День пятый

В воскресенье подъём всегда на час позже обычного. По привычке просыпаешься в семь утра и не понимаешь, что делать ещё целый час. Вставать и шарахаться по роте без команды запрещено. Пришлось лежать и наслаждаться тягучим, густым спокойствием. Час тишины – я пока не понимал, что это за драгоценность.

Подъём без суетливой утренней зарядки – сразу на завтрак. Вернувшись, снова стали наводить порядок, благо после вчерашнего ПХД ещё не всё успели загадить. Удивительное дело – ведь только вчера своим же по́том всё тут омывали, почему не ценить это и не относиться ко всему бережно? Потом занялись формой. Изначально выданные нам ремни были с покрытыми зелёной краской бляхами. Мне почему-то думалось, что такими они и должны оставаться, пока я не увидел пару парней со швейными иглами, выцарапывающими из блях ту самую краску. «Ну отлично… Теперь ещё заставят и этой хернёй заниматься», – подумал я.

Днём нас посадили в ленинскую комнату писать письма. По сути, мы сидели в обычном учебном классе, где рядами стояли столы и стулья, телевизор на тумбочке, а на стенах висели различные военные плакаты. Ленинской эта комната называлась повсеместно во всех родах войск, потому как в точно таких же классах во времена СССР солдаты и матросы, помимо уставов и прочей военной тематики, изучали труды Ленина. Нам повезло немного больше. Политической пургой мозги нам никто не компостировал, поэтому я сидел и наслаждался тишиной и свободным временем, а кто-то просто спал и был счастлив. За окном начиналось лето. Как я уже говорил, нам всем нужно было написать как минимум три письма. Одно я написал родителям, второе – Вике, третье – командиру части о том, что мне необходимо с ним обсудить вопрос о моём переводе на корабль.

Напишу и вам тут письмо про мою тогдашнюю подругу Вику, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу. Дико любил, в чём сам виноват. Планировал даже жениться по возвращении с флота. Вроде всё шло хорошо, но почему-то моё решение служить она восприняла как предательство с моей стороны. Конечно, такое можно себе выдумать: «Родину, значит, он любит больше, чем меня…» Первое время писали друг другу письма, созванивались. А через пару месяцев – глушняк. Ни письма, ни сообщения, ни звонка. Ни хера не понятно, в чём дело…

А дело было максимально простым. Любые родители хотят, чтобы их ребёнок был счастлив. Вот и её предки того же ей желали. Молодая девица, лето в разгаре, а плачет и страдает. К чему всё это? Мудрые бы укрепили, настроили, поддержали. Но времена не те, или иное воспитание… Жён декабристов, похоже, больше не выпускают вовсе или каким-то максимально лимитированным тиражом. В общем, родители сами же начали её знакомить с новыми, более респектабельными, на их взгляд, кавалерами. Я же в их глазах был непонятно кем – дредастый маргинал, не имеющий за душой ни гроша, зарабатывающий на жизнь вися на верёвках. Кстати сказать, промышляя промальпом, в моём случае можно было неделю как следует поработать и потом вполне себе комфортно жить оставшийся месяц, даже при условии съёмного жилья. А некоторые мои коллеги альпинисты-спелеологи ударно вкалывали пару месяцев и уезжали отдыхать в тёплые края на весь оставшийся сезон.

Меня, конечно, рвало на куски, но что я мог сделать, оторванный от Питера границами нескольких государств? Да и если бы этих границ не было, это мало что могло изменить. Крайне неприятное чувство, когда тебя кинули, да ещё и в таких обстоятельствах, когда ты при исполнении.

Буквально за пару недель до этого события мой сослуживец Павел получил письмо от своей девушки. Он зашёл в бытовку в крайне задумчивом состоянии. Я спросил:

– Что случилось?

– Да вот, письмо от девушки получил.

– О, поздравляю!

– Да особо не с чем.

– Почему?

– На, почитай.

Я взял конверт с фото. На фото была прекрасная, стройная блондинка в чёрной кожаной куртке, джинсах и белых кроссовках.

– Ну красотка же!

– Ага, переверни.

Я перевернул фотографию. На обратной стороне красивым почерком было выведено: «Паша, дорогой, у меня теперь другой. Хорошей тебе службы. Извини…»

Вот так, сухо и просто. Это даже не серпом по яйцам, а что-то более изощрённое. Серп, яйца – это как-то более материально и понятно, а тут скорее напалмом выжгли душу, не оставив ничего живого. Но надо отдать должное – извинилась и написала честно. Хотя лучше бы, наверное, соврала.

Чем я мог его поддержать в эту минуту? Какие нужно было найти слова? Паша находился в полном отчаянии, не ощущая земли под ногами. В такие моменты человек способен на любой поступок, от убийства кого-либо до суицида. Ничего лучше я не нашёл, как сказать ему примерно следующее:

– Паша, радуйся! Прикинь, ты бы с ней замутил что-то более серьёзное, а она бы тебя в любом случае кинула. Круто, что эта ситуация произошла именно сейчас и ты не потратил на неё кучу сил и времени! Всё, успокойся, не твоя это баба. Пусть теперь её новый «алень» с ней мучается. Давай-ка мы въебём с тобой по чаю с сахаром за это дело!

– Да, давай. А ведь правда, хорошо, что это всё сейчас решилось, а не сильно позже. Ух… Отпускает понемногу… Пойду сожгу её письмо. Вот же сука…

Непростые будни бывают у бойца. Дела душевные в разы сложнее переносятся, чем физические напряги военной службы. В тот момент, когда он вернулся из курилки и мы пили чай, я про себя подумал: «А вот каково это, когда тебя бросает на службе девушка? Какие чувства?» Вот был бы умный – подумал бы о чём-то другом. Например, как стать миллионером или что-нибудь ещё, весёлое и прикольное. Вот зачем надо было об этом думать, представлять, прикидывать, что бы я делал, оказавшись на его месте? Спустя пару месяцев мне предстояло испытать всё это самому… Надо бы поосторожнее быть в своих желаниях и мыслях.

Послушаем Летова…

Письма близким мы закинули в почтовый ящик, висевший в роте. Письма для командира сдали под роспись дежурному по роте. Ему, конечно же, не хотелось зависать на вторые сутки в наряде из-за того, что кто-то решил забить на приказ. Выявить уклонистов, имея список, было несложно. Поэтому те, кто не написал, сначала были взбодрены физическими упражнениями для снятия сонливости и поднятия бодрости духа, после чего были отправлены опять в ленинскую устранять недочёты.

Перед дневным построением старшие спросили нас, рассказывал ли командир роты нам про «Вася Петю автоматически»? Мы помотали головами, но были заинтересованы. Что касаемо ротного, то это был отличный военный в звании капитан-лейтенанта, прошедший службу от солдата до офицера и даже войну в Афганистане. У него была превосходная военная выправка, всегда чётко сидящая на нём форма и неподражаемая речь, в которую он для связки слов регулярно и мастерски вплетал фразу: «На хуй блядь, блядь на хуй».

В общем, старшие попросили дежурного по роте передать ротному, что мы хотим узнать историю про Васю и Петю. Командир роты принял доклад дежурного и просьбу осветить вышеупомянутую тему. Старшие уже были в каком-то приподнятом настроении от происходящего, а мы стояли и не понимали, в чём дело, пока не услышали следующее:

– Значит, так, на хуй блядь. Вы все уже наверняка слышали эту мудацкую историю, которая, блядь на хуй, здесь произошла. Какой-то, например, сука, дебил Вася, на хуй блядь, решил, что он в чём-то прав, блядь на хуй, а мудак Петя неправ. И вот, на хуй блядь, Вася, посчитал необходимым сообщить тому самому Пете, что он ведёт себя некрасиво и, в принципе, не так, как ожидал Вася. Между ними, на хуй блядь, сразу завязалась возня и неуставные, блядь на хуй, взаимоотношения. В результате чего кто-то сел в тюрьму, кто-то был уволен, на хуй блядь, со службы и так далее. Им повезло, на хуй блядь, что это была не моя дежурная смена. Так бы я с ними, блядь на хуй, лично разобрался. На своём дежурстве я, на хуй блядь, такого не допущу! У меня уже, блядь на хуй, лежит в столе готовая бумага с открытой, на хуй блядь, датой и местом для написания фамилий. Если кто-то из вас, на хуй блядь, захочет замутить какую-либо похожую хуйню, как Вася и Петя, то имейте в виду, на хуй блядь, что я за вас сидеть не собираюсь. Поедете сами, отсидите, блядь на хуй, а потом вернётесь дослуживать. Ещё раз повторяю, что, если Вася, на хуй блядь, отпиздит Петю, блядь на хуй, то автоматически, я повторяю – АВТОМАТИЧЕСКИ, на хуй блядь, оба уезжают в тюрьму! Кто прав, на хуй блядь, кто виноват, блядь на хуй, я разбираться не буду. Вам, на хуй блядь, всё понятно?!

Мы чуть не попадали со смеху от этой истории и её подачи.

– Хули вы, блядь, ржёте? Я что-то, на хуй блядь, смешное сказал? ВАСЯ ПЕТЮ АВТОМАТИЧЕСКИ – это ни хуя не шутка! Старшие, блядь, вас это в первую очередь, на хуй, касается. Карасей мне не пиздить, понятно? Есть другие воспитательные средства. Если, на хуй блядь, не знаете какие – подойдите ко мне я вам, блядь на хуй, расскажу.

Без каких-либо преувеличений этот офицер говорил именно так. Слушать его всегда было очень весело. Любое его объявление приобретало вид самого угарного стендапа. С трудом сдерживая смех, мы отправились на обед на камбуз.

После обеда нам предстояло плановое общение с командиром роты. Командир вызывал по одному и проводил беседы на тему: «Всё ли у вас отлично, товарищ матрос? Жалобы, предложения? Возникали ли случаи неуставных отношений?» Дошла очередь и до меня. Вооружившись всеми документами, что у меня имелись, в том числе вызовом с ТОФа, я зашёл в кабинет командира. В произошедшем у нас диалоге я специально опущу его любимые вводные слова, чтобы было удобнее читать. С манерой его общения вы уже знакомы и сможете при желании воссоздать во всех красках полную картину разговора.

– Разрешите?

– Фамилия?

– Скоробогатов.

– Садись, рассказывай.

– Товарищ капитан-лейтенант, я здесь по чрезвычайному недоразумению. Меня должны были отправить не к вам, а на ТОФ для службы на флагманском крейсере «Варяг» в качестве радиотелеграфиста. Вот все необходимые письма и документы.

– Так-так, посмотрим… О, ты из Бобруйска?

– Так точно.

– Хм… Знакомые места. Я жил и учился в этих краях.

– Вот это да! Какая удача! Так вы мне поможете? Для меня уже спланирована пересылка на ТОФ военным бортом, согласно переписке с их командованием. Вот, смотрите, об этом сообщается в телеграмме. Всё это я сто раз объяснял в распределительном пункте, но меня и слушать не хотели.

– Это, конечно, всё очень увлекательно, но ты там, где ты есть. Никто твоей пересылкой заниматься не будет.

– Но как же так? Ведь всё согласовано.

– Послушай, пожалуйста, меня. Ты, возможно, и станешь отличным моряком, но в следующей жизни. Служи там, куда попал, не залетай, спокойно уходи в запас и делай дальше что хочешь. Вопросы есть?

– А я могу обратиться лично к командиру части со своим вопросом?

– Что непонятно я тебе объяснил? Командир ответит тебе то же самое, плюс ещё мне влетит за то, что обращаешься к нему не через меня.

– Ну так я же у вас и спрашиваю разрешения обратиться к нему напрямую.

– Что не ясно? На корабле будешь служить в следующей жизни! Вот тут распишись и шевелись, если у тебя других вопросов нет.

Вопросы, конечно, были. Я расписался. Было понятно, что командир роты в моей ситуации мне не помощник, хоть и оказался земляком.

На вечернем построении в роте присутствовал, как и обещал, командир части. Он торжественно объявил нам, что с завтрашнего дня у нас начинается КМБ, и пожелал успехов в боевой и политической подготовке. К вечернему построению командир успел прочесть почти все письма и отвечал на вопросы, которые ему в них задавали. Суть вопросов уже не помню, поскольку меня беспокоило лишь одно. Прочёл ли он моё письмо? И каким образом мне всё-таки попасть на корабль?