– Хватит тебе на бабьей шее сидеть!

Мы обедали. Надежда пришла с утренней смены. Выглядела деловой, строгой… Напряжённой.

Позднее я понял, что она просто не знала, как я отреагирую на такой поворот в наших отношениях. Потому и тон избрала именно такой.

Напористо-защитный.

Сочла, что именно такой проймёт меня лучше всего.

А может, и не выбирала вовсе, а просто заговорила, а тон уж обозначился сам собою.

– Ты это о чём?

– Ну, я так понимаю, жить тебе негде, – деловито продолжила она. – Документов у тебя нет. Заработка тоже. Ну а с деньгами и вовсе труба…

– Примерно так… – осторожно согласился я.

В то утро Надежда ушла на утреннюю смену как обычно, рано утром, ещё затемно. Я проводил её, и опять уселся к компьютеру. Читал дневники Макса – те части, которые пропустил ранее… Какие-то другие книги…

Специально отыскал сайты о всяких мистических, или, как их тут ещё называют, паранормальных проявлениях в этом Мире, надеясь из них почерпнуть что-нибудь полезное, однако там оказалось наворочено столько чуши, что впредь зарёкся на эти странички ещё заглядывать…

Так что к моменту возвращения своей благодетельницы я здорово обогатил свою помять и представление об этом Мире, однако не продвинулся ни на вершок к решению своей проблемы.

А тут – такой поворот!

– Есть возможность сегодня в ночь подзаработать. Я договорилась…

И как же это ночью можно заработать?!.

Прошу не забывать читателей, что я в этом Мире находился всего третий день. Или четвёртый?.. Ну, не принципиально! Главное, что на тот момент я и в самом деле имел весьма приблизительные представления о том, каким образом здесь вообще добываются денежки.

В книжках из библиотечки Надежды выходило, что деньги у мужчин есть всегда неведомо откуда (в любовных) или же добываются грабежом и другими преступлениями (в детективах). Во всех остальных случаях слово «работа» оставалось абстрактным понятием; ею занимались только какие-то лохи и неудачники – правильные пацаны просто всегда оказывались при деньгах.

– Ну, ночью можно заработать по-всякому, – не выдержав тона, засмеялась Надежда. – Но у тебя будет вполне нормальный мужской заработок. Ночная разгрузка вагонов…

Она покопалась в своём чуланчике, подобрала мне какую-то одёжку из той, что поплоше. Поколебавшись, выдала и тёплый лыжный костюм, смущённо добавив: «Только ты с ним, пожалуйста, поаккуратнее!..».

Я взглянул на себя в большое, во весь рост, зеркало… Насколько одежда, оказывается, преображает человека! Я даже не представлял!..

Отправлялись мы уже к вечеру.

Из квартиры вышли вместе. Лично я вообще выбрался за пределы этого жилища впервые.

Надежда как-то непривычно громко грюкнула дверью. Опять же, непривычно долго и громко загремела ключами.

Потом повернулась к соседней двери и показала ей язык. Глазок мгновенно высветился изнутри – очевидно, там от него кто-то отпрянул.

Надежда подмигнула мне, взяла под руку.

И мы начали спускаться по лестнице.

Из памяти всплыло где-то прочитанное: Даже лучшая из женщин всё равно в первую очередь женщина.

…Заправлял подработкой, как выяснилось, Санёк. Тот самый дежурный из участка, который отпустил меня из «обезьянника» по просьбе Надежды. Только облачён он сегодня оказался иначе, чем тогда, во время дежурства: тоже в форму, однако больше напоминавшую комбинезон…

Едва мы с ней пришли в отделение, он сразу заторопился.

– Поехали!.. А ты оставайся – нечего тебе там делать! – отсёк он Надежду. – Не обижу твоего хахаля, не боись!..

У обочины напротив участка нас уже поджидала грузовая машина с укрытым тентом кузовом.

– Прыгай в кузов! – велел Санёк мне. – Давай-давай, оперативнее!.. Не отсвечивай!..

Ехали мы недолго. И оказались на территории какой-то полузаброшенной фабрики. Полузаброшенной – в смысле, что как фабрика она уже вряд ли работала, однако протоптанные в снегу тропинки свидетельствовали, что какая-то жизнь на территории всё ж таки теплится.

И надо же: ничто в тот миг у меня в душе не ёкнуло, ничто не шевельнулось в душе, не просигналило, извещая, сколько всего окажется связано с этим полузаброшенным комплексом в самом ближайшем будущем!

…Сенёк действовал опытно.

Мы прошли по одной из тропинок, поднырнули в пролом в покосившемся бетонном заборе – и я понял, почему Санёк оделся иначе, чем на дежурстве: в этом облачении передвигаться оказалось куда сподручнее… Дальше дорожка змеилась среди непонятного мне хлама, где-то укрытого толстым слоем снега, а где-то топорщащегося углами и арматурой…

– Чего у вас так тут всё?.. – спросил я у Санька.

– Как «так»? – не понял он.

– Ну вот… Нерационально. Заброшенно. Нерентабельно…

– А у вас по-другому, что ли? – огрызнулся он.

Что тут ответишь?.. Не ответишь же ему, что там, откуда я пришёл, всё не так, абсолютно всё.

Однако отвечать-то надо!.. Тем более, что мне послышалось в его голосе раздражение; наверное, вопрос задел его за живое.

– Ну, я такого вот не видел… – постарался ответить я как можно более неопределённо.

Мы как раз проходили мимо огромной, раза в два выше человека, груды изломанного железобетона – груды, судя по всему, сваленной неведомо когда, и с которой никто ничего делать не собирался. Так что мой спутник понял, что я имею в виду, сказав, что у нас такого нет.

– Где такие заповедники ещё остались, как ты говоришь?.. – проворчал Санёк. – А у нас после Советов всюду всё заброшено и развалено… Ты не поверишь, но я когда тут бываю, всякий раз о том же думаю: сколько ж по всей стране подобных развалин осталось!.. Это ж деньги, силы… Неужто не нужно никому?.. Неужто применения рационального, как ты говоришь, не придумать?..

Мы вошли в тёмный дверной проём.

– Теперь осторожно – под ноги смотри!.. Хотя какой тут смотри – как у негра… И не шуми…

Мы миновали зал, прошли в дверной проём, в котором не оказалось ни двери, ни даже рамы.

В просторном помещении, в котором мы оказались, горел костерок. Вокруг него теснились-грелись грязные, неопрятно одетые люди. Вдоль стены виднелись оборудованные для спанья места: кое-как сколоченные топчаны, складированные друг на дружку решётчатые поддоны, просто высокие стопы картона… На них громоздились груды тряпья.

Заслышав наши шаги, люди шарахнулись в стороны… Впрочем, не все – некоторые так и остались сидеть…

– Ну что, граждане алкоголики, тунеядцы и прочий асоциальный элемент! – весело спросил Санёк. – Кто хочет поработать?

– А на ликёро-водочный разнарядка есть?.. А с мясокомбината заявка имеется? – буквально в унисон прозвучало несколько голосов.

И раздался смех.

Наверное, местная шутка, сути которой я не понял…

Люди, которые тут находились, обобщённо назывались бомжами. И они к появлению Санька отнеслись спокойно.

– Опять вагоны? – спросил кто-то.

– Опять.

– А если откажемся, ОМОН натравишь?..

– Зачем же занятых людей зря беспокоить?.. – засмеялся Санёк. – Вы же не откажетесь!

Его смех подхватили и другие. Большинство, почти все, потянулись в разные стороны, начали деловито собираться. Осталось всего несколько человек – их никто не понуждал.

И вскоре мы ехали под тентом.

Впервые я понял, что означает слово «вонь». То есть, я её уже, конечно, и раньше обонял, скажем, в том же подъезде, когда лишь материализовался в этом Мире. Однако во всей полноте и густоте прочувствовал только сейчас, в плотно закрытом тентом кузове грузовика.

И ещё я понял, что местный Мир открывается мне ещё одной стороной.

* * *

Разгружали вагоны, стоявшие в далёком тупике на какой-то глухой товарной станции.

Большегрузные автомобили подъезжали задним бортом к раскрытым дверным проёмам, и мы начинали перетаскивать мешки с чем-то сыпучим, укладывая их рядами. Санёк стоял одной ногой в вагоне, второй в кузове, и отмечал на бумажке, сколько мы перетаскали. К нему время от времени подходил приёмщик, они уточняли результат, иногда спорили, но быстро приходили к общему мнению.

До того, вполне понятно, мешков ворочать мне не доводилось. Однако оказалось, что ничего особо хитрого в этом нет. Пригляделся, как это делают мои товарищи по труду. Подстраиваясь под них, попробовал таскать тяжесть то так, то этак, я приспособился…

И работа пошла!

Я таскал и таскал… И с удивлением увидел, что мои невольные товарищи вскоре начали выдыхаться… Кто-то садился передохнуть, кто-то откровенно пропускал очередь…

– Я всё вижу, бездельники! – покрикивал Санёк. – И веду учёт!.. При получении деньги каждый получит что заработал!..

– Контора пишет! – как-то многозначительно сказал один из бомжей, и снова кто-то непонятно почему засмеялся.

– Пишет, пишет! – весело согласился Санёк. – А ещё контора знает, что пока мы не разгрузим вот это всё, – он махнул рукой на стену мешков в вагоне, – никто отсюда не уйдёт!..

– Ох, ни. я себе! – вздохнул шутник и поплёлся в вагон.

Я тут же потерял его из виду… Кто ж знал, что буквально через несколько дней именно с ним предстоит столкнуться при совершенно иных обстоятельствах!.. Провидение – не мой конёк, увы!..

…Вообще-то к тому времени я уже понял, что между этой группой бомжей и Саньком существует некогда заключённая договорённость – уж не знаю, на чём основанная, что он время от времени задействует их на таких вот работах. Бомжи хоть и ворчали, хоть и тяжко им приходилось, а работали – кряхтя, подсачковывая, но таскали мешки и таскали.

Нас, таких, кто ходил туда (с мешком) и обратно (порожняком) безостановочно – оказалось всего несколько человек.

– До двухсот мешков перенести – это ещё так-сяк… – обронил мне один. – А вот после трёхсот пятидесятого – уже коленки начинают дрожать. – А потом добавил, вздохнув: – Но если с бодуна, то и раньше…

– С бодуна пот льёт в три ручья, – уныло вмешался другой. – И сердце заходится – что твой дизель-молот…

– Примерно так, – на всякий случай согласился я, понятия не имея, что ответить, и представления не имея о потенциале своего тела.

Закончили мы только к утру.

– Всё! Баста! – громко сказал Санёк, когда из вагона вынесли и торжественно уложили в кузов последний мешок.

– А я только в охотку вошёл! – тяжело отдуваясь и согнувшись на правый бок, проговорил один из бомжей.

– Ты бы пить бросал – совсем скрутило! – ответил Санёк.

– С тобой бросишь! – весело огрызнулся тот. – Только вчера бросить собирался, а тут ты деньги принёс!..

Бомжи засмеялись – как-то выжидательно, подобострастно, заискивающе… Тяжело дышавшие, потные, в разномастной рванине – от них волнами исходила тяжкая липкая вонь.

Санёк посмотрел на меня.

– Оденься – простудишься! – как-то по-доброму сказал он.

В самом начале работы я снял надеждину куртку, и теперь стоял только в свитере. О простуде в книгах я читал, знал, что она скручивает как-то внезапно, так что повиновался безропотно.

А потом мы опять погрузились в машину, завесили задний проём брезентом, и поехали обратно. Скопившийся в замкнутом пространстве смрад казался вовсе уж нестерпимым.

У пролома в заборе полузаброшенной фабрики бомжи поспрыгивали из кузова. Санёк отдал одному из них – тому самому, который поделился со мной сведениями о количестве переносимых мешков – сколько-то денег и листок с записями, которые он вёл…

А мы поехали дальше.

– Устал? – полюбопытствовал он, когда мы с ним уединились в небольшой коморке в участке.

– Не очень, – ответил я.

– А ты молодец! – одобрительно сказал Санёк, раскладывая перед собой деньги. – Не ожидал, признаться, как-то не производишь впечатления, что умеешь мешки ворочать… Думал, скиснешь… Прикидывал, как бы Надьку не обидеть… А ты честно долю отработал…

Он быстро и ловко раскидал купюры на несколько стопок. Одну небрежно придвинул мне.

– Держи! Твоя доля!.. – другую сунул себе в карман. С сожалением посмотрел на оставшуюся, досадливо вздохнул: – Ну с какого хрена им-то столько, дармоедам?.. А ведь и не денешься никуда…

Ладонью сгрёб их в ящик стола.

– Утром отдам!.. Ну что, по граммульке?.. Заработали!.. – И повторил: – Особенно ты – уважаю, брат!..

Почему-то слово «брат» от него мне в этот момент не понравилось – я ж понимал, что их с Надеждой что-то связывает. И даже думать не хотелось, что именно… Но смолчал, конечно – будем надеяться, что это просто форма обращения, а связывает только деловой интерес.

Потом мы выпили, поговорили…

Вернее, говорил всё больше Санёк. О разном.

А потом вдруг повернул тему.

– А ты женат? – поинтересовался Санёк решительно, строго прищурившись мне в глаза.

– Нет, – почему-то его строгий тон меня рассмешил.

Я и засмеялся.

– Точно? – уже мягче переспросил он.

– Точно-точно… А что?

– У тебя с Надюхой, как?.. Серьёзно? – спросил выжидательно. – Или только поматросить?..

– Как будто серьёзно, – осторожно ответил я.

– Вот и с её стороны тоже вроде «как будто серьёзно»… – вроде как с некоторой укоризной сказал полицейский. – Ты не обижай её, – продолжил Санёк, наливая ещё по чуть-чуть. – Она баба хорошая… С прошлым, конечно… Но у кого его нет – прошлого?.. У тебя его нет, что ли?..

Я просто хмыкнул. Ты бы знал, Санёк, что у меня за прошлое!.. Небось, враз бы протрезвел!..

– То-то ж… Она на тебя здорово надеется…

Что тут скажешь?..

Вот и я промолчал.

Я вообще по возможности старался побольше молчать. По большей части, просто не зная, о чём говорить.

– Ты не смотри, что она нынче у нас поломойка. Жизнь всякие выкрутасы выкидывает. Раньше-то у неё, у Надюхи твоей, и лучшие времена случались. Институт, опять же… Впрочем, это тебе сама, если захочет, расскажет, я о чужих делах не любитель…

…Потом он спросил:

– Ну ладно, будем разбегаться… Ты как: сам до дома дойдёшь, или на дежурной отвезти?

Я прикинул путь. Конечно, ориентироваться в пространстве (и даже в беспространстве) для меня не составляет труда. Однако теперь я почувствовал, что как-то не уверен, что смогу дойти до нужного дома. Не потому что выпил – по причине совсем иной. По-настоящему испугавшей меня.

Я вдруг вспомнил самую первую ночь в этом Мире.

Тогда за углом начиналась Зелёная улица. Улица, по которой иногда пролегала трамвайная линия. А потом вдруг там же оказался проспект!

А вдруг как раз по углу проходит граница между Мирами, и провести меня через неё может только Надежда?.. Вдруг, если я за угол поверну один, там снова откроется Зелёная улица?!. И увижу я рельсы, увижу старенький моторный вагон с поднятой дугой пантографа, который приглашающе заурчит, зажжёт единственную фару курсовую, расположенную в центре разлапистой серебристой звезды, и распахнёт передо мной гармошку двери?..

Ведь нет сомнения, что я воспользуюсь возможностью бежать, и поднимусь в салон. Не поднимусь даже – брошусь в него, спасаясь от этой действительности!.. И дверь за спиной закроется, отсекая от навсегда оставшегося в прошлом Мира… Вагон тронется… И я окажусь неведомо где.

И знаете, что меня поразило в этот момент больше всего?.. Не страх оказаться в чужом, неведомом мне Мире! Страх потерять Надежду! Не абстрактную надежду на то, что смогу вырваться отсюда, а именно Надежду – во плоти и с душой, реальную и осязаемую тёплую женщину…

Пусть даже и с неведомым мне прошлым.

… – А с Надеждой у меня серьёзно! – невпопад сказал я.

– О, брат, да ты поплыл! – засмеялся Санёк. – Да и то – столько отпахал, да на морозе… Сейчас отвезём! – решил он.

Мы вышли на улицу – он поддерживал меня под руку. Хотя необходимости в этом я не чувствовал.

А на улице случился маленький эпизод, нутряную суть которого я понял только на следующий день.

Санёк как-то неаккуратно поддёрнул меня, и я отвлёкся от ступенек, по которым старался спускаться осторожно – скользко.

– О, это не ты уронил?.. – спутник указал мне на какой-то предмет, оказавшийся у меня под ногами.

Готов поручиться, что несколькими секундами раньше на этом месте ничего не лежало.

– Да вроде нет… – попытался я отказаться.

– Ты, ты… Бери, и пошли – машина уже ждёт. И водила матерится – ехать-то неохота…

Как ни говори, а захмелеть-то я и в самом деле захмелел…

Поднял валявшуюся тонкую книжицу, повертел её в руках, хотел раскрыть, однако Санёк потянул меня вперёд.

– Прячь в карман – потом полюбуешься…

И вот я уже в машине, которая мчит меня к дому.

За углом оказался проспект, а никакая не Зелёная улица.

Я ехал к Надежде. И чувствовал себя расслабленным и умиротворённым.

А потому повторил про себя мысль, которую уже придумал раньше: счастья у меня пока не наблюдалось, зато уже появилась Надежда.

* * *

Когда я проснулся утром, Надежда уже вернулась с утренней приборки – свою работу она так и называла: «утренняя приборка» и «вечерняя».

– Ну что? – участливо спросила она. – Тяжело?

– С чего? – спросил я, потягиваясь.

Чувствовал себя как-то непривычно. Тело слегка ныло, а в голове как будто скопился какой-то шумливый туман. И во рту сохранялся какой-то липкий неприятный привкус.

Такого со мной ещё не случалось.

– Ну, и поработал ты немало… Санёк даже удивился – говорит, не ожидал, не произвёл ты на него впечатления специалиста по перетаскиванию тяжестей… Да и выпил, опять же…

Я не знал, что ответить на её вопрос. Не рассказывать же, что я просто не знаю, как должен себя чувствовать человек после тяжёлой работы и последующего употребления спиртного.

Потому просто дотянулся до куртки, которая висела тут же на стуле – сам в чулан её вешать утром не стал, а Надежда не убрала. Полез в карман за деньгами – опять же, в книжках читал, что мужчина, заработав честным трудом изрядную сумму, утром гордо отдаёт деньги близкой ему женщине…

И вытащил вместе с купюрами ту самую книжицу, которую по рекомендации Санька подобрал на ступеньках.

Надежда смотрела на происходящее с любопытством.

Деньги я ей отдал все и сразу, она небрежно отложила их на стол – хотя и скользнула оценивающе по купюрам. Очевидно, её больше интересовала моя реакция на находку.

Я раскрыл книжицу. Это оказался паспорт. Паспорт какого-то неведомого мне человека.

– И что это? – я смотрел на документ с недоумением. – С чего это Санёк решил, будто это выпало у меня из кармана?

Надежда взяла паспорт, посмотрела на фотографию… Потом на меня… Засмеялась.

– А и в самом деле похож… Эти усики кого угодно введут в заблуждение – особенно если мельком…

Дальнейший разговор в подробностях пересказывать не стану. Долго и непонятно. Тем более что Надежда не сказала мне прямо ничего – только намёками. И из этих намёков я понял следующее.

Жить в этом Мире без паспорта невозможно. Здесь у человека имеют право проверить документ, здесь можно приобрести, скажем, билет только при наличии его же, ряд других операций просто не проведёшь, если не имеешь документа, удостоверяющего твою личность.

– Спиртного, например, не купишь – вдруг тебе ещё восемнадцати нет! – хохотнула она.

Не подозревая, что мне-то и в самом деле нет восемнадцати – даже не лет, а дней от роду!

Однако есть в Мире и некие типы – тут их именуют асоциальными, на которых общество махнуло рукой… Те же бомжи, например. Они могут обходиться без документов.

Но бомжами не рождаются, ими становятся. Когда-то большинство из них являлись полноценными гражданами общества. И в те времена они имели вполне нормальные документы.

Оказавшись в числе бомжей, кто-то из них документы теряет, кто-то продаёт, ну а кто-то продолжает беречь, вроде как надежду на то, что когда-то сможет вернуться в прошлую полноценную жизнь…

И почему бы не могло случиться так, что паспорт бродяги, которому уже всё равно, вдруг случайно окажется в руках нормального человека, который по каким-то неведомым (в беседе слово «неведомым» оказалось выделено трудно сдерживаемым любопытством) причинам оказался с пустыми карманами.

Ни один сотрудник правоохранительных органов, – продолжала намёки Надежда, – не имеет права на то, чтобы совершать с документами незаконные действия. Но если вдруг на дорожке у человека под ногами оказывается паспорт, сотрудник вполне закономерно может указать на него гражданину, вполне логично предположив, что это его предмет.

– Так что теперь я хоть знаю, как тебя зовут на самом деле! – немного нервно засмеялась Надежда, разглядывая паспорт постранично. – А то всё по прозвищу знала: Доперст.

Так с той ночи, когда я ездил разгружать вагоны, я стал полноправным, хотя и не вполне законным гражданином этого Мира.

Я обрёл новый опыт, новые знания…

И ещё у меня в голове засела какая-то мысль, которую я никак не мог уловить. Что-то произошло той ночью, когда я разговаривал с Саньком, что могло мне помочь… Но что?!. И как?!.

В этом Мире я пробыл ещё меньше недели. Очень хотел бы отсюда вырваться. Однако понимал, что пока к этому не готов. Нужно думать, думать!.. И ответ непременно придёт!

«Непременно!», – согласился во мне чужой голос.

И снова я успел перехватить в себе вопль о помощи, который рванулся, было к этому голосу. Хрен тебе, нестарый хрыч!

«И это правильно!» – одобрил он меня.

И исчез.