Первый грех «Положения о морском цензе», совершенный по непониманию условий военного быта. Это есть огромное упущение. Здесь совершенно игнорируются интересы корабля. Последний для него как будто не существует. Нашим законодателям из окон Адмиралтейства корабль казался стальным корпусом с машинами, с броней, с пушками, с минами, с мачтами и трубами с массой технических приспособлений, требующих специальных знаний, но корабли в смысле строевой части, в смысле сплоченного материала людей с его нравственными требованиями они вовсе не заметили. Они писали свои статьи без малейшего внимания на возможное их воздействие на цельность корабля, как боевой части. Тут сказалось отсутствие представителя строя, который мог бы заявить: «Постойте, господа, что вы делаете? Что же станет с кораблями при ваших порядках? Вы учите, вы совершенствуете офицеров, вы, может быть, доведете их до идеала знаний и опытности, но вы разоряете корабли. Суда не предназначены для путешествия господ офицер с образовательной целью. Они назначены для боя. Им принадлежит личный состав, каждому свой, а не наоборот. Примите меры в вашем новом законе, чтобы их права не нарушались». Но такого голоса не оказалось, или, скорее, их, кто говорил, не слушали. Строй уже был в загоне. Ни один параграф «Положения о морском цензе» не ограждает интересов корабля. Одна статья даже говорит, что надо, по возможности, всем дать выплавать ценз. Значит, вози всех по очереди путешествовать с образовательной целью. Вот в коротких словах весь смысл положения о цензе. Погнались за образованием и совершенно забыли о воспитании. Это чисто штатский взгляд на вещи. Вообразили, что если человека обучить всем отраслям военно-морского искусства, то он уже и военный. Мы оказались все в положении датских или японских офицеров, в свое время прикомандированных к нашему флоту и плававших на наших судах для ознакомления с ними.

И это все-таки поняли, и пошло путешествующее начало не только на кораблях, но и по кораблям. Оно поощрялось еще и тем, что число плаваний составляло карьеру, и каждый приискивал себе путь повыгоднее для собирания ценза, кочуя с одной целью без устали и без зазрения совести с судна на судно. Старшим чинам удавалось даже урывать ценз, не присутствуя на корабле, где они плавали. Всему этому никто не препятствовал. Строй не имел никакого голоса, вся распорядительная власть была, как мы еще ниже увидим, отнята у него и сосредоточена в петербургских канцеляриях, а последние ничего худого в этой подвижности не усматривали. Образованию она не мешала, напротив – она придавала ему разносторонность, а о сплоченности личного состава, цельности военных частей, нравственной связи в дисциплине и боевой сомкнутости они ничего не подозревали. Существование таких потребностей относилось к области отвлеченной теории. О необходимости личной связи чинов корабля параграфы закона ничего не говорят, значит, она не существует. Очень скоро офицерский состав флота превратился в сборище людей, ищущих пропитания и ценза. Немногие простодушные люди продолжали исполнять службу из любви к делу и, привязавшись к своим судам, старались не покидать их. Большинство руководствовалось чисто эгоистическими и личными соображениями. Корабли, как строевые части, были без всякой внутренней связи. Командиры беспрерывно менялись. Хорошо, если они оставались по два года, а то бывали и по два месяца. Офицерство еще чаще менялось, особенно молодежь. С кораблем не успевали познакомиться, не то чтобы полюбить его. Нижних чинов даже в лицо не знали, с товарищами по кают-компании не успевали сдружиться. Корабли потеряли всякую индивидуальность и служили лишь средством для меркантильных расчетов. К чему тут люди могли привязаться? Нравственная пустота служебной атмосферы обдавала холодом, и пребывание на кораблях становилось неприятным.

Вместо сплоченности появились центробежные стремления личного состава. Офицеры считали дни до окончания ценза, а нижние чины – до выхода в запас. Командиры и старшие офицеры подавали пример и выражали досаду, если их держали на судне больше установленной нормы. Можно себе представить, как это отразилось на дисциплине, на вымирании доверия и на престиже власти. Начальство менялось как в калейдоскопе. Никто его не знал, никто ему не доверял. Редко какой командир или адмирал пользовался любовью и доверием подчиненных, и то больше, если знали, что он не сочувствует цензу. Зато появились какие-то никому неведомые лица для отбывания ценза, к которым не только офицеры, но даже команда относилась насмешливо, почти с ненавистью. Молодежь требовала идеалов и никак не хотела помириться с торгашеской постановкой службы. Отношение к начальству установилось одно: критика и осуждение. Почитайте любой дневник или записки молодого офицера за время войны. Основная тема каждой из них – насмешливое, неприязненное осуждение начальства, ироническая критика каждого его дыхания. И это вовсе не вызывалось обстоятельствами войны. Тут начальство вовсе не так уже плохо распоряжалось. Но такие отношения установились за долгое время действия ценза. Что команда думала, видно по их поведению при возвращении с войны. И с такими отношениями в нашем личном составе мы пытались победить врага! Нет, жестоко поплатились наши организаторы за попытку управлять флотом без участия главного его лица – строевого корабля. Они составили счет без хозяина, а последний просто-напросто вычеркнул все их расчеты и уничтожил все их ожидания.