К концу царствования Императора Александра III русский флот представлял собою внушительную силу; в состав его входило все то, что было создано с 1885 по 1894 г. [115]

Приведем имена судов, часть которых мы встретим еще при описании Русско-японской войны.

Эскадренные броненосцы: «Петр Великий», «Император Александр II», «Император Николай I», «Наварин», «Сысой Великий» и «Гангут»; броненосцы береговой обороны: «Первенец», «Не тронь меня», «Кремль», «Чародейка», «Русалка», «Адмирал Лазарев», «Адмирал Грейг», «Адмирал Чичагов», «Адмирал Спиридов» и только что законченные постройкой «Адмирал Апраксин», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин».

Крейсера 1-го ранга: «Князь Пожарский», «Минин», «Генерал Адмирал», «Герцог Эдинбургский», «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской», «Адмирал Нахимов», «Адмирал Корнилов», «Память Азова» и «Рюрик».

Крейсера 2-го ранга: «Азия», «Европа», «Африка», бывшие пароходы «Крейсер», «Джигит», «Забияка», «Наездник», «Витязь», «Рында», «Разбойник», «Пластун», «Стрелок», «Опричник» и «Вестник». Все старые клипера были смешанной постройки (то есть железные шпангоуты и деревянные корпуса), кроме «Джигита», «Крейсера» и «Вестника», которые были железными, а «Витязь» и «Рында» – стальными.

В. В. Игнациус. Броненосный корабль «Петр Великий»

Строго говоря, боевыми судами даже по тому времени могли считаться только эскадренные броненосцы «Сысой Великий», «Наварин», «Император Николай I» и «Император Александр II»; крейсера «Рюрик», «Нахимов» и, как второклассные, «Мономах», «Донской», «Корнилов» и «Память Азова»; из броненосцев береговой обороны только три – «Апраксин», «Ушаков» и «Сенявин». Таким образом, фактически Русский флот в Балтийском море был представлен четырьмя эскадренными броненосцами, тремя броненосцами береговой обороны и шестью крейсерами.

В 1871 г. Россия освободилась от принятого ею после Севастопольской кампании обязательства не иметь боевого флота на Черном море и заложила первые в этих водах броненосные суда, так называемые поповки, то есть броненосцы береговой обороны, круглые по форме и построенные по идее адмирала Попова (впоследствии оказавшиеся неудачными).

В. В. Игнациус. Броненосный корабль «Императрица Екатерина II»

В 1883 г. были заложены эскадренные броненосцы «Чесма», «Екатерина II», вооруженные шестью 12-дюймовыми орудиями (из коих четыре в двух барбетных башнях [116] на носу и два на корме). Следующие броненосцы, «Синоп» и «Георгий Победоносец», имели также шесть 12-дюймовых орудий, причем на корме было четыре, а на носу два. Помимо того что эти суда были сильнейшими по вооружению в мире, в идею их постройки была положена мысль прорыва в Босфор из Черного моря. Идя в двух колоннах, первая пара вводила в действие восемь тяжелых орудий, поддерживаемых четырьмя такими же орудиями второй пары. С прорывом же узости береговые батареи продолжали оставаться под огнем восьми орудий, но уже второй пары. Эти же броненосцы, построенные в 1883–1886 гг., являются ярким доказательством удивительного проникновения в будущее пытливого ума русских моряков. Эти русские броненосцы явились первой попыткой постройки «дредноута» [117], то есть типа линейного корабля, через 30 лет ставшего основным ядром флота.

Создав тип, мы не продолжали развивать его идею, а остановились, и только после Японской войны приступили к постройке дредноутов, заимствовав это от англичан. Таких случаев в истории строительства нашего флота много.

Часть судов Балтийского флота была в плаваниях в Средиземном море и в водах Тихого океана. Оставшиеся суда были распределены по учебным отрядам, плавая по три-четыре месяца в году, а затем ставились к портовой стенке без паров и команды. Команды списывались в наличие экипажей, число которых возросло до 38, включая Каспийский и Ревельский полуэкипажи.

Желая определить характер русского моряка этого периода, мы должны делать это в зависимости от того, на какой эскадре он плавал.

Эскадры и отряды, находившиеся в плаваниях, включали в свой состав следующие суда: броненосцы «Сысой», «Наварин», «Император Николай I», «Император Александр II»; крейсера «Рюрик», «Владимир Мономах», «Нахимов», «Корнилов», «Донской», «Память Азова», несколько клиперов, канонерские лодки: «Манжур», «Сивуч», «Бобр», «Гиляк», «Кореец», минные крейсера: «Воевода», «Посадник» и миноносцы. В разное время на этих кораблях держали свои флаги адмиралы: Дубасов, Скрыдлов, Тыртов и Алексеев. В 1901 г. большая часть этих судов вернулась с Востока. Суда эти были приведены контр-адмиралом Г. П. Чухниным. Матросы этой эскадры были теми же, что и в эпоху парусно-парового флота. Это были хорошие, воспитанные и обученные матросы, со всеми присущими им национальными достоинствами и недостатками.

Матросы же судов внутреннего плавания благодаря малому плаванию и двум третям года, проводимым в казармах на берегу, теряли свое морское воспитание и не приобретали военного берегового. Положение было ненормальное.

Плававшее офицерство описываемого периода по существу осталось тем же, то есть вполне понимающим задачи морской силы и тактического использования своего оружия. Офицерство же учебных отрядов и разных административных береговых мест перестало в этот период понимать офицеров плавающего состава, а так как все потребности флота выполнялись береговыми учреждениями без участия плававших офицеров, то и всякая новая мысль, чуждая канцелярии, встречала всегда противодействие и дело в лучшем случае тормозилось. Флот неуклонно шел по неверному пути, результатом чего явилась несовременная техника и отсталость в методах ее использования.

Очень часто, особенно от представителей армии, приходилось слышать о том либерализме, который существовал якобы в среде морского офицерства. В настоящее время, когда понадобилось дать фактические доказательства преданности Престолу и идее самодержавия, русское морское офицерство в подавляющей своей массе оказалось на высоте своего долга. Разрушители мощи Империи всех цветов и оттенков знали лучше нас самих составные части нашей военной и морской силы. Этим и объясняется то фанатическое преследование русского морского офицерства, которое было проявлено с первых же дней Революции и продолжающееся и сейчас.

Исторически и для всех флотов мира верно, что существует какая-то скрытая неприязнь между флотом и армией. Военно-морская история Англии с ранних ее дней дает много доказательств этому, и факт такой неприязни отмечается бытописателями всей эпохи. Причины этой неприязни неизвестны и все сделанные в этой области исследования я не дала положительных результатов. У нас не было неприязни между офицерами флота и армии, но она была между матросами и солдатами. Весь опыт моей службы и жизни подсказывает мне, что причина лежит во взаимном непонимании, являющемся результатом разных условий жизни, разных служебных требований и в разной оплате труда.

Изучая жизнь и характер матроса, как коммерческого, так и военного флотов, глубоко демократической страны, Соединенных Штатов Америки, мы видим ту же неприязнь. Чин морской пехоты на военных судах, но определенно матроса, является God protect drunka, foole and U. S. marines [118].

Мы считаем, что непонимание чинами армии уклада жизни моряка и незнание его службы есть причина отмеченной неприязни. Ввиду остроты затронутого вопроса (а не коснуться его нельзя в целях избежание ошибочного понимания), мы приведем факт из личной службы.

Осенью 1907 г., запоздав с работами по уборке навигационных ограждений реки Амура, минный транспорт «Монгугай» остался зимовать в Николаевске-на-Амуре с несколькими офицерами и необходимой командой. Я, как ротный командир, с двумя офицерами и ротой был отправлен через Хабаровск во Владивосток в наличие Сибирского экипажа, где и образовал восьмую роту кадровой команды транспорта «Монгугай». До нашего приезда во Владивосток там была вспышка восстания [119], начатого минной ротой крепостного района и поддержанного одним судном морской флотилии (миноносцем «Скорый»), но подавленного огнем с миноносца № 205 и канонерской лодки «Манджур».

Сделав долгий поход на север, я знал людей своей небольшой роты в 120 человек очень хорошо. Знал, кто на что способен, знал почти в деталях их семейное положение, материальное благополучие. Команда, за малым исключением, была составлена из сибиряков, детей пионеров, выходцев из России. Это были чудные старые матросы, лишенные совершенно интереса к политическим вопросам, люди, мечтой которых было прикопить деньги, честно отслужить Родине, а затем вернуться на свои хозяйства.

С разрешения командира экипажа мы устроились совершенно автономно с собственным довольствием и порядком жизни. Мало знакомый с казарменными порядками, я организовал в роте все так, как это было у нас на корабле. По окончании утренней приборки, рота с восьми до десяти часов утра выводилась на строевые учения (кроме суббот, когда производилось проветривание больших и малых чемоданов и генеральная приборка). После обеда – отдых и чай, а с двух до пяти часов велись занятия грамотностью и по специальностям. Имея всякого рода специалистов, я организовал ротные мастерские: плотничью, сапожную и швальную. Плотники обслуживали надобности ротного помещения, сапожники и портные за минимальную, строго определенную плату обшивали и обували людей. Дошло до того, что командир экипажа сдал роте подряд на шитье сапог для экипажа. Вырученные средства распределялись так: 50 % шло на улучшение пищи, 15 % на украшение роты и 35 % как оплата труда работавшим. От несения экипажных нарядов мы были освобождены, но в особо важных случаях вызывались несколько раз для охранной службы. За все время пришлось наложить всего несколько дисциплинарных взысканий.

В начале 1907 г. флот на Востоке был подчинен военному командованию и именно коменданту крепости генерал-лейтенанту Ирману. Им для производства инспекторского смотра морскими командами на предмет выяснения причин недовольства и брожения в их среде был назначен генерал-майор Ласский. Что было выяснено, не знаю, опишу только то, что имело место у меня в роте.

В назначенный день и час рота стояла в строю по отделениям по специальностям. Господа офицеры, мичман Добролюбов и штабс-капитан инженер-механик Нордквист, на фланге роты (дневальные – во всех отдельных помещениях, вахтенный унтер-офицер). Отрапортовав, я представил генералу господ офицеров.

– Кто ротный командир? – последовал первый вопрос.

Доложил, что я.

– Но почему вы, прапорщики, командуете ротой, а штабс-капитан стоит в строю?

(Мы тогда в чине мичмана носили одну звездочку на погоне.)

– Штабс-капитан Нордквист – инженер-механик и в строевом отношении подчинен мне, как старшему флотскому офицеру роты. Я же мичман, ваше превосходительство, – доложил я.

– Ничего не понимаю. Ну ладно, мичман, посмотрим, что будет дальше.

Генерал поздоровался с ротой, дважды прошел от фланга к флангу, внимательно всматриваясь в людей.

– Хорошо одеты и упитанны. Лица довольные. Но почему я вижу в строю унтер-офицеров, а на фланге отделений отделенными простых рядовых матросов? Почему одни унтер-офицеры имеют желтые, a другие белые лычки, когда они принадлежат одной и той же части? – спросил он.

– По судовому штату я имею боцмана и фельдфебеля, вот они с золотыми нашивками. Строевые унтер-офицеры носят желтые нашивки, а нестроевые – белые. Унтер-офицеры строевые (а их у меня два) – начальники взводов, а отделенные – матросы 1-й статьи, будущие строевые унтер-офицеры; они специалисты, кончили морскую стрелковую школу в Ораниенбауме, – отрапортовал я.

– Что же, значит, вот он, – спрашивает далее генерал, указывая на кочегарного унтер-офицера, – командовать взводом не может?

– Так точно, не может. Извольте убедиться, Ваше Превосходительство. Красюк, вперед. Произведи учение первому взводу!

Красюк вышел из линии фронта, приложил руку к фуражке и тотчас же опустил ее.

– Так что не могу, Ваше Высокородие.

– Да ты не смущайся, – вмешался генерал, – сделай, как можешь.

Красюк исполнил приказание, но какова была команда, может себе ясно представить каждый моряк.

– Да-а-а… – протянул генерал. – А ну-ка, прикажите вот этому отделенному матросу.

– Дикарев, вперед.

– Есть, Ваше Высокородие! – громко ответил Дикарев, сделал быстрый поворот кругом, бегом выскочил из фронта, щелкнул каблуками и замер, пожирая глазами генерала.

– Произведи учение первому взводу.

– Есть, Ваше Превосходительство, – по форме ответил Дикарев, быстро повернулся, отчетливо приставил правую ногу, выбросил левую вперед, всей подошвой ударил в палубу и зашагал ко взводу.

– Пе-рвай взво-од… – запел он и вдруг резко, повелительно бросил: – Смирно! Взвод, на первый – второй! – протяжно, с чувством хорошего строевика, упиваясь собственным голосом, начал Дикарев и, выждав несколько секунд, протяжно продолжал: – Рассчит… – и затем коротко, повелительно бросил: – …тайсь.

– Молодец, Дикарев, ты свое дело знаешь, – улыбаясь, сказал генерал.

– Рад стараться, Ваше Превосходительство, – с ударением на «о», по-гвардейски, ответил Дикарев.

– Что, все строевые унтер-офицеры у вас такие?

– Так точно, Ваше Превосходительство, все.

– Ничего не понимаю, и хорошо, и вместе с тем как-то все по-другому.

– Мы – кадровая команда, Ваше Превосходительство, и жизнь наша идет так же, как на корабле.

– Хорошо. Прикажите первому отделению переодеться в первый срок, второму – во второй, третьему – в шинели, а четвертому половине в мундиры, а половине в рабочее платье.

– У нас нет мундиров, Ваше Превосходительство, есть укороченное пальто, бушлат.

– Нет мундира? – удивился генерал. – Ну хорошо, пусть переоденутся в эти… как вы их называете…

– Бушлаты, – подсказал я.

– Да, в бушлаты, а мы пока пойдем посмотрим ротное помещение.

Мы обошли все углы роты. Особенно тщательно осматривались отдельная умывалка и туалеты. На массу вопросов пришлось давать пояснения, как, например, почему у вас стены украшены картинами морских боев, а в других ротах нет? Откуда такой чудный ротный образ? Почему в роде мастерские и прочее? Но больше всего генерал был поражен нашими большими и малыми чемоданами и чистотой.

– Специально готовились к смотру?

– Никак нет. Получил повестку вчера на вечерней перекличке. На корабле у нас всегда чисто.

– Да, вот еще что хотел спросить у вас… Почему люди титулуют вас, обер-офицера, Ваше Высокородие? Это ваше требование?

– Никак нет. Они это делают в силу морского обычая и судовой привычки.

Обилие обмундирования, состояние его, количество белья, простыней, а также мое знание людей и их семейного положения особенно поразили генерала. Он перешел на мягкий тон и даже заметил, что такую роту не в каждом полку найдешь. В порядке осмотра дошли до собственных денег команды.

– Ваши люди обуты, одеты, получают табак, мыло, сахар. Всего этого у них с избытком. Солдату даже не снилось такое благополучие, и притом у матросов большой оклад жалованья. Что они делают с деньгами?

– Большую часть откладывают, сдавая мне, как ротному командиру, на хранение, но есть, конечно, исключения. Вот этот молодец, отличный комендор, призовик, но слаб на берегу.

– Большие сбережения?

– Зависят от года службы. Молодежь имеет в среднем 25 рублей, но есть люди из числа готовящихся в запас, у которых по несколько сотен.

– Что? У солдата, нижнего чина, сотни сбереженных денег?! – вскричал генерал.

Через несколько мгновений он убедился в справедливости моих слов.

– Я хочу поговорить вот с ним, – ткнул он пальцем в фамилию матроса, владельца 360 рублей.

– Послать Вахрамеева, – приказал я.

Вахрамеев быстро вбежал в канцелярию в тельнике и брюках, не успев еще одеться.

– Кто такой? – спросил генерал.

– Рулевой старшина, Иван Вахрамеев, Ваше Превосходительство.

– А почему ты весь татуирован? Ну-ка, сними тельник!

Во всю ширь груди Вахрамеева красовалась исполненная в красках татуировка: спасательный круг, два перекрещенных весла, внутри круга скрещенные Андреевский флаг и гюйс и внизу надпись: «Боже, храни моряка Тихого океана».

– Где это ты так украсился?

– Так что, однако, в Гонконге, Ваше Превосходительство, еще когда мы служили на «Манджуре».

– Много у вас таких татуированных? – спросил генерал меня.

– Все, кто побывал в заграничном плавании, так или иначе, но отдали долг морскому обычаю. Между прочим, такого рода татуировка, именно этот рисунок, очень популярен среди матросов. У меня в роте таких несколько, – ответил я.

– Как мог ты собрать такие деньги? Водку пьешь?

– По малости, однако, пью, а когда были в Гонконге, купили шелку, а здесь продали. Да вот и на севере, когда какой мех задешево…

– Ладно, – прервал генерал, – а что хочешь делать с деньгами?

– Так что, – уже свободно, забыв в разговорах о неслужебных делах формальность, продолжал Вахрамеев, – мы, значит, идем в запас и сосватали девку соседскую тоже, однако, с заимки так, что посулился косилку справить.

– Ты какой губернии?

– Мы, однако, сибирские, а отцы наши, значит, с Вологды.

– Вижу, что сибиряк. Два слова – и «однако». Молодец ты, Вахрамеев.

– Проба, Ваше Высокородие, – доложил боцман.

– Ваше Превосходительство, извольте отведать, – предложил я.

– Нет, у меня обычай пробовать прямо из котла. Пройдем в кухню. Довольствуетесь от экипажа?

– Нет, самостоятельно.

Камбуз блестел чистотой. Медные котлы и баки на столе, начищенные по-судовому, ярко блестели. Хлеб, нарезанный ломтями, на чистых парусиновых подстилках на двух концах столов, чисто выскребенных, на десять человек каждый. Солонки и никелевые ложки по числу обедающих и моя гордость – приобретенная на сэкономленные суммы дюжина больших металлических никелированных жбанов для кваса с надписью «Минный транспорт “Монгунай”».

– Э, да у вас тут институт для благородных девиц, – засмеялся генерал.

Приняв рапорт дежурного по камбузу, он поздоровался с коками и обратил внимание на большую черную доску, где было указано число людей на порции и сколько и какой провизии принято.

– Кто это ведет?

– Дежурный по камбузу, принимая провизию от артельщика.

– А кто закупает?

– Мы имеем экипажного поставщика. Ежедневно мною подписывается требование на доставку тех или других продуктов. Их принимает артельщик в присутствии дежурного по кухне, который смотрит за тем, чтобы все шло в котел.

– Что на обед сегодня?

– Флотский борщ и пшенная каша, Ваше Превосходительство, – ответил старший кок.

– А это что? – указал генерал на большой, прикрытый чистой парусиной бак.

– Пайки, Ваше Превосходительство.

– А ну-ка, положи штук 20 на весы.

– 15 фунтов, Ваше Превосходительство, – доложил дежурный по камбузу.

– 15 фунтов!.. Это значит, три четверти фунта в каждом и все чистое мясо, без костей. Всегда так?

– Должно, что всегда, Ваше Превосходительство, мы так пайков не вешаем. Мы, значит, наблюдаем, чтобы все шло в котел, – доложил дежурный.

– Зачерпни мне из котла, да размешай сначала хорошенько… ну ладно, давай… прекрасный борщ… и каша хороша… проварена… молодцы, ребята. Хлеб тоже хорош, выпечен. Свой? Кто пекарь?

– Мы, Ваше Превосходительство, – выдвинулся вперед помощник кока.

– Тоже сибиряк?

– Однако сибиряк, Ваше Превосходительство, мы забайкальские.

– Где учился печь хлеб?

– Мы с малолетства у этого дела стоим, Ваше Превосходительство.

– Прекрасный хлеб… Дай мне кусочек с корочкой, да соли положи… люблю. Спасибо, мичман. Прекрасная у вас рота, и хорошо организованное хозяйство. Быть у вас – удовольствие. Дайте людям обед, а я приеду часа в два. Никаких формальностей.

Я был, конечно, доволен, но что обрадовало меня больше всего – это слова командующего флотилией, контр-адмирала Матусевича. Он пожал мне руку и сказал:

– Вы больше моряки, чем я думал. Спасибо.

В два часа генерал Ласский снова прибыл в экипаже, прошел в ротную канцелярию и там с глаза на глаз мы имели продолжительный разговор, смысл которого остался свеж в моей памяти.

– Я не вижу, – сказал генерал, – каких-либо оснований для недовольства среди морских команд. В вашей роте я вижу отступление от общего направления. Другие роты на вашу непохожи, а там старые опытные ротные командиры. Можете ли вы объяснить мне, почему это так? Почему существует брожение в морских командах? Будьте откровенны, я хочу понять, в чем дело.

– Ваше Превосходительство, – ответил я, – я слишком молод, всего третий год на службе. По окончании Корпуса, прямо со школьной скамьи я был назначен в 20-й флотский экипаж в Кронштадте и там приказом командира экипажа назначен ротным командиром кадровой команды школы строевых квартирмейстеров роты крейсера «Крейсер». Старший офицер крейсера был моим руководителем в первых шагах службы, и то, что вы видите здесь, есть копия. Другого строя жизни для морской команды я не знаю. Позже я был переведен на крейсер «Адмирал Корнилов», где старшим офицером был офицер, прошедший почти всю службу на «Герцоге Эдинбургском». Время было очень тяжелое и неспокойное, но у нас никогда никаких недоразумений не было. Мое мнение, что в море на судах такого брожения, как на берегу, нет и нет в силу действия морского обычая, этого неписаного закона, и, если он правильно прилагается и матросами понимается, – часть будет в порядке. Вы сделали мне большую честь, похвалив роту, и этим еще более укрепили мое значение в глазах роты и значение нашего обычая, которым рота управляется на берегу. Вы изволили заметить, что моя рота не похожа на другие, а происходит это потому, что мы – кадровая рота корабля, сплавившаяся, сжившаяся в одно целое группа людей. Другие же роты – сводные. Туда идут все отбросы с судов, куда, к несчастью, попадают части судовых команд капитально ремонтирующихся судов, и не целым ядром, а как придется. Наша команда будет в порядке на берегу, как это понимаю я, только тогда, когда она сходит на берег целиком, со своими офицерами, со своим укладом жизни и с тем, чтобы целиком вернуться назад. Матрос не похож на солдата, и из него солдата сделать уже нельзя.

– Я понимаю, что вы говорите, и на примере вашей роты вижу, что вы до некоторой степени правы. Но достигаем же мы всего этого в полках, то есть без морского обычая?

– Да, ваше замечание вполне справедливо, но новобранец приходит в полк в уже воспитанную в военном духе среду с постоянным офицерским составом и отличным, в большинстве случаев сверхсрочнослужащим унтер-офицерским составом. Люди все время на виду. Обучение однообразное. С утра и до позднего вечера люди в руках. Этого нет на судах. Вот вы видели, что во всей роте я имею только трех унтер-офицеров из всей команды, кои отвечают званию унтер-офицера армии. Остальные – специалисты и являются авторитетом для рядового матроса только в пределах своей специальности; на берегу они для меня простые рядовые матросы, на корабле же строевой унтер-офицер почти не имеет цены.

– Первый раз слышу такое мнение.

– Я молод, Ваше Превосходительство, и то, что я высказал вам сейчас, вложено в меня моими первыми руководителями, как я уже докладывал вам.

– Нет. То, что вы говорите, не шаблонно. Я поговорю с вашим адмиралом.

По окончании беседы со мной генерал заявил о своем желании говорить с матросами без присутствия офицеров. О чем говорил генерал, не знаю, но уходя уже домой, я был остановлен старшим боцманом.

– Ваше Высокородие, дозвольте обеспокоить.

– Беспокой, в чем дело?

– Так что ребята беспокоятся. Генерал все это допытывались, почему мы бунтуем. Мы говорим ему, что мы не бунтуем, что мы плаваем, а они не верят, скажи да скажи, а ребята и не знают, чего говорить-то, а теперь беспокоятся, кабы чего роте плохого не было и просятся на «Монгугай».

Вот как поняли матросы сухопутное начальство, искренне желавшее выяснить суть дела. Месяца через три мы вышли из подчинения военному командованию.

Я позволил себе привести этот случай, только как иллюстрацию непонимания военными жизни моряков и для того, чтобы ознакомить с условиями быта команд перед Революцией тех, кто во флоте не служил. Все, что я написал, – мелочь, но повторяю: из мелочей состоит целое. Непонимание флота армией вообще, даже выдающимися военными авторитетами в частности, имело место у нас. Мы знаем факты, когда военное командование говорило, что флот ничего не сделал в последнюю войну, а когда укажешь на факт спасения Франции снятием с ее фронта пяти германских корпусов и переброски их на Восток, что можно было сделать только благодаря наличию у нас Балтийского флота, соглашаются: «Да, флот что-то сделал». Такое же непонимание флота армией было и у наших врагов, немцев, и многие исследователи говорят, что война была проиграна ими в силу этого.

Вот почему в Соединенных Штатах, в Германии, в Польше и других странах устраивают так называемые «Морские дни», когда корабли флота расходятся по всем портам страны и корабли открыты для осмотра публики, которая на судовых шлюпках бесплатно привозится с берега. Все показывается, объясняется, а в Германии и Англии на кораблях даются даже публике легкие завтраки. Делается это все, дабы ознакомить общественность с условиями жизни флота и убедить ее в том, что в настоящее время военная мощь страны не может существовать без флота.