийском океане. 1905 г.

• Большой знаток источников по истории флота и великий писатель В. С. Пикуль также отметил в своем историческом романе «Три возраста Окини-Сан»: «С мостика «Суворова» штабисты свысока поглядывали на старые корабли. Но именно эти «старики», имевшие экипажи с большим опытом, показали прекрасное маневрирование и четкую организацию стрельбы»[166]. Они с первых залпов разнесли все целевые щиты.

• Адмирал З. П. Рожественский на одном из совещаний категорически запретил командирам сдирать обшивку и выбрасывать дерево за борт. Запрещено было даже сдавать его на хозяйственные транспорты. Приказ мотивировал тем, что «мебель и отделка слишком дорого стоят, чтобы их портить и выбрасывать»[167]. Но М. В. Озеров, а также барон Б.А. фон Фитингоф («Наварин»), А. А. Родионов («Адмирал Нахимов»), И. Н. Лебедев («Дмитрий Донской») «сочли своей нравственной обязанностью ослушаться адмирала»[168]. И правильно сделали.

• Забегая вперед, скажем, что другие корабли, сохранившие дорогое убранство кают-компаний, полыхали, по красноречивому замечанию свидетеля Цусимского побоища, «как деревенские избы»[169].

• Известно, что адмирал Рожественский во время похода не сдерживал свои эмоции, если какое-нибудь судно нарушало строй. В таких случаях, как свидетельствует А. С. Новиков-Прибой в «Цусиме»: «сразу же нарушалось и душевное равновесие адмирала. Он моментально вскакивал с кресла и, беснуясь, начинал кричать. Сначала по адресу провинившегося корабля слышалась только ругань, самая отборная и фантастичная, а потом уже следовал приказ, поднять «Идиоту» выговор. Все знали, что речь идет гвардейском крейсере «Адмирал Нахимов». Во время маневров случалось, что он угрожая кулаками, начинал орать во весь голос в сторону крейсера «Аврора», назвав ее «Проституткой», куда она прет. «И хотя она была за пять миль, адмирал продолжал кричать на нее, как будто она могла услышать его брань». Знавший в деталях поведение адмирала Рожественского на головном броненосце «Князь Суворов» А. С. Новиков-Прибой отметил, что он «изредка без шума, а только сквозь зубы приказывал, чтобы передали семафором на «Инвалидное убежище», чтобы не оттягивало». Сигнальщики передавали распоряжение «Сисою Великому»[170]. Потом опять раздражался гневом на «Горничную», дескать опять завиляла. В результате гвардейский крейсер «Светлана» получал адмиральское неудовольствие». Любопытно, что для изображения адмиральской грубости и несдержанности в адрес кораблей, А. С. Новиков-Прибой выбрал три крейсера, два из которых считались элитными «Светлана» и «Адмирал Нахимов», крейсер «Аврора» вообще был наиболее почитаемой богиней Октябрьской революции, а тут «угрожая кулаками, орал во весь голос, обзывал «проституткой подзаборной», продолжал бесконечно орать на нее, когда она могла услышать его ругань». Для контраста дан пример корректной реакции в отношении броненосца «Сисой Великий». Перед вами прекрасно владеющий собой руководитель эскадры. Однозначную разгадку такой разницы в поведении предлагают историки флота Грибовский В. Ю. и Познахирев В. П. В книге об адмирале Рожественском ими отмечено, что «несдержанность грозного вице-адмирала имела пределы, важные с точки зрения собственной карьеры»[171]. Р. М. Мельников заметил, что после выхода эскадры «грубость и хамство начали интенсивно применяться ко всем командирам кораблей флота (исключая тех, кто имел в Петербурге слишком весомые связи)»[172].

• В приказе З. П. Рожественского от 27 апреля 1905 г. № 237 было сказано, что «кроме броненосцев «Князь Суворов» и «Сисой Великий», на судах эскадры дальномерное дело находится в крайнем небрежении[173].

• По количеству броненосных судов обе враждующие стороны были формально равны. Однако двенадцать японских кораблей имели наплаванные команды, обученные хорошо стрелять и маневрировать. Среди русских «апостолов» только три могли похвалиться подобными экипажами: «Сисой Великий», «Наварин» и крейсер «Адмирал Нахимов».

• На «Сисое Великом», по свидетельству офицера этого броненосца лейтенанта Э. Овандера[174], первыми «усмотрели на горизонте быстро идущий неприятельский флот в строе кильватера, курсом на пересечку». В 13:15 командир М. В. Озеров тут же приказал передать на «Князь Суворов» о появлении неприятеля. На броненосце «Сисой Великий» был поднят сигнал «вижу шесть кораблей на N».[175]. Идти двумя колоннами становилось слишком опасно, но сигнал с «Сисоя Великого» по-прежнему не замечали на «Князе Суворове». Или не хотели замечать. Наконец на «Князе Суворове» разобрали сигнал «Сисоя Великого». Хитрые расчеты Того не оправдались. Адмирал Рожественский разгадал его планы разбить вначале левую колонну и тут же приказал: «Второму броненосному отряду вступить в кильватер первому».

• Пока корабли Того описывали петлю, разворачиваясь на обратный курс, офицеры «Сисоя Великого», находившиеся в боевой рубке, «высказывали мнение, что необходимо построить фронт и прямо пойти на неприятеля». Видя, что это не делается и, надеясь, что суда второй колонны поддержат почин «Сисоя», офицеры предложили командиру:

– Может дать полный ход и самим пойти прямо на неприятеля?

Но капитан, подумав, «отклонил предложение своих офицеров, сказав:

– Я не уверен в поддержке других командиров»[176]

Таким образом, возможность иного исхода боя не была использована. Пессимизм М. В. Озерова был вполне оправдан. Глупо было бы винить командира «Сисоя Великого» в том, что он не двинулся на неприятеля в одиночку, как сделал его друг шляхтич Щенснович во время битвы в Желтом море год тому назад. Судя по дальнейшим действиям адмиралов Н. И. Небогатова и О. А. Энквиста, они, мало думая о единстве действий эскадры и взаимовыручке, не поддержали бы каперанга. Кроме того, идти фронтом русским силам было крайне трудно, почти невозможно, так как сложное маневрирование являлось постоянным «камнем преткновения» для многих командиров. По воспоминаниям офицеров, на вопрос вице-адмиралу Рожественскому на суде о причине его отказа от строя фронта, «он только безнадежно махал рукой, указывая на неумелость в эволюциях своей эскадры»[177].

• Благодаря верности данных лейтенанта «Сисоя Великого» С. Ф. Овода и меткости кондуктора Калашникова выстрелом из носового двенадцатидюймового орудия был произведен пожар на крейсере «Ивате». В бинокль было хорошо видно, как на его переднем мостике вспыхнул огонь. Спасаясь от него, японцы выскакивали из боевой рубки, стволы орудий задрались вверх. Вскоре «Ивате», заполыхав всем бортом, вынужден был выйти из строя и заняться тушением пожара.

• От бесконечного грохота у лейтенанта А. В. Витгефта «из правого уха потекла кровь». Он стоял около кормовой башни главного калибра. Вот строки из его воспоминаний: «…слышался шум летящих снарядов и разрывы их. Временами эти звуки покрывались грохотом выстрелов наших двенадцатидюймовых кормовых орудий. В воздухе стоял смешанный гул. Скоро я оглох, началась резь в ушах».

• Накал боя «Сисоя» с японскими крейсерами получил свое отражение в воспоминаниях военного врача с крейсера «Аврора». В известной книге «Через три океана» доктор В. Кравченко свидетельствовал: «По левую сторону мы оставили вышедший из строя горевший «Сисой Великий». Весь нос его до переднего мостика был окутан дымом, меж носовой башней и передней трубой виднелись громадные языки пламени. И тем не менее эта башня, окутанная дымом, чуть не раскаленная, продолжала посылать один снаряд за другим; Это произвело на авроровцев сильнейшее впечатление; послышались возгласы: Сисой-то! Сисой! поглядите, каков молодец!»[178]. Командовал носовой башней лейтенант Семен Овод[179].

• Бесспорно геройским было поведение и другого артиллериста, командира кормовой башни – Владимира Залесского[180]. Он выказал в этом сражении истинный пример воинского бесстрашия и офицерского самообладания. Был ему тогда всего двадцать один год. Как свидетельствует А. Витгефт, лейтенант Залесский, презирая опасность и свистящие вокруг осколки, «наполовину открыто сидел в кормовой башне и управлял ею. Его вид действовал на меня очень успокоительно: розовый, с распушенными усами, в чистом воротничке, он спокойно сидел, так как будто был не в бою, а в морском собрании за ужином среди дам».

• Мужество офицера «Сисоя» В. Залесского было оценено и на крейсере «Адмирал Нахимов». Этот крейсер перегнал «Сисой» по правому борту. На верхней его палубе стояло много народу. Заметя на башне лейтенанта Залесского, хладнокровно ведущего огонь по врагу, несколько офицеров замахали приветственно фуражками и прокричали «Ура!». Образ «Сисоя» настолько воодушевил гвардейских «нахимовцев», что вдруг все они замахали фуражками и закричали громкое «Ура». Витгефт написал: «такое же «ура» полетело и с нашего искалеченного броненосца, на юте которого собралось около ста пятидесяти человек. Это «ура» пришлось весьма нам кстати. Оно сильно подбодрило команду». Как вспоминал «нахимовец» мичман М. К. Энгельгард: «на броненосце и у нас при его прохождении гремело «Ура»[181].

• «По трапу со спардека сполз второй часовой у флага – строевой квартирмейстер с оторванными обеими ногами: одна выше колена, а другая ниже; торчали куски костей, клочья мяса, с которого обильно текла кровь. Ему тут же на юте подложили под голову мат. Я при помощи кого-то из матросов, перетянул ему тонкими кончиками веревки ноги повыше отрыва, желая уменьшить излияние крови, но это мало помогло и он скоро умер, не произнося ни единого звука, смотря на всех к нему подходивших детскими удивленными глазами. Его фамилия Бабкин[182]…», вспоминал позже А. В. Витгефт.

• По всему судну черным призраком расползалась проклятая шимоза, травя людей в машинном отделении и кочегарках. Когда об этом сообщали снизу в боевую рубку, то из переговорной трубы зазмеился черно-желтый дым. Пробегавший по палубе Витгефт «был остановлен выглянувшим из шахты кочегарным механиком Б. В. Бруятским. Он просил прислать подсмену кочегарам, сильно наглотавшимся газов пикриновой кислоты».

• Вопрос А. С. Новикова-Прибоя № 9 В. А. Смородову: «При вас ли командир кричал: «молодцы-герои машинисты и кочегары» и командовал «ложись на живот», не разрешая покидать кочегарки в дыму?»[183].

• Как впоследствии через пятьдесят с лишним лет Г. Александровский, много лет разбиравший Цусимский бой в деталях с очевидцами этого сражения в Нью-Йорке, сделает заключение: «Попадания в «Сисой Великий» начались после гибели «Осляби», но их еще было мало. Количество попаданий увеличилось в течение второй фазы боя; потом, когда броненосец пытался прийти на помощь «Суворову», и наконец, в то время, когда броненосец прикрывал тонущий «Александр III» (выделено К.О.) и пришлось вести бой на оба борта: против японских броненосцев с одного борта и против японских броненосных крейсеров с другого борта»[184].

• Положение «Сисоя Великого» с каждой минутой все более усугублялось. Командиру было доложено, что в броненосец «из левого переднего минного аппарата хлещет вода». Для укрепления переборок и борьбы с водой командир направил аварийные дивизионы к носу. Вечный враг огня – вода теперь стала самой ярой его союзницей. Люди, как могли отбивались от морских потоков с шумом наполнявших броненосец. Трюмный квартирмейстер Иосиф Минтрак спускал воду из носового помещения в таранное, откуда через клапан она должна была уйти в магистральную трубу. Он отчаянно пытался отыскать шток клапана под ногами, но вода стояла выше пояса и квартирмейстер сам еле успел выпрыгнуть из отделения. Дверь тут же задраили непроницаемой переборкой. Она на время остановила дальнейшее распространение воды. Как вспоминал механик С. Э. Боровский: «переборка 31 шпангоута гнулась и если бы она не выдержала, то гибель броненосца была бы моментальна». Вода через две пробоины – обе в носовом отделении – вливалась с такой силой, что носовой отсек вскоре был затоплен полностью. Броненосец получил огромный дифферент на нос. И этот крен все время увеличивался. Скоро затопило и подбашенное отделение.

• После 16 часов интенсивность обстрела с японских кораблей резко возросла. Только частой переменой хода – от самого полного до самого малого – на броненосце сбивали пристрелку японцев.

• В 1912 г. в журнале «Море» были напечатаны воспоминания матросов о Цусимском сражении. Безымянные матросы «Сисоя Великого» оставили строки для истории: «Наш броненосец громил неприятеля всем бортом, сам же искусно лавируя, уклонялся от ударов. Но, как ни умело управлял командир, однако он не мог избежать града сыпавшихся снарядов, и они, попадая в нас, разрушали и зажигали все, что ни встречали на пути»[185]

• Во время тушения пожара произошел совершенно необъяснимый эпизод. «Когда броненосец вышел из строя, то он очутился на расстоянии 22 ½ кабельтовых от крейсеров «Ниссин» и «Касуга». На «Сисое» все были убеждены, что крейсера воспользуются бедственным и отчаянным положением, в котором находился русский броненосец, и сделают залп, чтобы покончить с нами. На «Сисое» на них навели кормовую двенадцатидюймовую башню, чтобы перед агонией им ответить тем же. Но к немалому удивлению моряков японские крейсера прошли мимо без единого выстрела (выделено К.О.), а потому и ответный залп с «Сисоя» тоже сделан не был»[186].

• Из рапорта командира «Сисоя»: «17:05. Потушив пожар, встал в кильватер «Наварину». Два ветерана китайской войны: «Наварин» и «Сисой», как отметил старший офицер «Авроры» А. К. Небольсин, делали попытки сблизиться с неприятельским флотом»[187] (выделено К.О.). Эти два броненосца шли не в общем строю, а слева от кильватера. На «Сисое» из шести 6-дюймовых орудий обоих бортов после смазки и небольших исправлений вновь вошли в строй четыре. Из них тут же был открыт огонь. Он продолжался до заката солнца.

• «Думалось, что хотя мы и потеряли наши лучшие суда, все же, несмотря на беды, подравнялись, беспорядка нет, а главное идем во Владивосток»[188], писал в своих Воспоминаниях А. В. Витгефт. А М. В. Озеров в рапорте ГМШ зафиксировал: «Артиллерийский огонь продолжал вести на оба борта». К этому времени на «Сисое Великом» наконец исправили носовую башню, поэтому воздух вновь сотрясали обе пары двенадцатидюймовых орудий.

Одним из своих двенадцатидюймовых снарядов «Сисой» попал в «Идзумо», флагманский корабль Камимуры. Но снаряд лишь «пробил верхнюю и первую палубы, пролетел угольную яму и проник в котельное отделение. Если бы он разорвался, то вывел бы из строя средние котлы и броненосный крейсер мог частично или полностью потерять ход»[189].

• В 19 ч. ожесточенный бой до предела измотал и японских моряков. В сводках вечернего периода можно найти интересные откровения: «колонна русских броненосцев открыла огонь по японским крейсерам и заставила их отойти», «Камимура не рискнул сражаться со всей русской эскадрой и отвернул на обратный курс», а Того, встретив головные русские броненосцы, благоразумно «потерял их в дымке».

• Мичман М. П. Корецкий с крейсера «Владимир Мономах» вспоминал: «Наступала эта ужасная, полная тревоги ночь, которую я не хотел бы пережить еще раз. Несчастные броненосцы были совершенно истерзаны. Убыль людей была колоссальная. Когда «Наварин» проходил мимо, то видно было, как из шпигатов лилась красная вода».

• Тела убитых, обожженных и отравленных газами моряков лежали повсюду. Младший минный офицер «Сисоя Великого» Витгефт до того «отупел», что обгоревшие до костей трупы в батарее не производили почти никакого впечатления, и он «спокойно спотыкался и наступал на них».

• На «Сисое Великом» усилиями старшего минного офицера Э. Э. Овандера, минеры научились всего за пятнадцать минут убирать в жилую палубу, а затем ставить на место кормовые прожектора. Еще будучи старшим минным офицером на броненосце «Александр III», Э. Э. Овандер досконально изучил пособие на французском языке об уборке боевых фонарей во время дневного боя. Именно благодаря использованию практики французских военных моряков ночью с 14 на 15-ое мая на «Сисое Великом» все прожектора были «исправны и готовы к действию»[190]. Для контраста: на броненосце «Орел» все прожектора были разбиты в дневном бою. А прожектора с катеров этого броненосца дали «такой слабый свет, что он не оправдывал своего назначения и лишь привлекал к себе противника». На «Орле», как пишет Новиков-Прибой: «к великому огорчению начальства и команды, пришлось отказаться от боевого освещения»[191].

• При приближении японских миноносцев флагман Н. Небогатов повернул броненосцы на юг, чтобы укрыть их за линией крейсеров. Таким образом, шедшие на северо-восток крейсера, миноносцы и транспорты оказались впереди броненосцев. Это вызвало переполох на этих кораблях. Они стали разворачиваться также на юг. В скором времени быстроходные крейсера: «Олег», «Аврора», «Жемчуг», «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Светлана» с миноносцами перегнали броненосцы и, «увеличив ход, скрылись в темноте» в южном направлении.

• Мичман М. П. Корецкий с крейсера «Владимир Мономах» вспоминал: «Темнота наступала очень быстро и я, стоя на баке, едва мог отличить кильватерную струю «Авроры». С мостика то и дело спрашивали меня, вижу ли я «Аврору», но где же нашему старику, с 14-ти узловым парадным ходом, было угнаться за нашими крейсерами. Пришлось мне, в конце концов, ответить, что не вижу больше «Авроры» и «Олега», которые, вероятно, совершенно забыли о нашем существовании».

• Мичман М. П. Корецкий с крейсера «Владимир Мономах» в своих воспоминаниях привел реплику командира крейсера капитана 1 ранга В. А. Попова: «В расстоянии 19 кабельтовых, в вихре неприятельского огня, наш командир рассмешил нас всех. Он поднял руку кверху и воскликнул: «Куда завел нас немец проклятый!». Это было по адресу Энквиста».

• На броненосце «Сисой Великий» «такой быстрый уход крейсеров на юг вызвал недоумение»[192].

• И случилось то, что не уместилось в сознании уцелевших моряков 2-ой Тихоокеанской эскадры. Матрос с броненосца «Орел», впоследствии писатель Новиков-Прибой, не смог подобрать слов в богатейшем русском языке, чтобы объяснить происшедшее в Корейском проливе ночью 14 мая. Он назвал это как «нечто непостижимое»[193].

• С наступлением сумерек, когда на горизонте засверкали бесчисленные огоньки адмирал Энквист не сбавил ходу даже и тогда, когда стали отставать три концевые крейсера. «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах» и «Светлана» были брошены «на произвол судьбы»[194]. В итоге эти три крейсера погибли. Также как и броненосцы «Бородино», «Наварин», «Сисой Великий, крейсер «Адмирал Нахимов».

• По воспоминаниям лейтенанта Н. Дмитриева с «Адмирала Ушакова»: «Во главе колонны шел теперь избитый, сильно разрушенный «Орел». Не менее подбитыми шли великолепно дравшиеся целый день (выделено мной К.О.) «старики» «Сисой Великий», «Наварин», «Адмирал Нахимов»[195].

• Лейтенант Н. Дмитриев с броненосца «Адмирал Ушаков», шедшего впереди «Сисоя», написал в воспоминаниях: «Мы занимали место между «Сенявиным» и «Сисоем Великим». Последний все время имел жестокую перестрелку с атакующими японскими миноносцами. Не поддающееся описанию сражение происходило на самом близком расстоянии»[196].

• Трудно написать лучше очевидца, офицера «Иртыша» Гарольда Графа: «Последнее действие драмы Цусимского боя разыгралось перед нашими глазами. В различных направлениях темноту прорезывали лучи прожекторов. Раздавался глухой гул ожесточенной стрельбы. Видны были вспышки выстрелов и разрывы снарядов. Дневной морской бой ужасен, но тогда все же происходящее не скрыто от взоров, а при ночном оно окутано мраком и оттого кажется жутким и таинственным. Становилось страшно за тех, кто теперь там подвергается нападению. Да и самим было не особенно приятно. Нервы после дневных переживаний и ужасной физической усталости начинали сдавать. Но какая картина! Поистине достойная великого художника. Необычайно трудно ее передать, ибо можно верно уловить лучи прожекторов, вспышки выстрелов и другие видимые проявления боя, но как передать тем, кто этого не переживал, зловещий мрак и ужас водной стихии»[197].

• А. С. Новиков-Прибой в «Цусиме» писал: «Бешеные атаки минных судов прекратились только после полуночи. В продолжение почти шести часов люди должны были выдерживать предельное для человеческой психики напряжение»[198].

• За ночь на «Сисой Великий» было произведено пять атак. Их отражение, по мнению поручика Б. В. Кошевого[199], «было очень удачно»[200].

• Адмирал Того писал: «ночные атаки 14 мая были произведены всеми нашими силами тотчас же по окончании дневного боя и велись энергично и лихо. Неприятель защищался ожесточенно и до крайней возможности артиллерийским огнем и прожекторами. В этом бою неприятельские силы мало отличались от наших и надо отдать справедливость, что неприятельские офицеры и команда с величайшею энергией сражались за свое отечество (выделено мой. К.О.)»[201].

Японская картина, изображающая ночные минные атаки на остатки русской эскадры

• В атаках на остатки русской эскадры бросилось более 60 японских миноносцев. И всю ночь они искали цели и пускали торпеды, идя на смертельное сближение. К слову сказать, в дневном бою русские миноносцы действовали только в качестве спасателей команд гибнущих кораблей и штаба эскадры. Но «нет ни одного факта защиты своих кораблей от атак японских миноносцев» (выделено мной. К.О.). Ночью же наши миноносцы «старались не мешать остаткам эскадры отбивать атаки минных отрядов японского флота»[202]. Из 9 миноносцев – 5 погибло, 2 прорвались во Владивосток, 1 интернирован в Шанхае, 1 сдался. Они не попали ни одной торпедой и не потопили ни одного корабля противника[203]. А на сдавшемся миноносце «Бедовый», на который с «Буйного» переправили раненого адмирала З. П. Рожественского, «даже чехлы с пушек не были сняты»[204].

• Старший минный офицер «Сисоя Великого» Э. Э. Овандер и другие воочию убедились, какого «прекрасного качества были броневые плиты, как они добросовестно и качественно поставлены и укреплены». Броневой пояс корабля после жесточайшего обстрела остался целым и невредимым. А способность удерживаться на плаву с огромной массой воды показала, что «Сисой Великий» «обладает громадным запасом плавучести». То, что переборки довольно хорошо выдержали воду и почти не выпучивались, показывало, что корабль был изначально «хорошо и крепко построен»[205].

• По рассказам японских офицеров в эту ночь с японской стороны участвовало около 136 миноносцев всех типов, которые шли отделениями по четыре. На «Сисой Великий» было произведено пять атак и, можно допустить, что они успели выпустить хоть по одной мине Уайтхеда, т. е. они израсходовали за эти пять атак 20 мин, из которых одна попала.

• Лейтенант А Витгефт писал: «картина была грозная, но безумно красивая – среди освещенных прожекторами беляков волн, качающиеся четыре миноносца, на которых вспыхивали вспышки наших рвущихся снарядов… Снаряды рвались на них и летели во все стороны ошметки». Не выдерживая массированного огня, японские миноносцы разбегались в стороны и исчезали в темноте, давая команде русского броненосца короткий отдых.

• Командир броненосца М. В. Озеров писал в рапорте Генеральному Морскому Штабу: «Не успели мы открыть огня, как загрохотали «Наварин» и «Нахимов». Они открыли свои прожектора. Тут включился и «Сисой Великий». Миноносцы, конечно, без огней, подкрадывались близко к борту, но тут мы открывали фонари и миноносцы засыпались снарядами наших орудий. В 22:30 вечера попал на ряд отрядов неприятельских миноносцев, которые проходили очень близко, не более 1,6 каб., в один из них стрелял и, по всем признакам, один миноносец потопил. После выстрела 12-ти дюймового орудия на одном из миноносцев, четырехтрубном, произошел взрыв около 2-ой трубы; он запарил, стал валиться на бок».

• В 23:15 по свидетельству старшего офицера Г. Ивкова[206]: «Около 23:15 вечера была самая настойчивая атака четырех миноносцев. Один из них был потоплен с правой стороны выстрелом из шестидюймового орудия, – опрокинулся на глазах. На глазах наших офицеров были уничтожены три миноносца, но трудно сказать сколько, кроме того, было подбито». «Ясно было видно, как они складывались, т. е. нос и корма подымалась, середина опускалась – и миноносцы исчезали» в морской пучине. Э. Э. Овандеру пришлось слышать «от самих японских офицеров, что эта ночь минных атак стоила им все-таки очень дорого». И тут же добавляет, что «японцы старательно скрывают свои потери»[207].

• Безуспешность попыток японских миноносцев Овандер объясняет следующими причинами: эффективным освещением боевыми фонарями, ослепление которыми сбивало японцев с толку, огнем артиллерии броненосца, удачным маневрированием корабля, бурун от винта которого сворачивал мины в сторону. Для отражения атак на броненосце использовались даже двенадцатидюймовые орудия. В итоге три японских миноносца были потоплены.

• «Вдруг справа и несколько впереди, на большом расстоянии, вспыхнул луч прожектора, повелся по горизонту и остановился на нас – легкий крейсер искал нас и указывал наше место»[208].

• Ярко эту последнюю атаку японцев на броненосец описали матросы «Сисоя Великого» в журнале «Море». Публикация 1912-го года. Вчитайтесь и представьте: «Вдруг одна миноноска идет полным ходом на нас. Не обращая внимания на снаряды, летевшие в нее, она все приближалась и видно было в лучах прожектора, как один человек в белом кителе все время бегал на ней по верхней палубе с кормы на нос и обратно. Когда же миноносец был совсем близко, вдруг наш снаряд удачно попал в самую середину его и разделил его пополам. В этот момент человек, бегавший по палубе, был на носу у минного аппарата и в самый последний момент выпустил в нас мину и сам пошел ко дну. Но мина его достигла цели»[209].

• Гальванер «Сисоя Великого» И. А. Копылов записал в воспоминаниях почти стихотворно: «Рассчитались мы с нею, снаряд из башни послан был, угодил он так отлично: как лягушку раздавил, пузыри одни и видим за кормой ужас…»[210].

• Мичман В. Буш подметил, что от взорвавшейся торпеды: «броненосец подпрыгнул точно на пружинах». «Произведя свой выстрел, японский миноносец в тот же момент получил в середину себя полностью сегментный двенадцатидюймовый снаряд из кормовой башни, и в лучах прожектора, на месте пошел ко дну со всем своим экипажем, как бы сложившись конечностями». Об этом написал также, не скрывая своих эмоций в рапорте и командир «Сисоя Великого» М. В. Озеров.

• Меткая мина, выпущенная с японского миноносца, мистическим образом (выделено К.О.) вновь спасла броненосец, так как с затоплением кормы нос броненосца приподнялся. Не случись последнего, «Сисой Великий» затонул бы «подобно эскадренному броненосцу «Ослябя», перевернувшись на левый борт»[211].

• По свидетельству многих офицеров эскадры у людей было «ужасное чувство усталости». Тот же Гарольд Граф с транспорта «Иртыш» отметил, что это была «не здоровая усталость после тяжелой работы, а следствие пережитого нравственного надлома, от крушения, в такое короткое время, всех надежд и мечтаний». Граф добавил очень важную вещь: «Если физически мы и остались невредимы, то морально нас тяжело ранило, и эти раны причиняли страдание»[212]. На «Сисое Великом» усталость команды дошла до того, что матросы в изнеможении падали и становились апатичными, в особенности это было заметно в машинной команде боевой смены.

• А. С. Новиков-Прибой изобразил «Сисоя Великого» уже утром после тяжелой и бессонной ночи, когда вся команда билась, чтобы удержать броненосец на плаву, неподалеку от острова Цусима так: «Избитый, обгорелый, с подведенными под пробоины пластырями, он имел такой вид, словно побывал в перевязочном пункте. Грузная корма великана, подорванная в ночных атаках миной, была приподнята. Он не шел, а барахтался, бурля винтами воду, как будто стремился вырваться на поверхность моря»[213].

• Несмотря на заведенный пластырь, погружение носа все усиливалось. Форштевень сравнялся с поверхностью воды. Прибывавшая в отсеки вода многотонной массой давила на переборки и они стали постепенно сдавать. Вода появилась уже в кочегарках. Всем стало ясно, что броненосец обречен. Невозможно вести бой не имея хода, управления, орудий и снарядов. Артиллерийские погреба были затоплены, за снарядами приходилось нырять. Известно, что артиллерийский квартирмейстер Долинин и матрос 1 статьи Молоков «по очереди ныряли в воду и доставали снаряды»[214].

• Старший минный офицер Эдуард Овандер пошел к командиру за разрешением приготовить броненосец к взрыву, «но командир это делать не разрешил».

• И он послал спросить командира о том же младшего минного офицера Витгефта. Тот вышел наверх и увидел, что «броненосец пытается идти куда-то по дуге и делает какие-то зигзаги. Спросил у командира:

– Не надо ли готовить броненосец к взрыву?

– Не надо, голубчик, если не потонем и, быть может, доберемся до ближайшего берега, то высадим команду, и затопимся кингстонами»[215], – уверенно ответил командир.

• Тут к Э. Э. Овандеру подошли офицеры. Они «сперва просили, а потом стали требовать», чтобы он сказал командиру, что броненосец тонет и уговорил бы его делать сигналы «терплю бедствие»[216]. Овандер отнекивался и пытался доказать офицерам, что броненосец вовсе не тонет, чем «вызвал большое неудовольствие». Однако о настроениях офицеров командиру он сообщил. М. В. Озеров не заставил себя ждать. Он вскоре собрал в боевой рубке старших офицеров на совещание и, описав состояние броненосца, опросил всех.

• Как самый младший по званию, первым высказался старший штурманский офицер Аполлон Бурачек[217]. Он предложил использовать все средства, чтобы добраться до острова Цусима и только в случае неудачи давать сигнал «терплю бедствие». Его мнение поддержали Э. Э. Овандер и старший офицер Г. Ивков.

• Остальные офицеры во главе со старшим механиком, лучше всех знавшим состояние корабля, считали, что нужно немедля подавать сигнал о бедствии, так как гибель судна неумолимо приближалась. В возникшем разногласии командир принял сторону большинства и приказал дать сигнал «терплю бедствие». К тому же, как вспоминал старший офицер Ивков: «командир приказал запустить несколько сигнальных ракет, надеясь, что, быть может, есть поблизости кто-либо из наших кораблей, которые бы могли нам оказать помощь»[218].

• Подходили крейсер «Владимир Мономах» и миноносец «Громкий». Но взять моряков «Сисоя Великого» они не смогли.

• По приказанию командира на «Владимир Мономах» просигналили прожектором: «Прошу подойти и снять людей с броненосца». С «Мономаха» ответили: «Через час сам пойду ко дну». Крейсер «прошел у «Сисоя Великого» под кормой и тихо поплелся к японскому берегу». Вспомним Ивана Николаевича Лебедева, который спасал команду с «Осляби» и «Буйного». А командир «Мономаха» В. А. Попов, отказавший «Сисою», еще 8,5 часов был на плаву. Часть его экипажа спасли японцы, а часть добралась до острова Цусима на шлюпках.

• На предложение командира «Громкого» Г. Ф. Керна принять часть людей, командир «Сисоя Великого» М. В. Озеров, обдумав предложение взять лишь часть его команды, крикнул в ответ:

– Благодарю, не надо. Передайте во Владивосток, что встретили меня разбитым в бою, с минной пробоиной, с дифферентом на нос, лишенного возможности управляться и понемногу идущего ко дну».

• К началу дня 15 мая по старому стилю в 7:20 броненосец «Сисой Великий» окончательно потерял ход. До гористого острова Цусима осталось три-четыре мили. Темный силуэт острова, словно издеваясь, маячил на горизонте, то вселяя надежду, то обескураживая своей отдаленностью.

• На «Сисое Великом» с уходом своего крейсера и миноносца настроение команды упало, были даже брошены попытки отливать воду. Как записал Э. Э. Овандер, «все рухнуло». Команда «перестала работать и пошла переодеваться во все чистое».

• На все приказы старших офицеров матросы отвечали прямо, что они слышали, как командир приказал делать сигнал: «броненосец тонет, прошу снять команду».

• Командир М. В. Озеров приказал всем раненым надеть спасательные пояса, делать плоты, чинить правый баркас и приготовить его к спуску.

• Когда баркас был спущен, старший офицер Г. Ивков и Э. Овандер стали сажать в него раненых матросов. Погрузка была затруднена не только сильным волнением моря, но и тем, что раненых было много, более полусотни. И каждому требовалась помощь: «кому приходилось подвязывать доску под руку, кому под ногу, кого самого привязывать к доске, кого спускать на койке, кого на беседке».

• Э. Э. Овандер счел необходимым отметить в своих воспоминаниях: «командир волновался, что погрузка раненых шла очень медленно».

• Корабль тонул. Теперь это стало ясно со всей очевидностью. Средства к спасению были исчерпаны. На воду был спущен единственный уцелевший баркас, на который перенесли раненых. За баркас с ранеными можно было не беспокоиться, но остальные моряки? Свыше шестисот пятидесяти человек оставались на корабле. До острова Цусима не менее четырех миль, вода слишком холодна. Вокруг никого не было видно. Впервые командир был поставлен в безвыходное положение. Ситуация казалась безнадежной.

• Далеко на горизонте все вдруг увидели четыре судна. На «Сисое Великом» пробили тревогу. Если капитан первым делом думал о людях, то остальные офицеры беспокоились за судьбу броненосца. Старший судовой механик Северин Эдуардович Боровский «решил его утопить». С этим решением он пошел к командиру в верхнюю рубку просить разрешения открыть кингстоны. Но командир этого делать не разрешил, зная, что судно и так пойдет ко дну в самое ближайшее время.

• По мере приближения трех судов к «Сисою Великому» все с разочарованием рассмотрели, что это не британские и не коммерческие корабли. Это были вражеские крейсера «Синано-Мару», «Явата-Мару», «Тайнан-Мару», а также миноносец «Фубуки». Японские корабли настроены были агрессивно. Они остановились от «Сисоя Великого» на расстоянии 10-ти кабельтовых и навели орудия. Это показалось странным. Стрелять по неподвижной мишени, кораблю, который вот-вот пойдет на дно…

• В японском источнике говорится, что «японские крейсера подошли к «Сисою», имевшему, видимо, большие повреждения, и хотели открыть огонь»[219].

• Командир «Сисоя Великого» в рапорте Главному Морскому Штабу сообщил, что он «решил, во избежание бесцельной уже теперь траты людей, сделать по международному своду сигнал: «иду ко дну, прошу прислать шлюпки за людьми». Ни много, ни мало, но М. В. Озеров в косвенной форме, но тем не менее как бы отдавал японцам распоряжение. Недаром исследователи боя находят этот сигнал «весьма необычным»[220].

• Некоторое время японцы не отвечали. Видимо, взвешивали за и против; пытались определить степень разбитости русского корабля или запрашивали вышестоящие инстанции. От растерянности или желания потянуть время, пока в ставке Того окончательно решат вопрос, что делать с «Сисоем», японцы подняли сигнал: «нужна ли помощь?». Командир дал утвердительный ответ. Как показал Северин Боровский, «сигнализация, то с их стороны, то с нашей, продолжалась очень долго»[221].

• Японцы подняли сигнал: «Вы не делаете сигнал, что сдаетесь».

• Японцы были готовы хладнокровно ждать хоть целую вечность. И спокойно наблюдать, как «Сисой Великий» медленно уходит под воду. Им не было дела до русских, которые уже более года воевали с ними на море и в полях Манчжурии и хотели войти в Токио, как до этого в Пекин, Варшаву, Париж, Берлин и другие столицы Европы и Средней Азии.

• Впоследствии Озеров писал в ГМШ: «для чего было им это от меня мрачное, фатальное слово, когда обстоятельства моего положения говорили за себя?».

• М. В. Озеров мучительно взвешивал все последствия своего решения, которое он должен принять в считанные минуты. От уголовного преследования за сдачу корабля противнику его освобождала 354-ая статья Морского Устава, согласно которой, командир «во избежание бесполезного кровопролития» вправе сдать свой корабль лишь при полном истощении средств обороны и при невозможности искать спасения команд на берегу. На борту «Сисоя Великого» было 32 офицера, и родные многих, наверняка, надеялись, что командир сделает все, чтобы их дети и родственники вернулись домой после войны с Японией, чем бы она не кончилась. Сыновьями и племянниками контр-адмиралов были С. Ф. Овод, В. И. Залесский, А. А. Мартьянов, Н. П. Всеволожский, А. П. Бурачек, В. А. Кротков (сын контр-адмирала, однокашника З. П. Рожественского), сыном вице-адмирала участника Крымской войны был его первый помощник старпом Г. А. Ивков, сыном контр-адмирала руководителя I-ой Тихоокеанской эскадры был лейтенант А. В. Витгефт. И не только о своей ответственности за жизнь офицеров думал командир в то время, как броненосец зримо с каждой минутой углубляется в черную морскую пучину. Ведь с ним от его решения зависела и жизнь 600 нижних чинов, среди которых 8 кондукторов, матросы разных статей, артиллеристы, кочегары и машинисты. Они сделали все, что могли… И благодаря кому и чему они все, «Сисоевцы», оказались на грани смерти у берегов Японии, с которой полвека дружили и пользовались неизменным гостеприимством? Почему рядом нет крейсеров адмирала Энквиста? Как-то провидчески З. П. Рожественский обзывал этого адмирала с пушистой раздвоенной бородой «Пустое место»… Где отряд Небогатова? Где вся грозная 2-ая эскадра адмирала Рожественского, которая была рядом все 8 месяцев? И вдруг вокруг до горизонта НИКОГО… Только кричат, пролетая над мачтами, чайки и семафорят вдалеке японцы…

• Из рапорта ГМШ капитана 1 ранга М. В. Озерова: «После некоторого колебания благоразумие заставило меня поднять утвердительный ответ. Но броненосец им не достанется, какая же нужда лишать бесцельно жизни людей, уже исполнивших свой долг перед Царем и Родиной?»

• Кормовой Андреевский флаг был спущен. Японцы видели это в бинокли.

• Но японцы по-прежнему медлили и не могли до конца понять, что задумал командир русского броненосца. Ведь высоко в небе над кораблем по-прежнему гордо развевался Андреевский флаг. Ни японского, как на броненосце «Орел»[222], ни белого флага, как на флагманском броненосце Небогатова «Императоре Николай I» на своем броненосце «Сисоевцы» сами не поднимали.

• Японцы с транспортов стали спускать шлюпки.

• Командир приказал всем офицерам собраться на спардеке. Офицеры бурно обсуждали происходящее.

• А. В. Витгефт[223] вспоминал этот момент: «Пришел командир с измученным лицом и сказал нам, что «он, не видя больше исхода и не имея возможности что-нибудь предпринять, спустил кормовой флаг для спасения оставшихся на корабле живых; что он сам лично даст ответ в этом перед Родиной и Царем»[224].

• Все молчали. Лишь старший офицер Георгий Авенирович Ивков воскликнул: «Но ведь это позор, нужно что-нибудь делать!». Позднее в своих воспоминаниях он писал, что предложил всем: «держаться на корабле сколько возможно, а затем захочет неприятель спасать людей, его воля; а не захочет» (пунктуация Ивкова сохранена без изменений. прим. К.О.). Все офицеры продолжали молчать, явно давая понять, что они на стороне командира. Г. Ивков с горечью впоследствии признал, что «в этом предложении поддержки я не встретил». Для себя же сын вице-адмирала и героя обороны Севастополя Ивков решил: «добровольно к японцам не переходить».

• С японских кораблей тем временем медленно подгребали шлюпки.

Японские шлюпки идут на помощь тонущему броненосцу «Сисою Великому»

Старший механик С. Боровский решил, что настала пора топить броненосец. Он «приказал трюмному механику Б. В. Кошевому сходить к командиру и сказать, что он просит разрешения открыть кингстоны». Трюмный механик пришел с ответом, что командир и на этот раз, хотя и видел, что офицеры нервничают, не дал разрешения. Он до самого конца сохранил хладнокровие и выдержку. Возможно, это были самые важные часы в его жизни.

• Старший механик «на свой страх и риск» открыл кингстон для заливания двенадцатидюймового кормового погреба. Минный механик Г. Щетинин открывал кингстон затопления паровой машины; а трюмный механик Кошевой с трюмными возились около другого кингстонного ключа. «Видны были у всех слезы и безнадежное выражение лиц»[225].

• Выждав некоторое время, старший механик поднялся наверх и, отводя глаза, доложил командиру, что кингстон открыт и через два часа броненосец перевернется. Командир выразительно посмотрел на часы и на приближавшиеся шлюпки. Он сдержанно кивнул старшему механику, но при этом заметил:

– Перевернемся и так, Северин Эдуардович, но теперь не успеем снять всех людей. У Боровского отлегло от сердца и в своих показаниях он отметил: «со стороны Командира встретил одобрение»[226]. Когда кто-то из механиков обратился к Боровскому с новым проектом затопления корабля, он, улыбаясь, ответил:

– Делайте, господа, что хотите, так как в гибели броненосца я все равно уверен».

• К «Сисою Великому» подошла первая японская шлюпка. С нее высадилась команда: тридцать один вооруженный матрос и два офицера. Поднявшись на палубу, офицер Ямада подошел к командиру и стал с ним говорить на французском языке:

– Я считаю вас своим призом и прошу повести по вашим поврежденным отсекам.

Командир ответил ему холодно:

– Раз вы считаете нас призом, то сами и разбирайтесь в повреждениях»[227].

• Японский офицер от такого приема «рассердился, начал что-то кричать». Командир с прежним безразличием наблюдал за ним. Тогда японец схватил первого попавшегося матроса и потащил его за собою вниз. Там уже ждали гостей. «Сисоевские» механики предусмотрительно «напустили пара в машинном отделении, чтобы ничего не было видно». Вскоре японский офицер с машинистами вылез обратно на палубу. Виду него был явно расстроенный.

• Другой японский офицер ушел на корму. Там он подозвал своего сигнальщика и приказал ему на гафеле поднять японский флаг. Это резануло всех русских моряков по сердцу. Капитана – особенно. Когда же М. В. Озеров услышал, что японец «собирается повесить свой флаг на стеньгу, то сказал в ответ на английском:

– Корабль очень скоро пойдет ко дну. Это не предотвратить, но я прошу заняться скорейшей перевозкой людей. Если же вам угодно тонуть под японским флагом, то поступайте, как знаете.

Командир не юлил и не заискивал перед пришедшими японскими офицерами, которые, звякая саблями, бегали по палубам броненосца.

• А. В. Витгефт вспоминал, что японцам наш флаг снять не удалось. «Флаг оставался висеть и развеваться, а японец, усталый и озлобленный, спустился вниз. Как ни глупо, это обстоятельство очень обрадовало меня, а затем и других офицеров. Говорили со злорадством: «врешь, пойдет ко дну броненосец под нашим флагом, поднятым выше японского».

• Фельдфебели доложили Овандеру, что открыли кингстоны, но только с левой стороны, так как японцы поставили караул по правому борту.

• Для ускорения гибели броненосца Овандер приказал фельдфебелям открыть хотя бы иллюминаторы по правому борту. Тут к нему подошел Витгефт:

– Взорвать броненосец?

– Не надо, – уже осознав необратимость гибели корабля, сказал Овандер, – так как кингстоны открыты и броненосец скоро затонет. Тайные действия русских моряков скоро открылись, так как из-за поступавшей с правого борта воды броненосец стал уверенно выравниваться. Японцы сообразили, что где-то открыты кингстоны. «Старший японский офицер бросился к командиру и, коверкая английские слова, что-то затараторил». Сказав Овандеру, что он не понимает, командир перенаправил японца к Овендеру.

• Японец налетел на Овандера и потребовал объяснить, почему броненосец выравнивается. При этом японец махал перед Овандером палашом и угрожал его убить. Овандер «спокойно отстранил его руку с палашом и хладнокровно сказал:

– У нас сделано только то, что и вы бы сделали на нашем месте»[228].

Японский офицер «чуть не захлебнулся от ярости».

• М. В. Озеров: «Крен увеличивался, японский офицер приказал спустить свой флаг и начал убирать с броненосца всех своих матросов, в то же время торопясь посадить и оставшихся на корме моих людей. Вышеуказанный японский офицер возымел надежду взять броненосец на буксир. Но вскоре ему пришлось убедиться в несостоятельности его надежды». Капитан, во избежание беспорядка, быстро распределил офицерский состав рассаживать людей. Всем офицерам было сказано, кто на какой шлюпке и с какой ротой должен ехать.

Рис. Арины К. Озеровой. «Сисой Великий»

Рис. А. В. Котрунцева. Гибель «Сисоя Великого»

• Японские офицеры стали приказывать скорее садиться на шлюпки и отваливать, пока их не накроет переворачивающийся броненосец. Старший механик Боровский указал в своем рапорте, что «офицеров насильно вели к шлюпкам». Командир также упомянул, что «японцы потребовали моего перехода на их шлюпку».

• Буквально в следующее мгновение броненосец вдруг резко накренился на правую сторону. Так как удержаться на палубе было не за что, то часть людей с левой стороны скатилась до поручней правого борта, а некоторые даже упали через них в стоявшие у борта японские шлюпки. Произошла давка, воздух огласился криками и треском падающих предметов. Броненосец перевернулся вверх дном, чуть не задев при этом лихорадочно отгребавшие шлюпки. Фок-мачта с Андреевским флагом погрузилась в воду едва ли не в метре от шлюпки, где сидел командир «Сисоя Великого».

• Опрокинутый броненосец несколько секунд держался на поверхности воды, затем носом вдруг стал уходить под воду, а корма подымалась все выше и выше. Встав вертикально, она также быстро исчезла из виду. В глубине моря раздался шум. На вспененной поверхности между барахтающимися людьми высоко поднялся столб воды и пара. Образовалась воронка. Потом она перешла в стремительный водоворот, который Корбетт назвал «ужасным». Этот водоворот утянул на дно два десятка матросов, которые не умели плавать. По морю заходила белая пена от образовавшихся волн. Более двухсот человек плавали, держась за всякие предметы, всплывавшие рядом с ними.

• Старший офицер – капитан 2 ранга Георгий Ивков и шкипер – титулярный советник Александр Иванов, чуть ранее по левому борту скатились в воду и плавали, держась за первопопавшиеся предметы, которые всплывали вблизи их. Потом они поплыли к идущим навстречу шлюпкам.

• А. С. Новиков-Прибой, собирая материал для своей знаменитой книги «Цусима» задал в письме 20 вопросов писарю «Сисоя Великого» Владимиру Александровичу Смородову, среди которых был вопрос № 14: «опишите, если видели, как плававшие на минном плотике матросы не пускали старшего офицера Ивкова…».

• Через два часа, когда всех моряков с погибшего броненосца «Сисой Великий» японцы развезли по своим кораблям, М. В. Озеров попросил у командира крейсера «Синано-Мару» запросить телеграфом, сколько на каждом из японских судов русских моряков. Известие, принесенное вестовым из радио-рубки, обрадовало сердце командира. На «Тайнан-Мару» оказалось 11 офицеров, 8 кондукторов и 177 матросов, на «Ева-Мару» – 5 офицеров, 246 матросов. С М. В. Озеровым на «Синано-Мару» было 15 офицеров, 3 кондуктора и 159 матросов. Получалось, что с «Сисоя Великого» японцы сняли 32 офицера, 8 кондукторов и 582 матроса. Всех вместе было 624 моряка. Кто видел на одной фотографии или во время марша шесть с половиной сотен человек, тот может понять как это много.

• Броненосец «Сисой Великий» затонул под Андреевским флагом на стометровой глубине, которая не позволила потом японцам поднять броненосец и ввести в строй своего флота. И не был он на буксире позорно притащен в Сасебо.

• Если во время перехода еще задолго до Цусимы 2-ая Тихоокеанская эскадра, по словам М. В. Озерова «ни дружбы, ни сплоченности не имела», то после малодушного поступка адмирала Небогатова уцелевшие моряки вообще раскололись на два лагеря. Инженер-механик с «Орла» В. Костенко отметил, что «спасенные с потонувших кораблей «Ослябя», «Сисой», «Нахимов», «Донской», «Владимир Мономах», «Ушаков», «Светлана» противопоставляли себя сдавшимся небогатовцам[229].

• 107 матросов «Сисоя Великого» были пожалованы «за отличия в минувшую войну с Японией» знаком отличия Военного Ордена 4-ой степени, а одиннадцать матросов 3-й степени. Все награжденные (117 человек) отмечены в списке команды броненосца, приведенном в книге «Правда о броненосце «Сисой Великий»» в главе № 9[230]. Любопытно, что боцманмат Степан Бирюков был награжден сразу двумя Георгиями – 3 и 4 степени. Случай редчайший, свидетельствующий об исключительной доблести фельдфебеля.

Японская карточка военнопленного М. В. Озерова

• По делу командира «Сисоя Великого» следственная комиссия сделала следующее заключение: «Согласие на сдачу неприятелю броненосца «Сисой Великий», также допущение подъема японского флага на этом корабле, комиссия не находит возможным поставить в упрек командиру названного судна, капитану 1 ранга Озерову. Средства обороны были исчерпаны, корабль уже тонул и личный состав был вынужден принять помощь неприятеля для спасения людей, обреченных в противном случае на неизбежную гибель[231].

• За участие в Цусимском сражении получили награды почти все офицеры «Сисоя Великого». Командиру Озерову были пожалованы мечи к ордену Владимира 3-й ст., даваемые только за боевые заслуги, Ордена Владимира 4 ст. получили старший офицер Ивков и поручик Кошевой[232]. Анна 2 ст. была пожалована судовому механику подполковнику Боровскому. Станислава 2 ст. удостоились лейтенанты: Овандер, Малечкин. Станислава 3 ст. получил мичман Мочульский, Анну 3 ст. получили: лейтенанты Овод, Бурачек, Залесский и мичман Буш. Святого Станислава 3 ст.: лейтенант Витгефт и мичмана Мартьянов, Блинов, Щелгачев, Тарасенко-Отрешков, Всеволожский, Кротков, Шанявский, поручики Еременко, Щетинин, подпоручик Бруятский, прапорщик Костюков. Разумеется, все ордена были «с мечами и бантом», что давалось лишь за боевые заслуги. Как видим, царь Николай II не срывал обиду за поражение на своих военных.

* * *

• Российская империя в начале XX века была огромным и могущественным государством. Наш флот до войны с Японией в 1904 г. был одним из крупнейших по величине в мире, уступая только Англии и, возможно, Франции. Под Андреевским флагом моря и океаны бороздил 231 военный корабль в составах Балтийского, Черноморского, Каспийского, Тихоокеанского флотов: 25 броненосцев, 19 крейсеров I-ого ранга, 7 крейсеров II-ого ранга, 9 минных крейсеров, 17 канонерских лодок, 3 броненосца береговой обороны, 63 эскадренных миноносца и 88 миноносцев.

Со времен подавления в Китае боксерского восстания силами восьми держав Россия держала в Порт-Артуре мощную эскадру из броненосцев, крейсеров, миноносцев.

После Цусимского сражения, учитывая все предыдущие потери, из 83 кораблей общим водоизмещением в 410 тыс. тонн, которые Россия поставила на кон в войне на Дальнем Востоке, в списках российского военного флота осталось только 10 крупных кораблей общим водоизмещением 63 тыс. тонн и несколько миноносцев.

Японский флот насчитывал 76 кораблей общим водоизмещением 274 тыс. тонн, из которых погибло 12 кораблей общим водоизмещением 46 тыс. тонн. У японцев к началу войны броненосцев было в несколько раз меньше, чем у России, но очень много крейсеров и миноносцев.

В результате успешных военных действий японцы захватили 25 боевых русских кораблей. Правда, только 6 из попавших в руки японцев кораблей были на плаву, а остальные достались затопленными, причем в тяжело поврежденном состоянии. Тем не менее, 17 из них были восстановлены[233]. Первыми из кораблей, оказавшимися в «плену» и затем восстановленными, были затопленный на мелководье «Варяг» и «Новик», которые были подняты японцами уже в 1906 г. Пополнение русскими кораблями было столь весомым, что из 12 броненосцев, числившихся в строю к концу 1908 года, ровно половину являли собой трофеи войны 1904–1905 гг. Даже один из японских миноносцев, атаковавший корабли 2-ой Тихоокеанской эскадры в Цусимском бою, был раньше «русским». До войны с Японией он назывался «Решительный». Переименованный в «Акацуги», он от наших снарядов получил серьезные повреждения в бою, а ночью именно он протаранил и потопил поврежденный японский миноносец № 69.

• В своих воспоминаниях Витте многократно повторяет фразу Николая II, которую он произнес после известия, что эскадра адмирала Рожественского достигла берегов Японии: «Серафим Саровский предсказал, что мир будет заключен в Токио, значит только жиды и интеллигенты могут думать противное…»[234].

• Высшее духовенство России во время русско-японской войны поддерживало свое воинство и высказывало уверенность в победе. Однако, их понимание настоящего положения дел и возможностей «христолюбивого воинства» было далеко от реальности. Вспомним слова досточтимого отца Иоанна Кронштадтского, поучавшего паству в Кронштадте незадолго перед отправкой 2-ой Тихоокеанской эскадры по поводу заступничества Божией Матери в войне с Японией такими словами: «Небесное обещание помощи не пройдет мимо, и христолюбивое воинство наше рассеет, как плеву, множество неисчислимое супостатов наших, но только под условием нашего всенародного покаяния»[235].

Гораздо лучше невыполнимость задачи поставить самураев на колени и войти в Токио победным маршем, теми силами, которые имелись на Дальнем Востоке, понимали командиры кораблей 2-ой Тихоокеанской эскадры. Не даром командир гвардейского броненосца «Александр III» Н. М. Бухвостов еще в Петербурге на обеде в блестящей кают-компании расплакался и публично заявил, что «Победы не будет. Мы все умрем». Чтобы не показаться малодушным, он пообещал не сдаваться в плен японцам. А император Николай II на прощальном обеде прилюдно разрыдался, понимая, что он посылает своих лучших людей на смерть. Капитан броненосца «Орел» Н. В. Юнг писал в письме 2 января 1905 года следующее: «Вот действительно будет истинное счастье для бедной России, когда закончится война, так бессмысленно начатая благодаря слабоумию и недальновидной политике».

• Если измерять потери 2-ой Тихоокеанской эскадры в капитанах 1 ранга, то наши потери просто ужасают. Из тринадцати капитанов 1 ранга, прошедших вместе с З. П. Рожественским, в беспримерном походе уцелели лишь четверо: Клапье-де-Колонг (снят с Рожественским на миноносец «Буйный»), Озеров (снят на «Синано-Мару» с броненосца «Сисой Великий»), Родионов (подобрали японские рыбаки), Попов (снят на «Садо-Мару» с крейсера «Владимир Мономах»). Погибли капитаны 1 ранга, командиры: Игнациус, Бухвостов, Серебренников, Юнг, Бэр, Фитингоф, Егорьев, Лебедев, Шеин. По другим подсчетам, если присчитать отряд Небогатова, то погибли 10 из 17 командиров кораблей 1 ранга.

• Глубоко переживал М. В. Озеров и смерть своего друга Василия Арсеньевича Бойсмана. Командир броненосца «Пересвет» был тяжело ранен в сражении 28.07.1904 г., когда была предпринята попытка прорваться во Владивосток. В течение многочасового боя, несмотря на три серьезные раны В. А. Бойсман не покидал капитанского мостика и привел-таки израненный корабль в Порт-Артур. Контр-адмирал князь П. П. Ухтомский писал о В. А. Бойсмане: «Капитан 1-го ранга Бойсман показал собой пример, достойный подражания. Он был тяжело ранен в начале второго боя в плечо, живот и ногу. Спустился для перевязки, но через 10 минут снова вышел на мостик и оставался на ногах, как во все время боя, так и ночью при отражении беспрерывных минных атак, и сошел вниз только тогда, когда вверенный ему броненосец был в 11 часу утра введен в Западный бассейн и установлен на швартовах»[236]. Капитан 1 ранга В. А. Бойсман потом находился на излечении в Порт-Артурском морском госпитале. После сдачи Порт-Артура он добровольно пошел в японский плен, не желая оставлять свой экипаж, хотя он имел право на эту «привилегию» в силу своего офицерского звания уехать в Россию. Все девять месяцев плена, несмотря на страшные раны и болезни, Бойсман являл всем пример стойкости, отзывчивости и доброжелательности.

Он умер 9 сентября 1905 г. от ран в госпитале лагеря Мацуяма. Современники вспоминали: «Похороны имели очень торжественный характер, и на них съехалось много японского православного духовенства».

Похоронная процессия за гробом В. А. Бойсмана в Японии

Гроб Бойсмана был покрыт русским военным флагом, а могила завалена венками не только от русских, но и от японских административных лиц… В провожании тела принимал участие почетный караул во главе с комендантом местного гарнизона и разные депутации от жителей». Мне трудно представить такие похороны вчерашнего врага в любой другой стране мира!

Могила В. А. Бойсмана на о. Сикоку

Благодарность Озерова М. В. в газете

М. В. Озеров написал за организацию похорон В. А. Бойсмана благодарственное письмо в главную газету г. Мацуяма, которое было японцами напечатано. Газету со статьей М. В. Озерова в Токийской библиотеке обнаружил заместитель директора по научной работе Токийского института русского языка г-н Иосихико Мори, и в 2012 г. он прислал мне ее копию.

Русские с благодарностью отнеслись к тем, кто в Японии внимательно и сердечно относился к русским военнопленным, а также к памяти погибших. Четыре японские сестры милосердия (Кофуса Кадоя, Теруио Очи, Хисаио Кояка и Саио Като) «за прекрасный уход за покойным капитаном В. А. Бойсманом» 9 октября 1906 г. были награждены серебряными медалями с надписью «за усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте[237]. На документе о награждении можно видеть и надпись А. А. Бирилева: «Высочайше соизволено»[238]. В 1994 г. на кладбище о. Сикоку в Японии Василию Андреевичу Бойсману установлен памятник. Японцы умеют создавать красоту из всего, к чему они прикасаются. Это уникальный народ. Как и русский народ.

* * *

За всю русско-японскую войну погибло 284 офицера русского императорского флота, но подавляющее большинство из них, а точнее – 207 (72 %), погибли в Цусимском сражении. Страшные цифры – Морской кадетский корпус, выпускавший в год от 30 до 60 воспитанников, можно сказать, четыре-пять лет готовил смертников.

• Царь Николай II находился в своем поезде, когда ему доставили известие о Цусимском поражении. Военный министр генерал Сахаров отметил потом в дневнике: «Его самообладание замечательно»[239].

• Из дневников Николая II:

31 мая 1905 г. «Стоял отличный теплый день! Погулял весьма недолго. До докладов Авелана, Озерова и Гейдена. Завтракали одни»[240]. Можно только догадываться, о чем докладывали по очереди Его Императорскому Величеству вице адмирал и управляющий Морским министерством Ф. К. Авелан, генерал-майор свиты, бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка С. С. Озеров[241] и контр-адмирал свиты, генерал-адъютант, начальник военно-морской походной канцелярией, помощник начальника главного морского штаба граф Л. Л. Гейден. Но скорее всего, Николай II узнал мнение гвардии (Озеров) и моряков (граф Гейден) о предстоящих больших перестановках высшего руководства на флоте и убедился в их поддержке. Об этом он, конечно, не написал в своем дневнике. Но факт остается фактом – два высших начальника военно-морских сил Российской империи: августейший генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович (рескриптом от 04.06.1905 г.) и Ф. К. Авелан (приказом от 29.06.1905 г.) были уволены «по собственному желанию…».

ЕИВ Николай II

Карикатура на императоров Японии и России, которых примирил президент США Теодор Рузвельт

• М. В. Озеров в 1907 г. вышел в отставку в чине контр-адмирала[242]. Производство в контр-адмиралы (IV класс), «предусматривалось только за «отличие». (т. е. по особому выбору).

По возвращении из плена в Россию перед отправкой в Санкт-Петербург[243] М. В. Озеров, наверняка, встретился во Владивостоке с своим однокашником Григорием Ивановичем Зотовым, нефтепромышленником. Времени на это было достаточно, ведь из Кобе он прибыл 6 ноября 1905 г., а из Владивостока выехал поездом Сибирской дороги в Санкт-Петербург только 12 ноября[244]. Два старых друга по МКК помянули Ивана Лебедева, пожелали здравия Эдуарду Шенсновичу, посетовали на сложность развития нефтедобычи на Сахалине, обсудили авантюризм правительства и высших руководителей Главного Морского Штаба, бездарно погубивших более 7 тысяч моряков и почти весь флот…

С 1906 по 1909 г. М. В. Озеров служил лоц-командиром общества Кронштадтских лоцманов и командиром плавучего маяка «Лондонский».

На этом фото-коллаже командиров эскадры адмирала З. П. Рожественского нет И. Н. Лебедева. Несколько комментариев о тех, кого поместили в журнале «Летопись русско-японской войны»:

№ 1 И. И. Чагин, капитан 2 ранга, флигель-адъютанта Николая II, участвовал в подавлении Боксерского восстания в 1901 г., прорвался на крейсерской яхте во Владивосток (Георгий 4 ст.);

№ 2 В. Бэр погиб с броненосцем (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 3 Андржеевский на миноносце прорвался на крейсерской яхте во Владивосток (Георгий 4 ст.), (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 4 Е. Р. Егорьев погиб в бою на крейсере «Аврора», (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 5 Н. Григорьев сдался с броненосцем (разжалован), (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 6 Игнациус погиб с броненосцем (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 7 Серебренников погиб с броненосцем (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 8 Ферзен Подорвал свой крейсер (Золотое оружие с надписью «За храбрость» за прорыв и уничтожение "Изумруда" и произведение в капитаны 1 ранга), в боевых действиях до Цусимы не участвовал;

№ 9 Барон Фитингоф погиб с броненосцем (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 10 Л. Ф. Добротворский интернировался в Маниле и отказался участвовать в войне (св. Анна 2 ст. с мечами, был уволен с производством в контр-адмиралы), в боевых действиях до Цусимы не участвовал.

№ 11 А. А. Родионов пленен, крейсер затонул (никакой награды, убит матросами в 1906 г.), (в боевых действиях до Цусимы не участвовал);

№ 12 Юнг погиб, броненосец в бою не погиб, но японцы взяли его в плен. Умер. Участник русско-турецкой войны;

№ 13 Озеров, участвовал в подавлении Боксерского восстания в 1901 г., пленен, броненосец затонул (мечи к Владимиру 3 ст.);

№ 14 Лишин сдался с броненосцем (разжалован), Участник русско-турецкой и Первой мировой войны (за проявленную храбрость получил 2 солдатских Георгия, был помилован и возвращен в дворянское сословие Николаем II).

Тот же В. П. Костенко, не питавший особых симпатий к «реакционной верхушке, тесно спаянной со всей правящей кликой России»[245], от великого князя генерал-адмирала Алексея и кончая любым капитаном 1-ого ранга, признавал, что «корабли укомплектованы лучшими командирами с большим опытом»[246]. К сожалению, за сто двадцать лет в России так и не были опубликованы биографии командиров 2-ой Тихоокеанской эскадры, подавляющее большинство которых погибло в Цусимском огне. Книги есть про М. В. Озерова и И. И. Чагина, которые остались в живых после боя. Но книги написаны потомками и родственниками, а не историками.

В газете «Котлин» (редактором которой был также выпускник МКК 1871 года Евгений Павлович Тверитинов) напечатали воспоминания М. В. Озерова об участии «Сисоя Великого» в Цусимском сражении.

В интернет магазине в 2012 г. была выставлена открытка, которую в 1908 г. отправлял М. В. Озеров

В 1909 г. отставной контр-адмирал Озеров сделал своими руками глобус, который подарил Морскому офицерскому собранию, и чудесным образом сохранившийся до сих пор в Доме культуры моряка в Кронштадте. Чей это подарок указано на серебряной табличке над глобусом. Квартиру М. В. Озеров снимал на Кронверкском проспекте в Санкт-Петербурге, напротив Петропавловской крепости, как гласит Адрес-календарь СПб.

Насколько мне известно, мой прапрадед Мануил Васильевич продал в 1912 г. именье в селе Леоновское в Тверской губернии и переехал в родовую усадьбу в Бельмово близ города Белева Тульской губернии.

С ним переехала новая жена, Мария Францевна, которую он по воспоминаниям деда привез из французского Марселя. Я установил, что она была подданой Австрии. В Белеве он вел обширную переписку с известными деятелями культуры России начала XX века. В Историческом Архиве России бережно хранятся его письма ученому и генеалогу А. А. Сиверсу, составившему родословную роспись Озеровых, и князю М. С. Путятину, свитскому генерал-майору, начальнику царскосельского Дворцового Управления.

В 1919 г. по сведениям краеведа Игоря Амелютина М. В. Озеров развелся с моей прапрабушкой Екатериной Артемьевной (в девичестве Марковой), хотя на суд она даже не явилась, и женился на Марии Францевне.

В нашей семье сохранилось 7 фотографий этого периода. А полученные ордена, к сожалению, не гарантируют сохранение памяти в веках. Они все утрачены.

М. В. Озеров скончался 6 ноября 1919 в имении Бельмово Тульской губернии в возрасте 67 лет. Погребён был на монастырском кладбище возле стен Белёвского Спасо-Преображенского монастыря на высоком берегу Оки. Иеромонах Герасим в своей книге написал, что в 30-е годы все надгробия бывшей белевской знати и священников «столкнули под речку и стали там огороды разбивать. Внутри монастырского кладбища сараев нагородили, свиней, кур пустили, или так, для отхожих мест времянки»[247]. Сам Спасо-Преображенский монастырь подвергся разорению и запустению. 2-ая мировая война тоже не пощадила Белёв. Прошло почти сто лет, пока закончился период амнезии и русские люди стали возвращать себе национальную идентичность. Усилиями директора художественно-краеведческого музея имени П. В. Жуковского в г. Белёве Юлии Павловны Внуковой 6.11.2019 г. на 100-летие со дня смерти был восстановлен памятник в виде креста из гранита на предполагаемом месте захоронения М. В. Озерова. Объяснения этому чуду я не нахожу, но сердце преисполнено благодарности прекрасному человеку Юлии Павловне и администрации города Белёва.

Открытие памятника на месте захоронения М. В. Озерова

Ю. П. Внукова

* * *

У М. В. Озерова в Санкт-Петербурге было четверо сыновей. В Адрес-календаре указано, что братья Озеровы проживали по адресу: Петроград, Ковенский пер, д.29, кв.6, № телефона был 25–21. Несколько слов об их судьбах. Третий сын, Мануил, как я уже писал, окончил Санкт-Петербургский Политехнический институт, был слаб здоровьем и вместо службы на флоте был банковским чиновником, умер в молодом возрасте от туберкулеза в 1913 г. В 2020 году мне написала семья Мустонен из Финляндии, чья родственница Ольга Веньяминовна (девичья фамилия Мантурова) вышла замуж за Мануила Мануиловича в 1913 году. За год до его смерти. Фотографий Мануила Озерова не сохранилось.

Политехнический институт окончил и его четвертый сын Николай. Он погиб мичманом на эсминце «Лейтенант Пущин», который подорвался на болгарской мине близ болгарской крепости Варна 25.02.1916 г. Николай Мануилович успел незадолго до своей гибели получить Анну 4-ой ст. с надписью «За храбрость».

Николай Мануилович Озеров, 1914 г.

Мичман Николай Озеров 3-й

В 2010 г. на дне Черного моря был обнаружен эсминец «Лейтенант Пущин». Русские и болгарские аквалангисты обследовали его в 2011 г. и прикрепили серебряные таблички на дне моря на борту миноносца с фамилиями четырех офицеров и погибших моряков. Как ни странно, Болгарские власти гордятся тем, что на их мине подорвался русский миноносец и в сегодняшнее время не разрешают установить памятник экипажу эсминца на берегу. Рядом Варна, курорт, много иностранцев, а тут память о русских героях I-ой мировой войны. Тогда ведь Болгария воевала против нас. Как и во 2-ой мировой…

В 2013 году в Кронштадте открылся после реставрации восстановленный изнутри великолепный Морской собор. На одной из плит черного мрамора выбито золотыми буквами имя младшего сына командира «Сисой Великий» – мичман Николай Озеров и дата гибели…

К моменту революции 1917 г. у Мануила Васильевича Озеров в живых остались два сына – старший Василий и второй Григорий, оба офицеры морского флота.

Василий и Григорий после революции 1917 г. остались в России и делом доказали, что являются патриотами России, служат русскому народу и поддерживают демократические преобразования в стране. В марте 1920 Василий Мануилович Озеров был назначен морским начальником одного из районов юго-западного фронта, а позже командиром одесского порта. Пока не удалось точно восстановить картину гибели старшего сына М. В. Озерова, Василия. Валерий Григорьевич Озеров, мой дед, писал в своих воспоминаниях, что когда белые пытались вывести Черноморские корабли, брат его отца Василий препятствовал этому и был расстрелян в 1920 г. Украинские источники дают точную дату расстрела: 1920.07.12. Одесский Академический центр также указывает, что М. В. Озеров был впоследствии реабилитирован.

Может и хорошо, что старый контр-адмирал не дожил до 1920 г. и не узнал, что в огне гражданской войны погиб его старший сын. От рук своих же, в России. Погибнет во время сталинских репрессий и второй, последний из 4-х сыновей, Григорий Мануилович Озеров, мой прадед.

Григорий служил до 1-ой мировой войны на кораблях: «Воин», «Верный», «Память Азова», «Европа», броненосцах «Кремль», «Слава», миноносце № 219, «Африка», «Принц Единбургский», «Вестник», крейсере «Аскольд», заградителе «Волга», учебном судне «Рында». 31.03.1908 г. приказом по морскому ведомству Григорию Мануиловичу было объявлено «монаршее благоволение за быстрое образование молодых матросов». В 1910 г. назначен преподавателем в Минную школу. В 1913 г. Григорий Озеров был начальником минно-пристрелочной станции на Копенском озере, построенной Обуховским заводом в 1908 г. Во время 1-ой мировой войны Г. М. Озеров воевал на Черном море, где был комендантом минно-пристрелочной станции в Двухякорной бухте в Феодосии. 29 августа 1915 г. он, будучи командиром 120 мм батареи, обстрелял немецкую подлодку и 18 катеров. По данным наблюдателей лодка была потоплена. В том же 1915 г. пристрелочная станция не раз обстреливалась турецким крейсером «Гамидиэ», и Г. М. Озеров, рискуя жизнью, руководил тушением пожаров. Из послужного списка Г. В. Озерова известно, что 18 мая 1915 г. «за отлично усердную службу и труды, понесенные во время военных действий, произведен в старшие лейтенанты».

В 1916–1917 годах он преподаватель Минного офицерского класса по дисциплине «Мины Уайтхеда» и заведующий классом торпедистов. До революции 1917 года Г. В. Озеров был награжден тремя орденами: Св. Станислав 3-ей ст. (25.03.1912), Св. Анна 3-ей (15.06.1915), к Анне 3-ей ст. приказом Командующего флотом Балтийского моря «за особые труды по обстоятельствам военного времени» был награжден мечами с бантом (08.03.1916), и Св. Станислав 2-ой ст. В дни Февральской революции 1917 года он был в Кронштадте. Около 40 офицеров были сразу убиты матросами. Как вспоминал мой дед: «Выйди отец на улицу и за его жизнь гроша ломанного не дашь, убьют только за то, что он офицер, да еще незнакомый…».

В мае 1917 г. в Кронштадте на Якорной площади он был всенародно избран Главным минером Кронштадтского порта. В 1917–1923 гг. М. В. Озеров – гл. минер Кронштадтского порта.

Помимо должности Главного минера Кронштадского порта, старший лейтенант Г. В. Озеров был еще и начальником минных мастерских, называемых «Арсеналом», в Кронштадте в 1917–1919 гг.[248]

ЦК Балтийского Флота и военный отдел Совнаркома в своем письме за № 602 дали указание Кронштадту обеспечить флот минным оружием. В минных мастерских сразу же приступили к заливке 4000 мин. Кронштадтский арсенал в годы гражданской войны и интервенции обеспечил оружием и боеприпасами корабли флота и отряды военных моряков. В труднейших условиях зимы, голода, только с мая по октябрь 1918 г. на флот было выдано 1441 мины.

По телеграфному распоряжению В. И. Ленина 10–11 августа 1918 г. Г. М. Озеров участвовал в постановке первого минного заграждения в Финском заливе[249]. Арсенал под его руководством в годы гражданской войны подготовил мины для шести крупных минных заграждений, защищавших столицу Советской России с моря. Во время Кронштадтского мятежа Г. М. Озеров был заключен Штабом обороны в тюрьму с угрозой последующего расстрела, но в результате повторного штурма Кронштадта 17 марта 1921 г. был освобожден войнами 7 Армии М. Н. Тухачевского и продолжил службу Главным минером.

В 1922 г. в мае Г. М. Озеров был награжден Приказом по Балтийскому Флоту званием Героя Труда Красного флота[250]. Рабочими Арсенала в 1923 году была восстановлена минно-пристрелочная станция на Копенском озере.

В том же 1923 году за взрыв на форте «Павел» и за «участие» в мятеже форта «Красная Горка» Г. М. Озеров был осужден на 6 лет ИТЛ. Председателем судебной комиссии был сослуживец его отца, бесстрашный артиллерист «Сисоя Великого» В. И. Залесский. Думается, что Владимиру Ивановичу удалось с большим трудом подвести дело к «условному» наказанию. Тем более, судить-то надо было не главного минера, а беспечных комсомольцев, оставивших костер на форте «Павел». Амнистирован в 1923 г.

С 1924 г. мой прадед – консультант и производитель работ по испытаниям торпед в Остехбюро. В 1925–1930 гг. помощник директора по технической части, заведующий производством, главный инженер, заместитель технического директора на заводе «Двигатель». Арестован в 1930 г. по делу о вредителях на заводе «Двигатель». Осужден на 10 лет ИТЛ. Амнистирован в 1932 г. В 1930–1933 гг. начальник опытовых работ Остехбюро.

В 1933–1938 гг. Г. М. Озеров начальник 2-го отдела (модернизация и разработка новых образцов торпедного оружия) Остехбюро. С 1934 по 1935 гг. – заведующий кафедрой «Производство торпедного оружия» Военно-Механической Академии (ВМИ) (по совместительству).

Когда в конце 30-х НКВД стало наводить о нем справки, то руководители разных рангов писали, что Г. М. Озеров «является большим специалистом по минному делу». После 1917 г. его трижды арестовывали, отправляли в Бутырскую тюрьму, ссылали в Пермский край, где он руководил бумажно-целлюлозным комбинатом в Красновишерске на берегу реки Камы.

Г. М. Озеров был расстрелян 23 февраля 1938 г. вместе с другими руководителями Остехбюро на Литейном проспекте в г. Ленинграде. В списке приговоренных к расстрелу Григорий Озеров был первым. Так смертью храбрых погибли трое сыновей контр-адмирала М. В. Озерова морские офицеры: Николай, Василий и Григорий. И не случайно внук адмирала Валерий Григорьевич указал в своих воспоминаниях[251], что его деда М. В. Озерова на флоте задолго до революции считали «красным». Поэтому никто из потомков Мануила Васильевича после 1917 г. не эмигрировал, а остался со своим народом и воевал за Россию с интервентами и «белыми» на Балтике и Черном море[252].

Внук М. В. Озерова, Валерий Григорьевич О., 1942 г. огнемётчик

Правнук М. В. Озерова, Григорий Валерьевич О. матрос рыболовецкого траулера, Владивосток 1974 г., писатель, журналист ТАСС

Праправнук М. В. Озерова Виктор Аркадьевич О. с своим внуком Павликом

Прапраправнуки М. В. Озерова: Арина Константиновна О. Григорий Константинович О.

В боярских списках (1680–1712 гг.) указаны 18 Озеровых. Древний, служилый род, представители которого указаны в биографических словарях и энциклопедиях, не только русских, но и французских. Необходимо заметить, что в так называемых «боярских списках» состояли представителей тех родов, которые были учтены в Разрядном приказе с 1680 года. Именно на этот Приказ было возложено составление и непрерывное продолжение дворянской родословной книги после уничтожения местничества (1682 г.). Ликвидации поместной системы способствовала борьба сторонников Петра Алексеевича Романова (ставшего в 1682 г. Царем) за власть с московским боярством, приведшему к двум стрелецким бунтам (первый бунт – 1682 г., второй 1698 г.). С учреждением в 1711 году Сената при нём был образован особый разрядный стол, к которому перешли некоторые предметы ведомства бывшего разрядного приказа, а Разрядный приказ прекратил своё существование. Указом Петра I от 24 января (4 февраля) 1722 года учреждена табель о рангах, на основе которой продолжилось дальнейшее формирование военно-чиновной пирамиды России.

Однако, сведения о служилых родах можно почерпнуть и из других источников допетровских времен. В истории сохранилась жалоба Короля Казимира IV 1487 г. Ивану III на набеги детей боярских Нечая и Лиходея Озеровых «на Литовския земли». Жаловался Король, что люди его брата Андрея Васильевича «пришедша разбоем волости его побрали, села пожгли, семьдесят коней и полтораста коров взяли на пятьсот рублев, и Пречистую Церковь выбрали, што коли было»[253]. Из генеалогии Озеровых известно, что в 1565 г. в поручной записи за боярина князя В. С. Серебряного и его сына князя Бориса (поручился 100 рублями) отмечен московский дворянин Ратай Брюхатово Озеров. Потом в 1590 г. «засветился в истории» его сын, Василий Ратаев, получивший прибавку по ряжской десятне 450 четей за службу сотником с «пищальми».

Со времен Ивана IV Озеровы упоминаются в исторических источниках как наместники, воеводы, стряпчие, стольники, в думских чинах московского и провинциального дворянства. Тот же воевода царя Ивана Грозного Михаил Озеров, которого он послал в 1578 г. оборонять Соловецкую обитель от шведов после их неудачного нападения в 1571, был убит во время нападения коянских немцев на Соловки в 1579 г. Сохранилась каменная плита на могиле воеводы Озерова до сих пор. Она 400 лет спокойно пролежала у главного храма в Спасо-Преображенском Соловецком монастыре, но в конце прошлого века эту плиту зачем-то решили перевезти в Архангельский краеведческий музей.

При Иване Грозном также отмечен один из Озеровых в чине «думного дворянина». Известно, что, во-первых, думных дворян в Думе всегда было мало, а во-вторых, этот чин давали тем, чей «совет был крайне важен при принятии государственных решений»[254].

Историкам известен полковник стрелецкого стремянного полка Иван Григорьевич Озеров – активный участник первого бунта против Петра I в 1682 году.

В XVIII представители рода Озеровых, повторяя характеристику словаря Брокгауза и Ефрона, достигли высоких государственных должностей и стали неотъемлемой составной частью придворной знати российских императоров. Озеровы были дипломатами, сенаторами, губернаторами, адъютантами великих князей, членами свиты императоров, предводителями уездного и губернского дворянства, начальниками императорских дворцов и великокняжеских дворов, командирами Лейб-гвардейских полков, директорами Пажеского корпуса и т. д.

Не исключением было и время царствования Николая II. Среди камер-фрейлин императрицы Александры Федоровны была Елена Сергеевна Озерова[255], впоследствии жена выдающегося духовного писателя и философа XX века Сергея Александровича Нилуса. После революции Елена Озерова была лишена всех прав, осуждена и скончалась в 1938 г. в г. Кола, Мурманской области…