Если мы теперь с этой точки зрения рассмотрим недавнее прошлое нашего флота, то, к сожалению, один вопрос о военном сознании вызовет улыбку. Об этом и долго говорить не стоит, настолько оно очевидно. Где было наше военное сознание до войны? К чему мы готовились, к чему мы стремились? К чему угодно – только не к бою. Накануне объявления войны в Порт-Артуре запрещалось говорить о предстоящем разрыве с Японией. Считали, что такие разговоры произведут панику и в личном составе. Мысль о войне всегда отодвигалась на задний план, как неприятная, и все стремления были направлены к ее избеганию. Пропаганда идей всеобщего мира находила особенно благосклонное ухо в России. Мы строили броненосцы и пропагандировали мир, радовались возрождению флота и надеялись этим флотом не разбить неприятеля, а сохранить дружественные отношения. Вообще флот строился не для войны, а для демонстрации. Такая точка зрения может быть очень хороша для дипломатии и для торговых и промышленных интересов страны, но она недопустима для войска. Однако наш флот всецело предался сам этому течению, как-то незаметно он сам перестал верить в возможность войны и желать оной. Вследствие этого выдвинулись на первый план всякие побочные заботы и соображения, между которыми не последнюю роль играли личные интересы служащих. Последнее случилось не только по инициативе самих офицеров, но поощрялось даже административными мерами. Самый разительный пример этому служит закон о прохождении службы 1886 г [133]. Этот закон ставит прямо-таки главной задачей личного состава выполнение известных условий для достижения собственной карьеры, а корабли в нем превращены в средства для достижения чинов. Пагубные последствия этого до крайности антивоенного закона не заставили ждать и произвели ту оргию эгоистических стремлений, которая всем так хорошо известна и о которой вспоминать даже неприятно.

При такой обстановке, конечно, и говорить о военном сознании нечего. Только полным его отсутствием можно объяснить наши неурядицы и сделанные ошибки; они совершены не по незнанию и по нерадению, о печальном состоянии нашей материальной части все знали, но не особенно беспокоились, надеясь, что войны не будет. Вот если бы корабли были немореходны, если бы штурманская часть хромала, если бы не было угля и провизии для переходов, тогда бы всполошились, но так как только снаряды были неудовлетворительны и в очень маленьком количестве, пушки стреляли медленно, дальномеры и прицелы старые, то с этим мирились, надеясь, что войны не будет. Во флоте стояли суда без пушек, без хода и без защиты, но что ж в этом? Ценз можно выполнить и на тихоходном корабле. Кому же было неизвестно, что у нас нет унтер-офицеров, что команда плохо обучена, что весь личный состав без практики и без сплоченности? Но и с этим мирились, рассчитывая, что воевать не придется. Кто же не видел, что у нас смотры и маневры бутафорские, что стрельба производилась слишком уж редко, что офицерство скучало в вооруженном резерве и в то же время совершенно не ведало собственного побережья и прочее, и прочее. Но все это терпелось, все откладывалось то за неимением денег, то по другим причинам.