Вы достойны смерти за то, что не бережёте господина вашего помазанника Господня.

Майские ночи короткие. А люд московский с рассветом уже на ногах.

Несмотря на продирающий не по сезону холод, первые лучи выглянувшего из-за горизонта солнышка на Торгу встречает множество народа.

Впрочем, именно торговля сегодня для собравшихся – не главное! Даже не то что не главное – ею вообще никто не озабочен!

Посередине площади стоит большой разделочный стол. На нём брошено обнажённое, мёртво-серое, закостеневшее тело Самозванца. Всё изуродованные, исколотое, избитое, в подтёках засохшей крови… А главное – живот вспорот, из него выпирают вздувшиеся сизые внутренности… Какой-то баловник умостил на изуродованное брюхо потешную маску; от разбухавших газами потрохов она скосилась, смотрелась жутко и нелепо. Из раскрытого в неслышном крике рта несчастного криво торчала дудка.

Москвичи подходили к покойнику боязливо. Привычные к виду смерти, тут они робели – слишком глумливо выглядело тело вчерашнего царя. Царя! – пусть и объявленного самозваным!

А на Ивановской площади Кремля, с Лобного места уже надрывался Михаил Татищев.

– Земский собор провозгласил государем Всея Руси боярина и князя Шуйского Василия сына Иванова!.. Вы знаете, жители столицы, насколько он пострадал от Самозванца за то, что старался отстаивать интересы русского народа!..

– Волим на царство князя Василия! – надрывались в разных концах площади подговорённые Мыльниковы получившие мзду обыватели.

– Князя Василия на царство! – вторили им стрельцы Стремянного полка, получившие только нынче ночью двойное жалование и бочку вина. – Долой иноземцев из столицы!

А самого Шуйского уже встречал в Успенском соборе его верный приверженец Пафнутий.

…17 мая был свергнут Лжедмитрий. 18 мая власть в государстве валялась бесхозной. 19-го её подхватил Василий Шуйский.

Ошеломлённые таким напором остальные претенденты на царскую корону ничего предпринять не успели.

И вот ведь что удивительно!

Большой вопрос, признало бы боярство столь скоропалительный взлёт Василия Шуйского на престол, если бы не два обстоятельства, которые вынудили всех примириться с данностью.

Истерзанное тело царя Дмитрия пролежало на разделочном столе посреди Красной площади полдня. Потом сюда подогнали флегматичную клячу, привязали к её сбруе за ноги труп, и поволокли его прямо по мостовой к Серпуховским воротам. Там и зарыли вне кладбищенской ограды, без отпевания…

В тот же день по Москве поползли слухи. Вроде как из той могилы доносились звуки. Кто-то слышал ангельские хоры, кто-то шум Преисподней… Но звуки доносились – в том многие божились.

Рассказывали, будто свечение исходит по ночам от места погребения несчастного. И опять расходились в оценке: адские ли то сполохи, райское ли сияние… Но свет видели, опять же, многие.

О призраках говорили, которые бродят по ночной Москве, пугая припозднившихся прохожих… Кто-то встречал покойного Самозванца, который предрекал жуткую месть горожанам за смерть свою лютую, за то, что его закопали без соблюдения обрядов, за то, что царство оставили без законного царя, а «Васька-де, недолго просидит»… А кто-то видел и покойного царя Бориса, который грозил москвичам многими бедами за то, что они сына его, несчастного Федьку, не уберегли, что над дочкой Ксюшей глумление попустили, да в столицу православного царства многие тысячи иноземцев-латинян впустили…

Вызревал бунт. А московский бунт – жуткая сила! Как вскипит, так сокрушит всё что угодно – не разбирая правоту или вину попавшегося под горячую руку, а то и под лихой кистенёк…

Так что Боярская дума в этих условиях собралась почти в полном составе – и сторонники Шуйского, и соратники покойного Лжедмитрия, и те, кто считал состоявшиеся выборы царём Шуйского незаконными… Все понимали, что если чернь взбунтуется, на орехи достанется всем, вне зависимости от того, каких политических взглядов придерживаешься. Главное теперь – бунта не допустить, а с Шуйским и потом можно разобраться!..

Причём, соратники Самозванца старались не выпячиваться, понимали, что не их день нонче.

После некоторых споров пришли к почти единогласной точке зрения. Чтобы пресечь разговоры о звуках, доносящихся из могилы, да о сиянии над ней, порешили тело убитого царя сжечь, а прах развеять по ветру.

Так и поступили.

К Серпуховским воротам притащили подвижную башню, которую месяцем ранее изготовили по приказу покойного, и первоначально предназначенную для потехи. Однако Самозванцу она понравилась, и он решил везти её на барже под Азов, куда собирался организовать военный поход.

Башня предназначалась для штурма крепостей, внутри имела две боевые площадки, на которых планировалось установить несколько пушчонок или затинных пищалей… А также багры наподобие абордажных, да мостки, чтобы перекинуть их на крепостную стену…

А главное – размалевали её, эту башню, картинами из Преисподней: как черти котлы топят, а в тех котлах грешники варятся. И языки адского пламени художники изобразили очень уж натурально… В народе ту башню так и именовали – Адом.

Вот и решили бояре: сжечь тело Самозванца в «Аду», а точнее, вместе с «Адом». А потом этим прахом зарядить пушку, да пальнуть останками в сторону Польши: мол, откуда пришёл, туда, тать, и убирайся!

И вот уже бирючи отправились по городу оповещать обывателя о предстоящем зрелище.

Поглазеть на происходящее собралось огромное множество москвичей.

Башня, установленная у Серпуховских ворот, пламенем занялась не сразу, но постепенно разгорелась. И долго полыхала, вкручивая тугие клубы дыма в высокое синее небо. Раздавшийся подальше от жаркого пламени люд не расходился, даже когда прогоревшее дерево начало рушиться, постепенно обращая стройные стены башни в груду объятых огненными языками брёвен.

А на следующий день – обгоревшие брёвна ещё курились дымом – специально назначенные поручики собрали в кострище обугленные бесформенные куски сгоревшего тела Самозванца, сложили в мешок… Растолкли собранное, сколько могли – особенно пришлось повозиться с тем, чтобы раздробить череп… И повезли мешок к Кремлю. Толпа густо валила за телегой.

Когда мешок с прахом запихивали в широкое жерло пушки-дробовика, стоявшей на стене Боровицкой башни, народ теснился по ту сторону пруда, образованного запруженной Неглинкой. Все без исключения крестились, глядя на приготовления, будучи не в силах себе ответить, насколько богоугодно действо, свидетелями которых они являются.

А потом гармата жахнула!.. И тысячи и тысячи людей видели, как из густого порохового облака, вспухшего между крепостных зубцов, вырвалась струя чёрного праха, вытянулась в мохнатую струю, и начала оседать на воду, одновременно рассеиваясь ветром…

Но не все жители Москвы теснились на занеглименной стороне пруда, чтобы поглядеть на то зрелище.

Немало их осталось на месте, где продолжали тлеть брёвна башни-«Ада». Уже разнеслась весть, что весь прах с пепелища вывезут куда-то узники близлежащей тюрьмы, которых пригонят сюда стрельцы, и что им, узникам, обещано прощение за выполнение этого поручения.

Потому в горячих руинах копошились люди, считавшие случившееся злодеянием, а покойного, соответственно, страстотерпцем… Они рылись в горячем угольном прахе, отыскивая обугленные косточки, собирая их бережно и унося с собой.

Отец Пафнутий убеждал прихожан, что это грех – мощи нечестивца собирать, да только где уж там!.. Всё равно собирали.

…Вот это первая проблема, необходимость решить которую вынудила бояр к временному примирению.

А вторая состояла в том, что стало известно, будто на Москву с сильным казацким войском движется новый самозванец, выдающий себя за сыночка царя Фёдора Иоанновича, Петра. То есть внука Иоанна Грозного. И этот самозванец вроде как собирался объединить все силы против Шуйского. А если по большому счёту, то против Москвы.

Огнём и мечом он уже прошёлся по Волге… И вот теперь направился в сторону Путивля, где собирались люди, выступавшие за перемены в стране…

Этот новый самозванец уже не был весёлым и добрым, как умученный Лжедмитрий, он не умел легко прощать выступивших против него. Он легко казнил – самозваный Лжепётр!

Вот эта-то общая для всех угроза и остановила раскол в Думе.

Как-то очень быстро все согласились с фактом, что царь уже имеется, и нечего булгу затевать!

И вот уже Дума постановила, что против Лжепетра следует направить стрелецкое войско.

Как Борис Годунов на все ответственные посты старался по возможности назначить своих родичей и сторонников, так и Шуйский – принялся продвигать своих. И тут его ждал нежданный успех. Если боярин Дмитрий Шуйский на ратном поприще не слишком-то преуспел, то государев племянник, юный Михаил Скопин оказался славным полководцем.

Смута на Руси вступала в новую фазу.