… А если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб.

Болдырин сидел за столом, думал о чём-то, невидяще глядя перед собой на упавшие на столешницу кулаки.

Простой казак, он за минувшие полгода постепенно осознал, насколько тяжкую ношу на себя взвалил. Состоять есаулом при атамане… Тьфу ты… Состоять «канцлером» при «царевиче Петре» оказалось делом куда более трудным, чем мнилось раньше. Дома, на Тереке, даже в воинском походе – тоже хлопотно, а всё ж таки проще. А здесь – сколько забот и хлопот, да ещё всё время приходится учитывать то, как на происходящее отреагируют союзники и недруги…

Фёдор не отдавал себя отчёт, не решался сам себе признаться, что у него элементарно не хватает грамотности, знаний, кругозора, эрудиции. От природы хваткий и умный мужчина, он обладал потенциалом управленца просто громадным… Однако любой потенциал нуждается в развитии – а этого-то как раз у доморощенного «канцлера» и не хватало.

Человек нередко отдаёт себе отчёт, что у него недостаёт чего-то конкретного, материального, прикладного… Факт, что у него не хватает эрудиции и широты мышления человек признаёт нечасто. И не столько в силу своего самомнения – скорее в силу той же нехватки эрудиции: чтобы осознать недостаток широты мышления, нужно обладать неким минимумом его.

Как и абсолютное большинство казаков, Болдырин был человеком действия. А в новом качестве ему всё чаще приходилось обдумывать происходящее, пытаться провидеть последствия поступков – своих, и в особенности «царевича», который всё больше становился неуправляемым. Человек, привыкший мыслить конкретными категориями, он всё чаще сталкивался с необходимостью размышлять о категориях отвлечённых – о той же политике, например.

Осознавать себя государственным деятелем оказалось очень приятно, это льстило самолюбию. Однако и нагружало – у Фёдора совершенно не оставалось времени на то, чтобы просто расслабиться, побыть самим собой в кругу друзей. Вал забот буквально захлёстывал.

Как вот теперь! Как отреагировать на разговор, который состоялся с Гришкой Шаховским?

Для него, Федьки Болдырина, простого казака из далёкой прикавказской станицы, двух мнений сложиться не могло: чем больше благородных кровей прольётся, тем на земле чище станет! Но для него же, главы правительства при человеке, который в ближайшее время станет вторым человеком в России, приведённая максима уже не выглядела настолько уж бесспорной.

Как соблюсти пропорцию в казнях и милости?.. Сколько и по какому принципу проредить знатные фамилии, чтобы остались только верные и покорные?..

Уже сколько лет широким потоком по всей Руси льётся кровь – кровь людей всех сословий. Однако остальные – то ладно, то частности, бабы ещё нарожают, не впервой народу возрождаться. Не народ определяет государство!

А вот то, что льётся кровь знатных родов – то благо! Именно сильные мира сего определяют, каким быть государству! Вырубить их, князей да бояр, установить казацкую власть под скипетром казачьего царя!..

Но только ведь и Шаховского можно понять! Если знать осознает, что казачий палач рубит не избранных, а всех подряд, отшатнётся от казачьего войска… И что тогда?.. Лихостью можно поживиться, но с государством ею не управишься.

Понимал ли всё это в должной степени Фёдор Болдырин, «канцлер» будущей казачьей России?.. Нет, конечно. Однако он чуял нарастание объёма задач, которые перед ними поднимаются ежечасно, и, стараясь их решать по мере поступления, страшился заглянуть в завтрашний день. Потому осознавал необходимость присутствия при себе таких людей, как Шаховской.

Он понимал, что репрессии нужно приостановить. Как бы этому ни противилась его натура, до сей поры жившая другими представлениями о целесообразности и необходимости.

Самый сильный и деятельный человек иногда останавливается, опускается на лавку, и сидит, если и не в растерянности, то во всяком случае, перед непростым выбором дальнейших действий.

Фёдор Болдырин не являл собой исключения.

…Вошедший в горницу Георгий некоторое время наблюдал за ним, остановившись у порога.

Он не мог понять этого человека. Вернее, в каждый конкретный момент он его понимал прекрасно. Однако эти разрозненные понимания никак не складывались в цельную картину, в законченное представление об этом человеке, выделявшегося среди других представителей своего сословия необычными качествами.

Фёдор Болдырин показал себя самым разумным и взвешенным человеком из всего окружения «царевича Петра». Даже тот факт, что он, будучи автором идеи появления на Тереке самозванца, сам не претендовал на эту роль, говорит в его пользу: среди громадного количества громадства, он оказался едва ли не единственным осознавшим, что реально событиями правит отнюдь не тот, у кого корона на голове, а некто, кто остаётся в тени.

Но с другой стороны, известно же: кто в чин вошёл лисой, в чину станет волком! Не мог не понимать Болдырин, что его ставленник со временем постарается избавиться от его опеки!..

Или всё же не понимал?.. Пока «канцлер» со своей миссией направляющего управлялся… А когда перестанет управляться?

Не дано, ох не дано человеку провидеть грядущее! В этом – беда его; в этом его счастье!

…Со стороны глядя, казалось, что «канцлер» во всём поддерживает начинания, выдвигаемые «царевичем». И только немногие знали, что реально он является их инициатором.

При посторонних с «царевичем» Болдырин держался подобострастно, подчёркнуто подчинённо… С рядовыми казаками, пришедшими с ним с Гребня и Волги – запросто, как с ровней. С другими ратниками своего войска – запросто, но всё ж немного свысока: правая рука вождя, как-никак… С донской старшиной, с литовской шляхтой, с русской знатью, со стрелецким начальным людом – со всеми он определил свой стиль поведения, и следовал ему.

С Юшкой Кривоустовым Фёдор Болдырин держался подчёркнуто на равных, почти дружески. Однако это «почти» смотрелось слишком искусственно, слишком подчёркнуто. И это проводило между ними чёткую границу: мы союзники, но не друзья, и никогда полноценными соратниками не станем.

Георгия, впрочем, такое положение тоже вполне устраивало. У него вообще в этой среде не сложились истинно дружеские отношения ни с кем.

И вот теперь он размышлял о том, о чём мог бы думать этот неглупый человек, оказавшийся в столь непростой ситуации: ему приходилось управлять правителем, который реально на роль лидера не особо годился, однако и послушным телком становиться не желал.

…Наконец, Фёдор почувствовал, что в комнате не один. Встряхнул головой, коротко зажмурился, возвращаясь к реальности.

Уставился на Кривоустова.

– А тебе чего надо? – ухмыльнулся он. – За кого пришёл хлопотать, чтобы помиловали?..

Георгий ответил не сразу. Прошёл к столу, уселся напротив.

Налил себе квасу, крупно выпил. Вытер усы и бородку.

И только тогда заговорил:

– Почему ж помиловать?.. Напротив, пришёл указать, что в городе враг укрылся, которого взять надо…

– Во как! – с деланным весёлым удивлением воскликнул Болдырин. – Я ж вижу, что тебя от казней воротит – и вдруг о том же просишь!..

– Меня воротит, когда зазря кровь льют, когда лютыми смертями мучают, особенно людей, присяге верных – то да, – резко ответил Кривоустов. – А врагов казнить – дело нужное.

– Так что ж, выходит, мы зазря людишек изводим? – спросил Болдырин – без злобы, с простым любопытством.

Георгий нахмурился, отмахнулся от вопроса – мол, не о том мы сейчас.

Заговорил о своём.

– Увидел я в Путивле одного знакомца… Поначалу даже усомнился – он ли это… А потом справки навёл – точно он, не ошибся… Короче говоря, душегуб знатный – сколько крови невинной на нём!.. А главное – по всему, Шуйским он сюда подослан, верный его пёс!..

– Кто таков? – нахмурился «канцлер».

– Ванька Воейков.

Фёдор помолчал, раздумывая. С Воейковым он уже встречался, и пока не определился, как с ним поступить.

Потому спросил:

– А с чего это ты вдруг решил на него донести?

Георгий ответил нехотя, хмуро:

– Мамку он мою погубил…

Болдырин хмыкнул:

– Так бы сразу и сказал!.. А то «кровь невинную проливал»… Да за мать родную любого можно на осиновом суку повесить!.. Хорошо, Юшка: сегодня же его в темницу определим!.. А ночью можешь с ним делать что пожелаешь – велю страже тебя пропустить, и не вмешиваться!.. Или завтра на потеху черни отдадим… За мать помститься – дело святое!..

Георгий хмуро кивнул, вышел. Болдырин смотрел ему вслед, пока не закрылась дверь.

Кривоустов только что приоткрылся ему ещё одной своей стороной.

…В каждой эпохе, да в каждом народе – свои порядки!

К описываемому времени в Западной Европе велась жесточайшая борьба с дуэлями – её едва не веком ранее начал Генрих II Французский. Полувеком ранее состоялся Трентский собор, который требовал от государей повсеместного запрещения дуэлей под угрозой отлучения от церкви…

Эти меры представлялись вполне оправданными: на поединках гибло народа едва не больше, чем на войнах – цвет европейского дворянства уничтожал друг друга!

Но то – на Западе! На Руси традиции дуэлей к тому времени не существовало вовсе. Изредка некогда случавшиеся «судебные поединки» – не в счёт, потому что они не являлись собственно дуэлями в классическом понимании слова. Первый официально зарегистрированный поединок произойдёт в России спустя шесть десятилетий после описываемых событий. Да и то – дрались иностранцы. Позднее некоторые русские дворяне, побывав за границей, попытались было завести этот обычай на Родине, однако царь Пётр (истинный, Великий) мгновенно пресёк это дело, приказав вешать дуэлянтов – и победителя, и побеждённого, а то и секундантов заодно!.. Пётр видел в дуэлях только вред государству.

Лишь блистательная Екатерина начала поощрять эту дворянскую забаву, считая проявлением рыцарственности…

Но то – дела будущего! А пока…

Нет сомнения, что Георгий – человек чести! – вызвал бы Воейкова на честный бой до смерти. Однако он даже вообразить себе не мог такого варианта, вполне возможно, он даже не слыхал, что в западных странах именно таким образом решаются вопросы чести и мести.

Не мог он и убить из-за угла. Или, скажем, убийц подослать…

Он сводил счёты со своим недругом так, как предусматривали его представления о дворянской чести того периода.

Он ведь не оговаривал врага, не оклеветал! Он искренне считал его врагом не только своим, но и своего народа. А врагов уничтожать – не грех. Уничтожать любыми методами.