Многое в моряках непонятно постоянно живущему на суше и особенно непонятны его легкомысленное отношение к тяжелым трудом зарабатываемым деньгам, далеко не большим, его поведение на берегу и многое-многое другое.

Моряк-профессионал вырабатывается как таковой под действием многих влияний, как, например, ряд поверий (в общежитии называемых предрассудками), ряд морских легенд, ряд морских обычаев, общих всем служащим на море истинным морякам, своеобразный уклад жизни, действие окружающей среды, собственному, весьма выразительному, но не всегда печатному морскому языку, песням, играм и проч. Все это очень интересно, и об этом можно составить целую книгу. В нашем труде мы коснемся этого вопроса слегка, чтобы не оставить такого важного отдела неосвещенным.

Поверия – предрассудки

Причиной образования ряда поверий являются наблюдения над разными явлениями природы, сделанные моряками всех наций и с первых дней мореплавания. Многое стало предрассудком в силу совпадения момента проявления скрытых сил природы с каким-либо несчастьем с судном или членом его экипажа. Много рассказывается чудесного, и в силу свойственного природе человека желания преувеличить, особенно когда «бывалый-соленый» моряк начнет свои повествования о долгих походах и случаях, имевших место, этих, так сказать, морских охотничьих рассказов. Тома написаны о морских предрассудках, начиная с похода Аргонавтов, легенды о плавающей скале-острове, легенды о «Летучем голландце» и кончая татуировкой современных матросов (например, изображение свиньи на ноге, предохраняющее от возможности утонуть).

Такие чисто морские явления природы, как водяные смерчи, фосфоресценция воды, огни Святого Эльма, ветры, штормы, морские чудовища и прочее, не могли не создать большого числа легенд, явились поверия и обычаи, как и при помощи чего можно избежать их ужасного действия.

К числу таких поверий в Англии принадлежит невозможность выхода в море в пятницу, тем более в пятницу 13-го числа. Между прочим, 13-е число часто приходится именно на пятницу. В России роль пятницы отводится понедельнику и 13-е число также не в почете. Мы приведем еще несколько поверий, которые русскими моряками соблюдаются инстинктивно в силу обычая: нельзя дать закурить трем лицам от одной и той же спички, ибо тогда один из прикуривших обязательно скоро умрет; нельзя свистать на палубе – этими накликается шторм; поскреби мачту, если, лежа в штиле, хочешь ветра.

Адмирал Коломейцов указывает еще на одно поверье. Во время штиля, чтобы получить ветер, надо было написать на клочке бумаги имена 10 лиц, обладающих лысыми головами, выбросить бумажку за борт и скрести ногтями мачту, слегка посвистывая… Вскоре паруса наполнялись ветром.

К разряду таких поверий должны быть отнесены и поговорки: «Если дождик перед ветром – потравите марсафалы [107]» и «Если дождик после ветра – выбирайте снова их».

Было также в обычае Русского флота при проходе траверза южнее Гогландского маяка бросать Нептуну мелкую монету как дань за благополучное дальнейшее плавание, в особенности если корабль шел в дальний вояж.

Интересен свято соблюдаемый обычай во всех флотах, явившийся результатом драконовых мер наказания в далеком прошлом, а именно признание неприкосновенности сундука и чемодана, в котором моряк хранит свое несложное имущество; отсюда ненадобность замка, полное отсутствие воровства в своей матросской среде. Стянуть же у офицера – это другое дело.

К большому нашему огорченно, мы должны оговориться и выделить матроса Русского военного флота эпохи броненосного флота из этого общего правила. Случаи кражи в матросской среде на кораблях Русского флота были далеко не единичны, и особенно на судах внутреннего плавания. Мы объясняем это не только общим падением морали после Японской войны, но и отсутствием правильного воспитания матроса, отсутствием того, что мы называем собирательным именем «школы морской жизни».

Такими же общими международными морскими обычаями является признание превосходства кормы корабля перед его носом. Баки – это дом матроса, и офицер там бывает только по службе; офицера дом на юте, и туда матрос не допускается. Этот необходимый морской обычай-традиция есть одна из основ дисциплины, особенно на коммерческих судах. На этом обычае, строго говоря, в коммерческом флоте держится все.

Старый моряк – строгий противник убийства чаек и вообще всякой морской птицы. Идет это также из далекого прошлого и является результатом веры моряка, что душа погибшего моряка переселяется в морскую птицу. Существующий и поныне обычай татуировки креста на руке также очень древний, и основанием для него является желание моряка быть погребенным как христианин в случае кораблекрушения и выброса его тела на берег.

Очень интересен обычай, связанный со склянками. Что значит «бить склянки»? В давно прошедшие времена время в море учитывалось песочными часами, то есть специальным стеклянным прибором, состоящим из двух конусов, соединенных небольшим каналом друг с другом. Количество песку и диаметр канала были рассчитаны так, чтобы время, потребное на полную пересыпку песка из одного конуса в другой, было бы точно равно одной минуте и получасу и больше вплоть до одного часа, в зависимости от назначения. Прибор назывался склянка. Юнга ставился на вахту к таким часам и всякий раз, когда проходило полчаса, переворачивал склянку, ударял в судовой колокол, бежал на палубу и громко кричал: «Один час прошел в два поворота и больше пройдет, если будет Господня воля. Помолимся Богу дать нам хороший поход и Ей, Матери Божией, Защитнице нашей, уберечь нас от откачивания воды помпами и других несчастий. Впереди – Агой». Вахта на носу повторяла, что он сказал, и приказывала ему прочесть «Отче наш».

Выражения «бить склянки», «восемь бить» и прочие употребляются на судах и поныне. Как мы видели, учет времени производился песочными часами и каждому повороту получасовой склянки соответствовал один удар в колокол, таким образом, первый полный час – два удара и т. д.; четыре часа, то есть продолжительность вахты, – восемь ударов, или восемь склянок.

Только в британском флоте есть особенность. Последняя дневная вахта с четырех до восьми вечера делится на две двухчасовые полувахты, называемые «собачьими», или просто «собаками». Такое деление делается потому, что, неся службу четыре часа и идя вниз на четыре часа, люди могли бы чередоваться и не нести службу всегда в одни и те же часы. Таким образом, отбивая склянки после четырех дня, следуют общему правилу первые два часа, кончая их четырьмя ударами, затем опять начинают с одного удара, приходящегося на шесть тридцать вечера, но кончают вахту в восемь часов «восемью склянками». Введено это было в английском флоте также и потому, что начало одного бунта было назначено в «пять склянок» и своевременное изменение счета ударов парализовало сигнал общего восстания и бунт был предотвращен.

Из всех легенд наиболее интересной является легенда о «Летучем Голландце». Героем этой легенды является некто Ван дер Декен, шкипер торгового голландского корабля-парусника. Долгие упорные противные ветры не давали ему возможности обогнуть мыс Горн и держали его в тяжелых зимних условиях плавания уже довольно долгое время. Все попытки обогнуть мыс Горн были тщетны. Обозленный Ван дер Декен позволил себе поносить имя Господа Бога и заявить, что, несмотря на все, он все же Горн обойдет, даже если ему придется плыть до второго пришествия. И в ответ на богохульство его неизвестно откуда раздался страшный голос: «Да будет так – плыви». И до сих пор старается он обогнуть мыс Горн, но все тщетно. Та же легенда говорит, что иногда суда встречают его и что это всегда не к добру. Иногда даже будто бы ужасный голландец поднимается на палубу встречных судов для передачи писем домой. Так рассказывают эту легенду, украшая и варьируя в зависимости от воображения рассказчика и уровня восприимчивости слушателей.

Международное морское братство признает превосходство моряка британца, презрительно относясь к итальянцам, португальцам и испанцам, скрещивая их общим именем «Грязного Диего». На русского финна всегда смотрели как на колдуна. Моряки верят в их мистическую силу, их боятся, а потому стараются так или иначе ублажить. На Русском Императорском флоте финны пользовались репутацией носителей всякого рода суеверий [108]. Объяснение этому надо искать в том, что мальчик финн уже с раннего детства работал на лайбах и находился в грубой суеверной среде взрослых. Но вместе с тем финны отличные моряки и являются единственной нацией, которая держится еще парусов, собрав у себя в Мариенхаме, на Алландских островах, все лучшее, уцелевшее из парусной эпохи; перевозя несрочные грузы угля и зерна из Австралии в Англию и обратно, они находят работу благодаря дешевизне фрахта.

Большое влияние на крепость и живучесть поверий оказывают случаи морских трагедий, гибели судов со всем экипажем в рассказах, всегда окутанных мистической тайной. Перечислять все случаи – значит написать несколько книг. Укажем только на случай таинственного исчезновения со всем экипажем датского учебного судна «Копенгаген» три-четыре года тому назад [109] и случаи из жизни нашего флота – гибель шхуны «Крейсерок» у берегов Сахалина [110] и клипера «Опричник» в Индийском океане [111].

Морской язык

Отчетливость морской службы, необходимость короткого и ясного приказания делают то, что долго пробывший на море в среде моряков усваивает особый, палубе корабля и морю присвоенный, весьма образный и выразительный язык и манеру одним словом выразить то, что для берегового жителя требует целой фразы.

Шхуна «Крейсерок»

Замечательным словом по массе применения и практического приложения является прилагательное «чистый» и другие формы его, как, например, «чище», «в чистую», «чисто» и проч. Дадим несколько примеров морского языка. «В чистую» – значит выйти в запас, в отставку. «Чисто за кормой» – значит, что нет ничего, что могло бы помешать дать задний ход. «Чище выровняться» – подравнять строй, соблюсти интервалы, подразумевается направо. «Держать что-либо чистым» – значит иметь готовым к употреблению в любую минуту. Приведем еще несколько специфических морских выражений. «Отсвистать» – означает окончить, прекратить, а рассказчику перестать врать. «Пустая бутылка» – покойник. Степени опьянения: «под триселями» – слегка выпивши, «под зарифленными марселями» – серьезнее, слегка покачиваясь; «отдал якорь» – свалился. «Отдать якорь» – также значит где-либо плотно обосноваться, устроиться. «Пройти под ветром» – счастливо избежать опасности, обычно встречи строгого начальника на берегу. «Показать корму» – удрать. «Лечь в дрейф» – отдать себя на милость. «Запеленговать» – что-либо отметить, например запеленговать девицу – значит обратить на нее особенное внимание. «Привести» – стараться завести знакомство. «Серый» – неопытный, молодой по службе. «Трюмвейн» – скверное вино, командная водка. «Потрави немного» – завравшемуся рассказчику. «Разрезная бизань» – детские нижние штанишки с прорезью. «Порта откинуть» – расстегнуть брюки морского образца.

Для полноты показания красочности и образности морского языка приведем письмо старого моряка эпохи парусно-парового флота к своему бывшему однокашнику, сообщенное г. Веденевым на страницах «Морского журнала».

«Вот тебе, дружище, выписка из шханочного журнала моего крейсерства по океану жизни и поприщу службы. Со вступлением моим под паруса офицерского звания служба благоприятствовала попутными ветрами. Несмотря на риф – марсельные подчас отношения начальства, я никогда не ложился в дрейф перед протекцией, а только правил по румбу долга, пеленгуя законы. Так валял я под гротом, фоком и брамселями по 12 узлов до самого штаб-офицерского ранга. За это время я правил все в должности, начав с вахтенного офицера вплоть до командира корабля включительно. Совершил два кругосветных вояжа и много заграничных и внутренних кампаний и исполнил амчкие цензы. Затем служба моя заштилила в качестве “флаг-офицера” адмирала Белинсгаузена (Быть флаг-офицером Белинсгаузена, памятник которому в Кронштадте, значит не плавать) в Кронштадте, и я оттуда стал лавировать по семейным портам. И вот в одном таком порту я встретил яхточку с белоснежными парусами, с прекрасно выправленным рангоутом и имеющую, как я узнал, необходимый в целях остойчивости балласт приданого. Яхточка мне очень понравилась. Мне захотелось перевести ее на мой меридиан и взять на абордаж. Но где моя смелость! Куда девалась отвага, когда сердце забило тревогу. Я повернул оверштаг, привел в крутой бейдевинд, лег контрагалсом и сделал по яхточке залп предложения руки и сердца. Можешь себе представить мою радость, яхточка подняла сигнал “флаг согласия” и сдалась без боя. И вот я справил адмиральский час моего благополучия, стал фертоинг близ Васильевского острова, затем втянулся в гавань отставки и разоружил свой морской мундир. Теперь я давно не сидел на экваторе (то есть без денег), а от спокойной жизни корпус мой принимает понемногу более крутые обводы, да и яхточка превратилась уже в целый фрегат. На лето мы лавируем в зелень, ведя на бакштове мелкие гребные суда с разрезной бизанью собственной постройки. Оглядываясь на струю кильватера, я с удовольствием вспоминаю пройденный курс жизни и службы и без страха смотрю с полубака вперед на время, когда придется отправиться ниже земной ватерлинии на вечную зимовку».

Песни и игры

Историческое исследование показывает, что песня, как средство для облегчения работы и создания такта при гребле или вообще при массовой тяжелой работе, имела место в глубокой старине. Песня была широко распространена в Китае (на больших джонках) и существует предположение, что оттуда она была заимствована моряками коммерческих судов, в особенности в эпоху клиперов, как английских, так и американских. С другой стороны, известно, что задолго до появления в китайских водах клиперов, пение было уже в обычае у европейских моряков. Весьма вероятно, что матросы древних египтян и финикиян работали под песню. Иногда это пение носило характер заклинания. James в своей History of the Royal Navy сообщает отрывок из журнальных записок англичанина времени царствования Генриха VIII, в котором приведены заклинания, произносившиеся нараспев матросами при съемке с якоря.

Имея одну и ту же цель – облегчение работы, – песни эти были двоякого рода. Так, например, при выхаживании якоря ручным шпилем песня состояла из припева, заводимого одними и затем подхватываемого всеми в такте медленному шагу идущих на вымбовках вокруг шпиля людей. Другого рода песня состояла из ряда возгласов и употреблялась тогда, когда тяга производилась толчками, рывками, то есть обтягивая до места ту или другую снасть.

Нам очень легко представить себе эти песни, стоит только вспомнить знаменитую русскую «Дубинушку»; она соединяла в себе обе морские песни по характеру. По содержанию морские песни были так же мало цензурны и полны грубого юмора, как и наша пресловутая «Дубинушка».

У нас, на Императорском флоте, ничего подобного не было и уже потому, что первое и строжайшее требование состояло в соблюдении при работе на корабле совершенной тишины. При авральных работах, при вызове всех наверх только команды старшего офицера и дудки боцманов нарушали тишину. Такт давался дудкой, подсвистывавшей шаг выбирающих тали, гини или ходящих вокруг шпиля, или особым присвистом, употреблявшимся при работе рывками.

Русский матрос любил пение и пел в положенные на то часы, обычно с шести до половины восьмого вечера, с чувством и большим подъемом. Эти «баковые концерты» были очень популярны и командой очень любимы. Во время заграничных плаваний неоднократно можно было наблюдать, как десятки всякого рода шлюпок окружают русский военный корабль, стоящий где-нибудь в тропиках или Средиземном море, и туземцы награждают русских матросов за чудное пение и музыкальность чуждых им мотивов. Бывали даже случаи, когда с берега приходили запросы о том, будет ли концерт (пение команды) сегодня ночью. Команда это знала и охотно шла навстречу, иногда балуя свою аудиторию хорошей музыкой балалаечного оркестра. Эпоха парусно-парового флота особенно славилась этим, и тогда же были созданы дошедшие еще до нашего времени русские морские профессиональные песни, как, например, «Фрегат Минин». В этой песне бесхитростно описывается шторм: «А наш фрегат “Минин” поди ветер валит, формарсель полощет, бизань не стоит» – ряд произведенных работ и действия отдельных лиц служебного персонала. К несчастью, ничего целого в памяти не сохранилось. Этой песнью почти всегда начинался баковый концерт.

Как правило, матрос не любил военных солдатских хоровых песен и пел их только по принуждению. Он любил свою морскую песню или песни родных мест. Между прочим, хоровую песню, песню «Нелюдимо наше море», отказывался петь совершенно, говоря, что петь ее в море нехорошо.

Большое влияние на характер песен оказывали сами исполнители. Если было в команде много хохлов, процветали «Ревет и стонет Днепр широкий» или «Гей, там убили»; были русаки – «Среди долины ровныя»; попадались сибиряки, тогда лилась широкая, звучная, полная собственного достоинства песня сибиряка-пионера, отвечающая полностью сибирской поговорке «Сто верст не расстояние, десять рублей – не деньги».

Ушел матрос-парусник, и с ним ушла морская песня моряка-профессионала. Появились песни более современные, отдающие копотью завода. Дух времени сказался и здесь. Современный матрос лишен романтизма, он квалифицированный специалист.

Об отмеченных вице-адмиралом Давидовичем-Нащинским в его «Воспоминаниях» играх «в рыбку», «шубу шить» и других нам пришлось не только слышать, но и играть в них на «Князе Пожарском» благодаря старожилу боцману Рыбе. Сделаем описание этих бесхитростных игр.

Рыбка

Игра состояла в том, что матрос подвязывался петлей, взятой вокруг поясницы, к горденю, закрепленному на верхней части фок-вант, и так, что он мог не только свободно стоять, но и двигаться шага на три в любом направлении. Четвертый шаг уже поднимал его в воздух. Он и был «рыбкой». Ему давали жгут, удар которого кого бы то ни было из окружающих освобождал «рыбку» от сидения в петле, и получивший удар становился «рыбкой». «Рыбку» кольцом окружала команда, в распоряжении которой также был один жгут для поощрения «рыбки». Жгут все время передавался от одного к другому. Умелое поощрение «рыбки», промахи «рыбки» и ряд острот и зубоскальства делали игру очень веселой, и команда играла в нее очень охотно.

Шубу шить

Тоже очень популярная и оживленная игра. В круг садилось от 30 до 50 матросов, вплотную один к другому с согнутыми коленями и так, чтобы оставалось под ними пространство для передачи жгута. Колени сидящих и вся внутренность круга покрывалась брезентом. В центр сажалась «шуба» – очередной матрос. Его всячески поощряли как словами, так и жгутом, заставляя найти жгут, и так, чтобы не сдернуть парусины, а запуская руки под колени. Были специалисты-ловкачи, которые обычно и садились в круг, начиная игру. Они быстро сажали в круг намеченную жертву, неуклюжего увальня, молодого матроса, и тогда начиналось «шитье шубы» на его спине. Советы, поощрения, остроты окружающих еще более усиливали интерес. Были и такие, которые избегали играть, их неожиданно бросали в круг и иногда добавляли еще лишний жгут, и тогда игра достигала своего апогея.

Свечка

Несколько кусков сальной свечки бросалось в большой бак или кадушку, наполненную до половины соленой морской водой. Игра состояла в том, чтобы выловить свечку губами и вынуть из воды. Это своего рода искусство требовало большого навыка и выловить свечку было далеко не так легко, как это кажется.

Бой подушками

Хорошо оструганное, полированное круглое бревно укреплялось фута на три от палубы и по сторонам его клались матрасы. На него верхом, лицом друг к другу, на расстояние вытянутой руки садились два играющих. Каждому давался мешок, набитый паклей. Цель – сбить противника и остаться сидеть самому; главное, конечно, остроты и замечания толпы.

Так проводил часы отдыха и забав наш славный матрос эпохи парусно-парового флота. Теперь этого больше нет.

Татуировка

Обычай татуировки имеет длинную и интересную историю, с которой стоит хотя бы кратко познакомиться, дабы оправдать моряка не только старого, прошлого времени, но и настоящих дней в его склонности татуироваться.

Энциклопедический словарь Century Dictioner говорит: «Татуировка – это рисунок на поверхности тела, неизгладимо сделанный путем прободения кожи и введения разного красящего вещества в места уколов». И далее: «Матросы и другие украшают кожу легендами, любовными эмблемами и т. д. Некоторые нецивилизованные народы, особенно новозеландцы и даяки с Борнео, покрываюсь большую поверхность тела орнаментными рисунками… Таитяне имели обычай, который они называли “тату”: они накалывали кожу настолько легко, что кровь не показывалась».

Хотя дикари уже в глубокой древности татуировали себя, полагая, что этим они улучшают свою красоту, мы должны искать причины возникновения этого обычая среди моряков не от них, а в военной среде. Многие считают, что матрос подражал в этом весьма древнему обычаю, имевшему место в военных организациях. Исторически верно, что татуировка в период ее зарождения была отличительным знаком солдата. Многие произведенные исследования определенно указывают, что татуировка в Европе была своего рода паспортом для определения тела солдата, отдавшего жизнь на поле битвы. Татуировка употреблялась также для отметки дезертиров, а позже и преступников.

В связи с отказами в похоронах протестанта католическими странами и островами (как, например, островом Мадера, где одно время чужестранцу-протестанту было отказываемо в погребении тела на острове), матросы в силу веры, что из земли созданный должен в землю и уйти, нашли способ обхода, обеспечивающий им похороны в земле. Пастырь-американец писал в 1838 г.: «Отказ от похорон протестанту католическими общинами был настолько действителен, что у матросов создался обычай татуировки креста на руке». С течением времени необходимость стала склонностью, своего рода стилем среди матросов всех национальностей. Татуировка, подобно морскому языку, стала неотъемлемой частью матроса, указанием на его принадлежность морю. Даже теперь татуировка среди матросов рассматривается как доказательство «бывалости, солености», права на звание морского волка.

В последнее время с прекращением долгих плаваний, с исчезновением моряка-матроса и заменой его матросом-специалистом, уходит, как и многое другое, и обычай татуировки.

Характер рисунка татуировки моряка также имеет историю, общую для всего морского интернационального братства. От простого рисунка креста, якоря, сердца, щита он постепенно вылился в полное изображение распятия Иисуса Христа. Вторым типом рисунка были изображения русалок, наяд, постепенно переходящих к основе основ – женщине, где стали допускаться всякого рода фривольности. Изображение голых женщин одно время было так распространено, что при приеме в американский военный флот было введено требование путем добавочной татуировки одевать их в платья. Был обычай носить инициалы любимой женщины обычно с изображением сердца, пронзенного стрелой Амура и каплющей кровью. Иногда и девушка ставила себе татуировку того же характера, как бы закрепляя взаимную связь. Были изображения кинжала, наполовину вошедшего в тело, с девизом «Смерть прежде бесчестия». Из области предрассудка находим татуировку на ноге с изображением свиньи, как амулета-предохранителя от возможности утонуть.

Центром сосредоточения татуировщиков профессионалов были порты Индии, Китая и Японии. Поэтому на характер татуировки русского матроса эпохи 1840–1904 гг. сильно сказалось влияние Востока. Если накалывал японец – это была гейша, если китаец – получались дракон, морские змеи и прочие мифологические морские чудовища. Но был и чисто русский стиль, явившийся результатом спроса, а именно комбинация из перекрещенных Андреевского флага и гюйса, спасательного круга, весел, якоря и надписей «Боже, царя храни» и «Боже, спаси моряка Тихого океана».

Адмирал Коломейцов говорит, что обычай татуировки был распространен не только среди матросов, но также и среди офицеров, как знак того, что ими совершено одно или несколько дальних плаваний. Этим символом, татуировкой, наше офицерство хотело выделить себя из среды тех офицеров флота, кои устраивались на береговые места или плавали на судах внутреннего плавания. В дальние плавания же шли преимущественно любители моря.

По приходе в Японию, где искусство татуировки было доведено до наивозможного совершенства, офицеры оставляли на своем теле знак своего пребывания в дальних морях, в отличие от моряков «каботажного плавания». Дракон или змея, ловящая бабочку, на левой руке, между локтем и кистью, являлись доказательством плавания на Восток. Говорят также и о том, что член Императорского дома, Великий Князь Алексей Александрович, также в молодости во время пребывания на Востоке отдал долги обычаю, причем татуировка его была своего рода перлом.