1.

И всплыла подводная лодка посреди Средиземного моря, и первым вышел на мокрый мостик, с которого еще стекали струйки соленой воды, командир. Осмотрелся он по сторонам света, глянул на небо, плотно обложенное зимними облаками, и тихо выругался… Опять не будет точного определения. Где же наше место, Господи?!

У командира подводной лодки есть право выходить на связь с главнокомандующим флотом напрямую – в особых случаях. И точно так же – напрямую, без посредников – мог он обращаться и к Всевышнему.

– Господи, открой нам хоть одну звезду, пока еще виден горизонт! Мы не определялись уже пятые сутки. Радионавигатор вышел из строя по причине, которую ты, Господи, веси. Мы шли только по счислению, определялись только по изобатам, и страшно подумать, какая невязка набежала за это время! Миль двадцать, не меньше… А ведь Б-39 коснулась грунта на банке Геттисберг при невязке всего в две мили и после обсервации по пяти звездам. Командир был снят с должности… А тут островов и банок как пшена на лопате. Не попусти, Господи, сесть так, как села у шведской Карлскруны балтийская «эска» – «Шведский комсомолец». Позора не оберешься – на весь мир. Подай звезду, Господи…

Но хуже невязки может быть только потеря хода.

И не оставь нас, Господи, без хода! Два дизеля не в строю, третий на ладан дышит… И шторм надвигается. Развернет лагом, тогда все пропало. Будет швырять и кренить до угла заката, выплескивая электролит из аккумуляторных баков. А батарея у нас и без того старая. Газует, что твой нарзан. Не приведи Господи, рванет гремучий газ, как на Б-980 во втором отсеке. Трех матросов и доктора убило. А командирский сейф сплющило о подволок, как консервную банку. А в сейфе был пакет с кодами шифрзамка на блокираторах торпед с ЯБП, то бишь с ядерным боеприпасом. Командира под суд отдали…

Ты ведь знаешь, Господи, что бить зарядку можно только бортовыми дизелями. Средним – нельзя. Господи, оставь нам хоть один бортовой дизель! А иначе мы батарею не зарядим и под воду не уйдем…

Лучше три года жизни моей забери, только не дай, Боже, ход в шторм потерять. Повыплескивается масло из ванн опорных подшипников, баббит выплавится, валы заклинят. Это значит, нас, как Толю Матвеева, буксиры за «ноздрю» в базу поволокут. А до базы-то две тысячи миль… Ох, пронеси, Господи, чашу сию!

Хуже потери хода только пожар в торпедном отсеке. Но об этом лучше не думать, ибо мысль, как известно, внезапно становится явью…

Укрой нас, Господи, от чужого глаза и от чужих излучений, пока мотористы меняют захлопку на корпусе! На три часа лишены возможности погружаться. Прилетит «Орион»… Наведет противолодочные корабли. Гонять будут, пока батареи «до воды» не разрядим. Всплывем под вражье улюлюканье. А то и того хуже: Б-419 всплывала под Тулоном, под наведенными с вертолетов телекамерами. Главком такого не прощает. Снимет с должности. Век академии не видать…

А еще баталер – горький пьяница. Не хотел его брать, но другого не дали. Не попусти, Господи, залудит он по полной схеме и пойдет по всем особым и политическим отделам – «пьянство на боевой службе», и потащат потом на парткомиссию не баталера, а его командира.

А еще что-то в боку колет, камни в желчном пузыре – дотянуть бы до дома без операции.

А дома-то своего никакого и нет. Так, однокомнатная хрущоба в Северодаре. Но это все брызги. Главное, открой нам звезду, Господи!

И Господь внял молитве командира, и штурман радостно закричал:

– Звезда, товарищ командир!

– Астрономический расчет на мостик!!!

Вот оно, счастье и чудо, явленное небесами: звезда Альтаир – альфа Орла, а к ней для полноты картины и Денеб, альфа Лебедя… Вот они – «три карты, три карты…» Три звезды.

2. Башилов

Живешь в постоянном ожидании беды, ЧП. Абсолютно никаких гарантий. Сердце к вечеру начинает дергаться и покалывать. Работает оно в диапазоне от валокордина до кофеина. Только выпил валокордин, только уснул – боевая тревога. Утро. Рассвет. А лодка не может погрузиться: негерметичен газовый тракт РДП. Как всегда, после зарядки сгорела уплотнительная резина на газовой захлопке. Абатуров мрачнее тучи. На корпус вылезают двое чумазых мотористов – менять злополучную прокладку. По закону сверхподлости тут же появляются цели. Сначала одна – визуально, едва различима в утренней дымке, затем акустик докладывает о другой цели, идущей с кормы… Мы сейчас на виду у всякого, кто проходит поодаль или пролетает над нами. Скрытность наша на волоске.

Абатуров смолит сигарету за сигаретой. Неужели это успокаивает?

Мы зависаем над самой Тирренской котловиной. Под килем свыше трех километров. Над такой бездной жутковато пребывать даже на поверхности. Но… картинка из нашей жизни: раннее утро. Командир и старпом отдыхают в своих каютах. Вахтенный механик читает «Литературную газету», а вахтенный офицер Федя-пом – в штурманской рубке. На прокладочном столе стоит магнитофон, и Федя слушает лекцию по сексологии. Рулевой-горизонтальщик клюет носом, почти спит. А под килем 3240 метров.

Привычные переборки коридоров, точнее, средних проходов, своды бортов, привычные до незаметности интерьеры отсеков, ровная и, кажется, незыблемая, как бетонный пол в казарме, палуба под ногами – все это заставляет забыть, где мы и что под нами и вокруг нас. Ровный свет, ровный гул, ровный киль, ровное течение жизни создают иллюзию безмятежного плавания и его благополучного исхода. Предаваясь этому благостному ощущению, экипаж ставит сам себя на край пропасти. Мы пытаемся сбивать это опаснейшее благодушие учебно-аварийными тревогами, но и к ним уже привыкли. Все эти «пробоины» и «пожары» матросы воспринимают как некие скучные абстракции. Они носятся с аварийными брусьями и раздвижными упорами, как негритянские воины, отгоняющие копьями злых духов в ритуальной пляске. Иногда даже хочется, чтобы что-нибудь случилось, но такое, легкопоправимое… Нервы бы встряхнуло…

Накаркал-таки! Механик на всплытии доложил командиру, что мы «охромели» на правый дизель.

– Да-а, мех, – насмешливо тянет Симбирцев. – Пора из аварийных брусьев весла вырубать и мотористов за них сажать.

Механику не до шуток. Неисправность надо устранить затемно – под водой много не наработаешь.

Спускаюсь в отсек. Жарко. Качает. Старпом привлек к ремонту всех, кто «кумекает в железках», даже кока Марфина, бывшего шофера.

Все прекрасно понимают: дизель не шутка; потеря хода в океане – за такие дела снимают командиров. Но самое главное – люди изголодались по живой – не учебной и не условной – работе.

Мотористы – «тяжелые силы» – обычно угрюмы и тяжелы на подъем; теперь я их не узнавал: они были расторопны и смышлены, веселы и смешливы. Кто-то из недр дизельного трюма напевал разухабистые песни.

В полутьме, в черном масле, вдыхая то, что на берегу обычно выдыхают, подсвечивая тусклыми аварийными фонарями, «мотыли» ковырялись в костлявом чреве дизеля, снимая деталь за деталью, вычленяя узлы…

Пот срывается с подбородков, локтей и каплет в масло поддона. Старшина 1-й статьи Соколов, оскалившись, орудует с таким усилием, что гаечные ключи походят на мослы, вылезшие из лопнувших от напряжения рук. О, что бы они сделали, если бы им дать солнечный свет и свежий воздух!

Командир моторной группы лейтенант-инженер Стефановский вылез из-под пайол черный по пояс – по самые плечи! – от грязного масла. Где он будет отмываться? Странно звучит это звание в применении к полуголому измасленному парню. Трудно представить его в парадной тужурке, белой сорочке, с кортиком на золоченых пасах…

Уронили шайбу внутрь газораспределительного механизма и теперь изобретают хитроумные способы, как ее оттуда извлечь. После многих попыток предложение Стефановского – подцепить ее двумя электродами – удается.

– Кто тебя логике учил, а? – горделиво вопрошает лейтенант матроса Данилова, осуществившего трюк.

– Капитан-лейтенант Мартопляс.

И это похоже на правду: инженер-механик с его педантичностью запросто мог бы преподавать сей предмет в вузах.

– А я тебя чему? – обижается Стефановский.

– А вы меня – психологии. – Данилов деликатно намекает на сумбурные распекания, которые командир моторной группы устраивает в отсеке. Последнее время он нашел новый воспитательный метод – водит провинившихся в каюту «большого меха».

– А сам идет делом заниматься! – не раз возмущался Мартопляс в кают-компании. – Мол, некогда мне с людишками возиться. В режиме командира штрафбата меня использует!

Инженер-механик кипятится для куражу, все прекрасно знают: «механических» офицеров не даст он в обиду и самому старпому. Сейчас оба они, Мартопляс и Стефановский, при свете зарешеченной «переноски» разглядывают измятый чертеж, как полководцы карту.

На правом дизеле – то ли от литейного брака, то ли от естественного износа – прохудилась рубашка водяного охлаждения. Сам двигатель исправен и может работать – это только распаляет досаду. Мало того что трещина проходит по фигурному изгибу чугунного корпуса – варить ее сложно, к ней и не подберешься.

Выход из положения найден там, где его и не искали, – в радиорубке. Радиотелеграфист матрос Фомин до флота работал сварщиком и, более того, ходил в призерах республиканского конкурса по специальности. Лучший сварщик города Киева – это ли не удача! И молчал ведь!

Механик вне себя от радости. Командир разрешил всплытие. Всплыли. Железяку втащили в ограждение рубки. Фомин, присев на корточки, снаряжает электрод. Времени в обрез – до первого самолета. В любую секунду нужно успеть забросить все хозяйство в люк и погрузиться. Механик подсвечивает Фомину рабочее место фонариком. Ночное море свежо – качает, брызги разбитых о рубку волн летят сверху, патрубок с трещиной ерзает по мокрому обрешетнику. Не долбануло бы током – всюду соленая вода…

Фиолетовое пламя гасит звезды над нами. Представляю сейчас, какое это зрелище со стороны: посреди ночного моря вспыхивают вдруг иссиня-белые глазницы рубочных иллюминаторов – четыре огненных квадрата. Неизвестное явление природы. Так рождаются легенды и мифы о морских чудовищах.

Патрубок с неостывшим малиновым швом осторожно спускают в люк. Вслед за ним лезет матрос Фомин – лучший сварщик города Киева и Средиземного моря…

3.

Ну и попробуй тут уснуть, когда над твоим ложем, под низким сводом прочного корпуса, нависла 150-метровая толща океанской воды, а под ложем – два километра все той же океанской глубины. Но это там – под килем подводной лодки, а прямо под самым настилом, под полом – двухъярусная аккумуляторная яма, в которой добрых две сотни эбонитовых баков с серной кислотой, которые ежеминутно выделяют взрывоопасный водород. Соседи справа, за оболочкой прочного корпуса, – два двухметровых стальных баллона с воздухом высокого давления под 400 атмосфер. Слева – в ногах – дюралюминиевая шкатулка с ядами и наркотическими веществами группы «А», которую хранит в моей каютке доктор. Рядом с ней точно такой же металлический короб, набитый сверхсекретными шифродокументами; в головах – сейф-стол, в котором хранится опечатанный просвинцовленный красный пакет серии «К» с половинкой кода от шифрзамка к торпедным аппаратам с ядерными торпедами. Сами же торпеды всего в двадцати шагах от моего изголовья – они покоятся на стеллажах или уже загнаны в трубы торпедных аппаратов.

Вот и усни в такой замечательной опочивальне! И в тот самый блаженный час, когда тебе все же удается задремать, вдруг открывается дверца каютки, откидывается черный полог, завешивающий дверной проем от посторонних глаз, и вваливается, как медведь в берлогу, мичман-шифровальщик. Спросонья он натыкается на шкатулку с ядами, чертыхается, пробирается поближе к сейф-столу, громко лязгая ключами, отпирает свою шкатулку, раскладывает разборно-наборные книги и начинает «шаманить» над ночной шифровкой, пришедшей из Москвы персонально нашему командиру. Но прежде он осторожно, но решительно отодвигает меня к стенке диванчика, поскольку сидеть ему больше негде. В отсеке жарко, Шаман приперся, как всегда, в одних разовых трусах, и я чувствую противное тепло чужого потного тела, вжимаюсь в дерматиновую спинку, от нее веет прохладой…

Не будь переборок, ноги, когда я сплю, упирались бы прямо в полки с аптечными склянками, а голова – в электронные блоки акустиков. В каюту влезаешь, как в тесную и привычную одежду. Шкафчики, рундучки, полки притерты к тебе, как карманы, рукава или полы, – вплотную. Каюта-скафандр, который предохраняет твое «я» от слишком плотного общения. Общения, размывающего твою внутреннюю жизнь.

А еще в нашем жилом аккумуляторном отсеке дикая вонь, как в запущенном вокзальном сортире. Вот уже с неделю, как переполнилась засорившаяся цистерны грязной воды, и я, прежде чем лечь спать, всякий раз смачиваю усы одеколоном «Жасмин». Крепкий парфюм хоть как-то забивает вонь, от которой у всех повышается внутричерепное давление, а вместе с ним и раздражительность. Перед автономкой я взял в гарнизонном военторге три флакона: «Жасмин», «Сирень» и «Ландыш». Каждого должно было хватить, по моим подсчетам, на три месяца бритья. Весна у меня была вся «Ландышевой», лето – «Сиреневым», а осень – «Жасминовой». Сейчас там, наверху, в надводном мире, на всех трех континентах, окружающих Средиземное море, осень. Там, но не у нас. У нас всегда одна и та же погода: тусклый свет плафонов и безумная жара. Дурное тепло на лодке источает все: и остывающие после ночной работы дизеля, и разряжающиеся аккумуляторные батареи, и электрокамбуз, и многочисленная радиоаппаратура, но самое абсурдное и невыносимое то, что в этом техническом пекле работают еще и печки! Да-да, печки, специальные водородосжигательные приборы, присобаченные к подволокам аккумуляторных и, как назло, жилых отсеков. Печки всегда горячие – обжечься можно. Но водород надо сжигать, иначе – неминуемый взрыв «гремучего газа», который плющит стальные сейфы, разносит переборки, размозживает людей, так что пусть работают, сволочи! А уж мы как-нибудь жару переможем. Пар костей не ломит, но сушит глотку, тело, душу… Уснуть в этом непреходящем аравийском зное можно, лишь завернувшись в мокрую простыню. Однако простыня высыхает через час, и вестовой Шура Дуничев привычно поливает меня из чайника каждые два часа, как огородную грядку…

…Шаман шелестит своими секретными разборно-наборными книгами, листочками шифр-блокнотов…

– Ну что там пришло?

– Предупреждение: шестому флоту объявлена «оранжевая» готовность. Через нашу позицию пройдет авианосец «Нимиц»…

– Принесло же его на нашу голову!

Атомный ударный авианосец «Нимиц». Полное водоизмещение 93 700 тонн. Скорость 30 узлов. Два ядерных реактора. Общий запас вооружений – 3000 тонн. Длина 331,9 метра. Ширина 40,8 метра. Защищен зенитными управляемыми ракетами «Си Спарроу».

Мичман запирает свою железную шкатулку и исчезает за непроницаемо-черным пологом, уходит на доклад командиру. Теперь можно блаженно разлечься во весь диванчик!

Неудобно жить в шифр-посту, но есть важное преимущество: все новости из радиошифрограмм я узнаю первым.

Атомный авианосец «Нимиц» выходит из Неаполя, он направляется к берегам Ливана через наш позиционный район. Авианосцы в одиночку не ходят, их сопровождают корабли охранения и противолодочная атомарина, высланная далеко по курсу. Теперь нам придется уклоняться, чтобы они нас не обнаружили. Нарезанный нам район не столь широк, чтобы можно было безопасно укрыться от надвигающейся армады. Он вытянут по параллели. Значит, будем прятаться на глубине… На глубине… На глубине… Мысли сквозь сон: на больших глубинах возрастает опасность прорыва воды сквозь многочисленные в прочном корпусе сальники всевозможных вводов, клапанов… На глубине свыше ста метров продувание балласта невозможно, на глубине свыше ста метров струя прорвавшейся воды бьет с дьявольской неостановимой силой…

Струя воды бьет мне в ухо с водопадным грохотом! Провал на глубину?! Уже?! Вскакиваю, как опрометанный! Круглое улыбчивое лицо Шуры Дуничева: поливал меня из чайника, как было велено, вот только нечаянно в ушную раковину попал.

А, черт! Все равно скоро подъем…

– Иди ставь чай.

Я один из пяти счастливцев в экипаже, у которых на лодке есть свои каюты, точнее каютки: у командира, старпома, помощника, механика. И не важно, что моя совмещена с шифр-постом, а каюта помощника – с секретной частью, а в каюте командира под койкой хранятся запалы к торпедам… Главное, что есть своя койка и ключ от собственной двери.

Устроить себе ложе на подводной лодке – дело личной смекалки и житейского опыта. Хорошо на атомоходах – там простора в отсеках не занимать: даже матросы спят в «малонаселенных кубриках». На дизельных субмаринах о такой роскоши и не мечтают: там на одну койку по три претендента – один спит, второй бодрствует, третий на вахте, а потом роли меняются. Даже термин такой с незапамятных времен – «теплая койка». И хотя в принципе у каждого есть на что преклонить голову, человек ищет, где лучше.

Вон электрики расположились в аккумуляторных ямах. Там тихо, никто не ходит, никто не толкает, а главное, можно вытянуться между баками с серной кислотой в полный рост.

Торпедный электрик изогнулся зигзагом в извилистой «шхере» между ТАСом – расчетным торпедным автоматом стрельбы – и выгородкой радиометристов. Командир отделения радиометристов старшина 2-й статьи Василов уютно устроился под столиком, на котором укреплена его радиоаппаратура.

Мерно гудят под пайолами шестого отсека гребные электродвигатели. Там, между правым и средним мотором, спит митчелист матрос Данилов. В ушах у него маленькие лампочки, вставленные вместо заглушек. Лампочки в мощном электромагнитном поле индуцируют и горят синеватым неоновым светом. Фантастическое зрелище! Матрос, в ушах которого горят лампочки, напоминает робота Электроника из популярного фильма. В изголовье у него смотровое окошечко на коллектор с токоведущими щетками. Щетки немного искрят, и оконце мигает голубыми вспышками, будто выходит оно не в стальной подпол отсека, а в сад, полыхающий зарницами. Что снится ему сейчас в электромагнитных полях под свиристенье вращающихся по бокам гребных валов?!

4.

Жара и вонь, сернокислотная баня… На обед – стопка вина и стакан подсоленного компота. Все остальное есть невозможно – сальные щи из кислой консервированной капусты, макароны с тухловатым мясом. И как это доктор разрешает к раздаче? Пили ли вы когда-нибудь чай в вонючем общественном сортире, да еще не просто чай, а солоновато-сладкий, как рвотная жидкость, потому что трюмные слегка засолили цистерну пресной воды и теперь до подхода к танкеру иной воды не будет?..

Командир заглядывает в кают-компанию, молча оглядывает полуночников и, не говоря ни слова, перелезает на центральный пост. Я следую за ним. В голове навязчивая мелодия из песенки:

Надвигается… И не битый лед, а целая армада… Ощущение серого козлика, на которого надвигается стая волков. Но у козлика есть рожки… Ага, остались от козлика рожки да ножки. Но рожки-то ядерные, если ударим первыми, то от этой стаи ничего не останется. Не дай бог дойти до такого, не дай бог вскрыть красные пакеты…

На меня надвигается… На нас надвигается ударный авианосец «Нимиц» со всей своей сопровождающей сворой. Авианосцы в одиночку не ходят. Им серьезная охрана нужна. И можно не сомневаться в серьезном противолодочном оснащении кораблей эскорта. Засекут нас за милую душу! Дальше потянется такая цепочка: за нами будут вести слежение, пока мы не всплывем на зарядку батареи. Мы всплывем, деваться некуда, и над нами будут висеть палубные вертолеты и снимать во все объективы. Мы потоплены. Условно. Но во время боевых действий нас отправят на дно морское в первую же минуту обнаружения. Об этом позоре тут же донесет наша радиоразведка командиру Средиземноморской эскадры. А оттуда пойдут донесения о потере скрытности в Москву и на родной Северный флот. Нас будут ругать, склонять и стыдить на всех служебных совещаниях и партсобраниях. И никто никогда не вспомнит, что все это произошло по вине безымянного штабиста, который слишком поздно отправил шифровку, которую только что разобрал Шаман. Вслед за ней должно прийти новое радио: с приказом сменить позиционный район. Если это распоряжение не придет в течение часа, пока мы можем болтаться на поверхности, то нам уже не успеть уйти из-под «Нимица»… А оно все не приходит и не приходит.

В минуту тяжких сомнений и раздумий иди к путевой карте. Карта – умница, она все покажет и расскажет, если штурманы с ней хорошо поработали. Перебираюсь на центральный пост, заглядываю вслед за командиром в штурманскую рубку. Ба! Да здесь целый синклит: и старпом, и штурман, и даже механик топчется на пороге. Он уступает мне место, и я протискиваюсь поближе к прокладочному столу. Ни дать ни взять малый совет в Филях. Абатуров мрачно сообщает собравшимся:

– Шестой флот приведен в «оранжевую» готовность.

Это значит, что командиры американских кораблей, обнаружившие подводные цели на дистанции торпедного залпа, получают право топить их, невзирая на международные последствия. Мы и так вне закона. Любая подводная лодка в подводном положении – вне международной юрисдикции. Еще не разработаны и не приняты нормы взаимобезопасного подводного плавания. Погрузился – все! Тебя больше нет для мирового сообщества, ты почти пират, ты вне наблюдения, а значит, вне закона…

Абатуров, взяв измеритель, быстро прикидывает наше положение и дистанцию до вероятного нахождения главной цели – авианосца. Предупреждение о его выходе мы получили слишком поздно. Теперь не увернуться.

Из динамика голос вахтенного акустика мичмана Голицына:

– Прямо по курсу – посылки гидролокатора, активный поисковый гидролокатор «Рейтеон» SADS-TG. Сила сигнала – один балл. Предполагаю – подводная лодка. Акустик.

– Есть, акустик. Докладывать через каждые три минуты.

– Есть.

Симбирцев с силой трет виски:

– Песец подкрался незаметно. Похоже, нас под танки бросили…

Очень похоже. Им не привыкать. Им – это московским штабистам. Это они управляют лодками в море из кабинетов в Большом Козловском. Большие Козлы… По-другому о них сейчас и не скажешь… Это они навязали нам режим связи «четыре – ЗАС – четыре», и где – в Тирренском море! Теперь каждые четыре часа надо подвсплывать под РДП, поднимать антенну «Ивы» и выходить на сеанс связи, надеясь соблюсти при этом скрытность. Соблюди ее средь бела дня, когда из воды торчит оголовок шахты РДП размером с мотоциклетную коляску, да еще семиметровый штырь антенны.

С тоской ждем доклада акустика: «Сила сигнала два балла!»

Два балла – это уж точно схватит, обнаружит, наведет…

Шарахнет по нам или не шарахнет? А что ему терять? Никто никогда не узнает, куда подевалась советская подводная лодка Б-410. Канул «Трешер» на глубину три километра, и сколько лет его искали… Сам погиб по неизвестной причине. Вот и про нас то же самое скажут: погибли по ошибке экипажа, человеческий фактор, провалились за расчетную глубину, или по халатности взрыв боезапаса произошел… Никто не будет на такой глубине исследовать наши обломки.

Интересно, у всех такие мысли или только у меня?

«На меня надвигается…» Тьфу! Вот привязалось! Вот у Высоцкого то, что надо: «Так лучше, чем от водки и от простуд… Другие придут, сменив уют на риск и непомерный труд…»

5.

Танкер уменьшил ход со среднего до малого. Почему? Что случилось? Наша шумовая маска заметно поредела…

Еще немного, и мы уже безо всякой акустики слышим певучее затихающее дзиньканье гидролокатора. Звуки мелодичны и прозрачны, как будто кто-то щелкает ногтем по краю большого бургундского бокала.

Чехов, умирая, попросил бокал шампанского. Шампанское марки «Их шторбе» – «Я умираю». Нам никто сейчас не поднесет бокал ни шампанского, ни даже нашего изрядно надоевшего пайкового вина «Старый замок»…

Какие красивые звуки! Есть в них нечто завораживающее, смертельно ледяное… Песни наяд? Голос подводной смерти…

Еще несколько минут, и там, на центральном посту американской лодки, проведут быструю классификацию цели, определят по шумовому портрету или еще как-то, что это советская субмарина, получат добро на залп и шарахнут самонаводящейся торпедой. Они никогда не увидят ни наших лиц, ни наших трупов, так же как и мы не увидим лиц наших убийц. Машинно-кнопочная дистанционная война.

И что, и вот сейчас будет конец? То есть для нас ничего уже не будет? Исчезнут ровный свет плафонов, и эта карта, и эти стальные своды, густо обросшие приборами, агрегатами, кабелями и прочей машинерией? Все исчезнет, и мы рухнем на двухкилометровую глубину, и наши тела и даже души навсегда останутся в склепе отсека? Интересно, бесплотная душа сможет покинуть раздавленную глубиной лодку? Наверное, сможет – через пробоину или трещину прочного корпуса… Наверное, сможет…

Я с тоской оглядываю центральный пост: вот все, что я вижу в последний раз… Спина боцмана, обтянутая голубой разовой майкой, согбенная над манипуляторами рулей глубины, левее рядом – рулевой-вертикальщик, молчаливый матрос-белорус Скорницкий в такой же замызганной голубой майке… Правее – вахтенный механик лейтенант Стефановский у пульта. За ним в глубине отсека видна лысина мичмана-трюмного Лесных, присевшего у вентилей станции всплытия-погружения.

Минута-другая, и все они станут моими вечными соседями по стальному склепу. Нет, собратьями по братской могиле.

Только подводники точно знают интерьер своего саркофага. Хорошо хоть не в вонючем втором отсеке отлетят наши души. Благородно принять смерть на центральном посту. Здесь никаких цистерн грязной воды, никакой серной кислоты в бесчисленных аккумуляторных коробах.

Черепная коробка подводной лодки. Здесь штурманская рубка и рубка радиометристов. Карты, приборы, экраны, циферблаты. Здесь посты управления рулями глубины и вертикальным рулем, здесь воздушные колонки станции всплытия-погружения… Ах да, здесь же и подводный гальюн! И баллоны с фекалиями. Ну что поделать. На лодке нет отсеков, идеально приспособленных для погребения своих обитателей.

Разве что первый. Там только торпеды. Отсек оружия – благородный отсек, к тому же он еще и отсек-убежище: выйти из него можно аж через семь выходов – через каждый из шести торпедных аппаратов, и через верх – через торпедопогрузочный люк. Но это при идеальных условиях на глубине не свыше ста метров. А здесь до дна морского, как говорит старпом, семь трамвайных остановок – два с лишним километра. А если быть точным, 2367 метров.

И принял он смерть от коня своего…

Какое сегодня число? Каким днем оборвется моя жизнь, наше общее экипажное бытие? 17 октября… Самая середина осени. По всей Москве сейчас разбросаны кленовые листья – огромные, словно желтые веера, перепончатые, словно крылья нетопырей. Они расклеены по черному мокрому асфальту, словно афишки об окончательном пришествии осени. И никто из тех, кто шагает сейчас по ним, даже не подозревает, что экипаж подводной лодки Б-410 висит на краю гибели, на свале глубин, над морской бездной… И всего-то 27 лет отпустила мне судьба! Как Лермонтову. Но сколько успел сделать этот гениальный поручик, и как мало – я.

Карта… Окно в тот мир, который мы оставили, уйдя под воду. Нарисованное окно – как очаг на полотне в каморке папы Карло.

И что теперь делать? Нырять, уходить влево или вправо – бесполезно. Слой скачка существует только для поисковиков надводных кораблей. Американский атомоход, скорее всего, как и мы, идет под слоем скачка, под спасительным нашим прикрытием…

«На меня надвигается по реке битый лед…»

Еще несколько минут жизни… Что можно успеть? Вспомнить самое главное, что было в жизни? Или лучше помолиться? А как? Знаю только одну молитву, которой бабушка научила меня в раннем детстве – «Отче наш, иже еси на небесех»… Жаль, что в ней ничего не сказано про морские глубины. Только земля и небеса. А мы где-то там, между жизнью и гибелью. А если обратиться к Богу простыми человеческими словами, но от души? Например, Господи, укрой нас от посылок вражеского гидролокатора ANQ17… Да расточатся лучи его мимо нас. Укрой нас от магнитометров и газоанализаторов…

Голос мичмана Голицына перебивает молитву:

– По пеленгу сорок – шум винтов. Предполагаю танкер.

Ну вот и услышал нас Боже из-под воды! И послал нам прикрытие во спасение.

У нас у всех – одна и та же мысль: идем под танкер, под его днище, под прикрытие его шумового шлейфа! Многими испытанный прием, но только не нами. Мы должны это сделать впервые. Это почти что цирковой номер под куполом шапито. Только вместо полотняного шатра – океаническая полусфера. И никаких страховок, никаких лонжей. А номер и вправду цирковой: под широким днищем танкера движется гигантская стальная сигара, наполненная людьми и торпедами.

– Выключить кондиционер!

Это для того, чтобы снизить шумность лодки.

Танкер лег в дрейф. Пропускает АУГ? Танкер сбавил ход до самого малого. Кого-то пропускает?

Кого? Акустик вносит убийственную ясность:

– По пеленгу семьдесят пять шум винтов. Предполагаю авианосец.

Как, еще один?!

– Это, скорее всего, «Иводзима», – предполагает Абатуров. Эх, не зря вчера докладывал радиоразведчик о работе ее передатчиков «в районе Рима». Уклонялись от одного авианосца, а оказались под другим. Точнее между двумя. Абатуров, вглядываясь в карту, невесело напевает:

6.

А вот новый гидролокатор – с надводного корабля, с эсминца сопровождения? Напоминает скрип буфетной дверцы.

Зелененькая точка на круглом экранчике индикатора вытягивается при приеме посылки в черточку, чтобы через секунду превратиться в пляшущий эллипс…

– Центральный, по пеленгу сто десять шум винтов. Предполагаю авианосец.

Акустик предполагает, командир располагает.

– Гидролокаторы работают?

– Не прослушиваются. Втихую идет.

Гидролокаторы врубят, когда выйдут из Неаполитанского залива. Сейчас в них нужды особой нет. Им там и в голову не приходит, что подводная лодка поджидает их не в Тунисском проливе, а у порога родной базы.

Абатуров прикладывает к губам кривую палочку микрофона:

– Боевая тревога. Торпедная атака!

«Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, последний парад наступает…»

Парад не парад, а атака авианосца с дистанции торпедного залпа, пусть и учебная, – это уже тактический успех. У нас две ядерные торпеды. Потопление гарантировано. Размен фигур, как в шахматах, – берем ферзя, но теряем коня, морского конька, то бишь подводную лодку. Так бы было в случае реальной войны. Но она пока что холодная…

На центральном посту мгновенно развертывается КБР – корабельный боевой расчет: командир, старпом, оба штурмана, помощник, старшина команды акустиков. Моя обязанность в КБР – следить за величиной изменения пеленга на главную цель, вовремя определять ее повороты.

Каждый занят своим делом, никаких лишних мыслей.

– Пеленг не меняется!

Значит, «Нимиц» идет точно на нас. А где же корабли сопровождения?

– Акустик, уснул?

– Никак нет. Пеленг не меняется! Интенсивность шума нарастает.

«Нимиц» надвигался на нас. Но его гидролокаторы молчали. Пока молчали. Наверное, не было смысла включать их, пока шли по Неаполитанскому заливу. Экономили ресурс? Как бы то ни было, но «Нимиц» хранил убийственное молчание.

Пропадать – так с музыкой, точнее, с калькой торпедной атаки. Поставят ли нам в зачет, что, прежде чем нас подняли, мы успели атаковать авианосец? А до него еще и американский атомоход. Поставят, поставят… Все нам припомнят, все поставят… И вот последний аккорд в этом навороте роковых обстоятельств. На центральном посту появляется Мартопляс. У него вид почтальона, который принес в дом похоронку:

– Товарищ командир, электролит разряжен до воды. Плотность почти ноль. Хватит только на всплытие.

Надо всплывать. Посреди бела дня. Посреди Тирренского моря. Посреди расходящихся туда-сюда авианосцев со всеми их ордерами. Это все равно что разведгруппа выходит из леса, чтобы набрать воды из сельского колодца, мимо которого бродят по улочкам вражеские патрули. Надо быть очень наивным человеком, чтобы надеяться на свою незаметность.

Абатуров принял удар судьбы без обычной в таких ситуациях ругани, проклятий, нареканий. Ровным голосом отчеканил в микрофон:

– По местам стоять к всплытию. Боцман, всплывай на глубину сорок метров.

Всплываем на глубину сорок метров, акустик прослушивает горизонт, сообщает пеленги на три цели сразу. Дистанции довольно большие, и курсы не пересекаются с нашим курсом.

– Боцман, всплывай на перископную глубину!

Абатуров поднимается в боевую рубку, поднимает перископ, оглядывает горизонт.

– Осназ? – запрашивает он радиоразведчика. Мичман Атоманюк рисует неутешительную картину: справа по борту баламутят эфир радиостанции «Нимица», слева – «Иводзима» ведет переговоры с Неаполем. Метрист вносит свою лепту в безрадостную картину:

– По пеленгу тридцать работает радиолокационная станция «Ориона». Сила сигнала три балла.

– «Обложили меня, обложили, гонят весело на номера…» – промычал под нос Абатуров и скомандовал: – Боцман, всплывай!

Все – финита ля комедиа, как говорят на Капри. Эх, хорошо же Горькому жилось там на этом распрекрасном острове…

Всплыли. Абатуров первым поднялся в шахту и отдраил верхний рубочный люк. Выбрался на мокрый мостик и сердце его оборвалось: два корабля поджидали всплытие Б-410. Они тихо дрейфовали – один по курсу, другой по корме, подстерегая советскую субмарину. Ясное дело, вели ее, вели и довели до точки всплытия. Но почему их не было слышно? Может, шли на водометах? Абатуров поднял бинокль: оптика приблизила ржавый помятый борт с надписью «Тарантелла». Он перевел взгляд на другой корабль: та же неприглядная картина – ржавчина, пробоина в рубке, выбитые иллюминаторы и ни одной живой души. И тут до него дошло: это же корабли-мишени. По ним наносят удары итальянские штурмовики. Этот тот самый полигон, о котором предупреждала лоция – район учений итальянской и французской морской авиации. Абатуров вызвал верхнюю вахту и носовую швартовую команду. Ошвартуемся с «Тарантеллой» и под ее прикрытием будем бить зарядку. Не было бы счастья, да несчастье помогло – штурманская невязка в десять миль.

Последнее распоряжение вызвало легкий шок у старпома и Башилова. Швартоваться? К чему? К стенке неапольского порта? К борту американского авианосца? Оба как ошпаренные выскочили на мостик и застыли в изумлении. Б-410 малым ходом подходила к «Тарантелле». Подошла, и швартовщики быстро привязались к правому, давно не крашенному борту.

– Вот здесь и будем бить зарядку, – пояснил Абатуров.

И Симбирцев, и Башилов оценили идею: под прикрытием «Тарантеллы» лодке не страшны ни гидролокаторы, ни радары надводных кораблей и патрульной авиации. Разве что тот же «Орион» пролетит над их головами и мачтами.

– А если у них сегодня учебные стрельбы? – предположил старпом, поглядывая на небо.

– Значит, мы станем мишенью, – усмехнулся Абатуров. – Кто не рискует, тот не пьет… Тот вообще ничего не пьет.

– По правилам хорошего тона они должны дать предупреждение, что этот район опасен для плавания, – заметил Башилов.

– Этот район помечен на всех картах и лоциях как полигон, куда не следует никому соваться, – возразил Симбирцев. – Так что, если они все-таки врежут, с них взятки гладки.

– Судя по всему, они бьют болванками, а не боевыми ракетами, – вступил в беседу Мартопляс, вылезший подымить.

– Нам и болванки в борт хватит. Особенно в первый отсек.

– Зато сюда больше никто не сунется.

Разумеется, позиция была рисковой, и в то же время она даровала некую скрытность. В военное время подводные лодки заряжали аккумуляторные батареи, уходя на вражеские минные поля. Тоже риск был немалый. Но Бог не без милости, моряк не без удачи…

Всем, кто выбрался на мостик, Абатуров выдал секторы визуального наблюдения за морем и небом. Тут же выяснилось, что на полигон Б-410 вынесло по штурманской невязке в десять миль. На десять миль мы оказались южнее от вычисленной штурманом точки. Еще немного, и подводная лодка вошла бы в район вулканической банки, на которой стояли на мертвых якорях суда-мишени – «Тарантелла» и «Санта-Лючия», а там вполне могла коснуться грунта, врезаться в подводные скалы. Со штурманом Абатуров разбирался отдельно.

– Штурманило, Родина тебя не забудет. Но и не простит.

– Товарищ командир, – обескураженно бормотал Ефремов, – трое суток по одним изобатам определялись, ни одной обсервации не удалось сделать…

Абатуров и сам понимал, что последние дни были не самыми лучшими для астрономических наблюдений, да и маяки в поле зрения не попадались. За всю автономку такой большой невязки у штурмана еще не было, определялся в пределах нормы. А тут – аж десять миль!

– Течения тут очень сильные, – как мог, оправдывался Ефремов.

– Еще одна такая невязка, вздерну на рее, – пообещал Абатуров. – Или расстреляю на кормовой надстройке. По вашему выбору, сэр.

У человека нет рецептора, который бы предупреждал его в темноте о том, что на него направлен взгляд хищника, да еще откуда и чей именно. Подлодка снабжена таким сверхчувством: станция «Альбатрос» ловит посылки радаров, пеленгует их, а метрист определяет по частоте сигнала тип станции, а значит, и класс корабля. Сколько раз выручал нас погибший Скворцов, истинный мастер своего дела. Теперь вместо него прикомандированный старшина Хмара из тартусского резервного экипажа. Кот в мешке.

Пока шла зарядка батареи, он раз двадцать докладывал о работе американских, итальянских, французских, английских радаров – и самолетных, и корабельных. Но ни одно из этих облучений не выдало сошвартованную с «Тарантеллой» подводную лодку. Как были помечены на картах две цели в полигоне ВВС, так две отметки и возникали на экранах радаров. Звук работающего русского дизеля мог бы быть обнаружен в режиме шумоприема, но никто в районе полигона не прослушивал море. «Оранжевая» готовность гнала военные корабли туда, где реально находились группировки советской 5-й эскадры – в Тунисский пролив, под Кипр и Крит, в восточную часть Средиземноморья.

Больше всего опасались местных рыбаков. Как и все их собратья в других странах, рыбаки любили забрасывать свои сети в запретных зонах – в акваториях полигонов. Там, по их разумению, косяки были гуще, а рыба глупее. Вот и здешние добытчики сардин и дорад припожаловали в полигон, должно быть, с острова Капри. Их мотоботы тралили южную часть полигона, «Тарантелла» надежно прикрывала от лишних глаз прильнувшую к ней подводную лодку. Но в любой момент рыбаки могли двинуться и на север. Чтобы не привлекать их внимание шумом и выхлопом дизеля, Абатуров приказал остановить зарядку. На корме подняли один из сигнальных флагов – «Юла» – красный косой крест на белом фоне. Пусть гадают, какому государству принадлежит неизвестная субмарина. Однако рыбацкие боты на север не пошли, а двинулись в западном направлении. Дизель снова забубнил, выбрасывая из газоотвода серые клубы. Под его мерный бубнеж сами собой складывались строчки:

7.

Редкий случай, когда все живут одной и той же мыслью, одним и тем же желанием – побыстрее уйти на глубину, скрыться с глаз многочисленных ищеек. Но идет еще третья – самая длительная – ступень зарядки.

То ли дело заряжаться на глухих позициях где-нибудь под Кипром или в заливе Сидра. Здесь же по левому борту мигают маяки острова Устики, а по правому резво двигаются две цели. С запада на восток – должно быть, в Неаполь – пролетают самолеты гражданские или военно-транспортные. Подлодка – как волчица, обложенная огнями маяков, судов, самолетов, спутников, метеоров… Над головой – черно-золотое крупнозернистое звездное небо, таящее неотступную опасность внезапного появления патрульного «Ориона». Все, кто на мостике, едва успевают поворачиваться – там цель, там цель и там тоже цель… Слева над горизонтом блеклое слабое зарево. Скорее всего, это свечение неба над ночным Неаполем. До него всего 80 миль. А в Неаполе – «Нимиц», наш невольный партнер по взаимной охоте, наша вероятная цель в вероятной войне.

Чуть выше Луны сияет лучистый шарик Юпитера. Половинолуние: в небе не полумесяц, а точный полукруг.

Вода фосфоресцирует. Борта обдает жидким зеленоватым огнем. Под клюзом – хлюпающие звуки, будто кто-то стирает белье, и пенное пятно. Звуки и пена напоминают о скором переходе через Атлантику – домой!

Волнение усиливается. Порой от наших бортов отшныривают самые настоящие зеленые молнии, видно, как под водой вспыхивают фосфорические шары. Красиво, но это тоже демаскирующий эффект.

Под утро помощник Федя, стоя на мостике вахтенным офицером, обнаружил слева по борту шарообразное красное свечение. Что это? В бинокль разглядели точку без каких-либо огней с облачком дыма. В 60 кабельтовых от нас била зарядку чья-то подводная лодка. Она имела неосторожность «мазнуть» своим радаром (в режиме «однообзора»), и наши метристы определили по частоте сигнала английскую подводную лодку. «Англичанка» поработала локатором еще две минуты и, конечно же, засекла наше присутствие. Разве что не определила национальную принадлежность. В этом районе могут пастись и итальянские, и французские подводные лодки. А Федя рвался в бой, уговаривая командира погрузиться (до конца зарядки оставался всего один час) и выйти на нее в атаку. Или сообщить, на худой конец, по радио о «контакте», превратив «дизелюху» в атомарину. Но Абатуров отказался.

8. Башилов

Стою на мостике. Мне назначен кормовой сектор наблюдения – вот и смотрю в ту сторону, где за голубым горизонтом проступают размытые очертания Апеннинского полуострова. Игра в кошки-мышки растянулась на все светлое время дня. У «кошки» огромное преимущество – она может появиться в любое время, а «мышка» беззащитна до самого вечера. Вся надежда лишь на прикрытие корпусом «Тарантеллы». То, что здесь появились рыбаки, внушает надежду, что стрельбы на полигоне не запланированы. Может, продержимся?

Самолеты взлетают с аэродромов Капри и острова Искья, и, развернувшись над Неаполитанским заливом, уходят на юго-восток, туда, где наращиваются силы 6-го флота. Самолеты с авиабаз Сардинии и Корсики уходят в том же направлении, но не через мой сектор наблюдения. Похоже, никому нет дела до того, что происходит у них под самым носом. Внимание всего мира приковано сейчас к Ливану и Сирии, к Дамаску и Бейруту… Ну а наше внимание приковано к горизонту, на котором то и дело возникают надводные цели. По счастью, никто из них не ищет подводные лодки, все спешат по своим делам.

Эх, нам бы день продержаться да ночь простоять. А потом будет еще один день, и еще, пока нас однажды не отзовут из Тирренского моря. Но кто знает, когда это будет?

Сердце ноет, как больной зуб. Надоело чистить зубы собственной кровью….

На ужин – манная каша с алычовым экстрактом. Дико хочется грибного супа и вареников с вишней.

– Чеснок и лук закончились, – объявил Федя-пом. – Кацура!

9.

Дали радио в Москву и в штаб 5-й эскадры: «Провели учебную торпедную атаку по авианосцам “Нимиц” в 17.20 и авианосцу “Иводзима” в 18.10. Цели поражены. Продолжаем несение БС по плану».

Надо было написать – «продолжаем партизанить». Партизаны Тирренского моря.

Карта Тирренского моря сера от цифири глубин. Мы находимся в десять милях от кратера подводного вулкана Вавилова. Римляне считали, что кратер вулкана – это вход в преисподнюю, в ад. В таком случае мы адские пилигримы. Суемся со своими атомными торпедами то в одну дверь, то в другую. И нигде нас, слава богу, пока не принимают.

К вечеру зарядку батареи закончили. Плотность электролита поднята до высшей отметки. Теперь можно и в глубину. Но Абатуров не торопится. Лучше эту ночь провести под бортом у «Тарантеллы», чем нырять от чужих радаров. К вечеру южный горизонт заполыхал красными вспышками. Что там? Учения? Война? Извержение вулкана?

Леонид Андреев считал, что «моряки, окруженные безднами, всю жизнь ощущают близость смерти; еженощно созерцая звезды, они становятся поэтами и мудрецами. Если б они могли выразить то, что они ощущают, когда где-нибудь в Индийском океане стоят на вахте под огромными звездами, они затмили бы Шекспира и Канта».

Трудно с ним не согласиться, точно так же, как и затмить Шекспира и Канта…

Строка из лоции: «Затонувшее судно лежит в 6 кабельтовых к норду от башни Скопалло». А говорят, что официальные документы чужды поэзии. Чистейший романтизм начала ХIХ века.

Башня Санта-Мария стоит на холме высотой 81 м, возвышающемся над южным входным мысом одноименной бухточки. Башня имеет четырехгранную форму. На холме юго-западнее от нее видна невысокая круглая башня мельницы… Селение Устика приметно по небольшой красной церкви. На восточной оконечности острова Устика – на холме за мысом Фальконара – лежат развалины старой крепости. Берега острова большей частью крутые и неприступные…

Грунт в бухте Палермо – туф. Плохо держит якорь.

Город Термини – в южной части на возвышенности находится несколько тюрем – желтых с красными крышами зданий, против которых стоит госпиталь капуцинов с невысокой желтой колокольней…

Увидеть бы все это одним глазком в реальности, все эти оливковые рощи, виноградники, виллы, акведуки, колоннады… Разве что в перископ разглядишь очертания острова да проблески маяка Гаванди…

Теперь уже точно никогда этого не увидим. Но никто об этом не грустит, более того, все ликуют: получили приказ о переходе в Балеарское море. А это первая ступенька к возвращению домой. Балеарское море омывает Геркулесовы столбы, врата Гибралтара, за которыми просторы Атлантики. Но и Тирренское море не спешит нас отпускать. Напоследок мы должны еще заглянуть в залив Теулада, что вдавался в южную часть Сардинии. Помимо всего прочего, на Сардинии находилась база атомных подводных лодок США Маддалена, а южнее, на Сицилии, в городке с красивым названием Сигонелла располагалась американская же база морской патрульной авиации. Это наше последнее в Тирренском море дело – поймать, то бишь услышать под водой американскую ПЛАРБУ – атомную подводную лодку, оснащенную баллистическими ракетами. Как в сказке про царя и Ивана-молодца: а теперь отыщи мне напоследок чудо-юдо рыбу кит – и спи-почивай.

И мы вошли в этот залив, над которым то и дело кружили американские противолодочные самолеты – «Орионы» – в поисках подводной добычи. Их поисковые радары постоянно загоняли нас под воду. Заряжать по ночам аккумуляторную батарею было мукой мученической. Зарядку прерывали по первому же крику радиометриста:

– По пеленгу сорок работает самолетная РЛС! Сила сигнала два балла!

– Стоп зарядка! Срочное погружение!

И так всю ночь… А тут еще одна радость: на ночном подвсплытии на сеанс связи подводная лодка подняла носом рыбацкую сеть. Слава богу, не кормой, на винты не намотали. Но и носовые рули глубины могли так запутаться, что мама не горюй! Всплываем в позиционное положение. Боцман Егорыч с топором и кривым ножом уходит на носовую оконечность – рубить и резать капроновые путы. И тут Егорыч, заядлый рыбак, унюхал, что сеть выставлена на кальмаров и в ее ячеях уже застряли несколько головоногих тварей.

– Товарищ командир, пусть вынесут мне лагун, я кальмаров на весь экипаж наберу!

Идея командиру понравилась: всем до чертиков надоели консервированный хлеб, консервированная картошка, консервированная капуста… Было бы просто здорово разнообразить рацион свежими морепродуктами.

– Давай, только быстро!

И старпому эта мысль понравилась, и доктору, вылезшему на мостик «подышать воздухом через белую палочку здоровья». Боцману вручили большой обрез – камбузный оцинкованный таз, и тот принялся выбирать кальмаров из ловчей снасти. Но кто же знал, что хитроумные сардинцы поставили на сети сигнальные датчики?! И очень скоро к нашей субмарине подвалил бесшумно – на водометах – полицейский катер с тремя «маринари карабинери». Те были готовы ко всему, но только не к абордажной высадке на неизвестную подводную лодку. Полицейские остолбенело взирали на фантастическую картину: под звездным (наконец-то!) небом Сардинии чернела большая океанская подводная лодка, а у нее на носу некая такая же темная личность тырит у бедных сардинских рыбаков кальмаров. Вполне вероятно, что в головах карабинеров возникли мысли о всесильной и вездесущей сицилийской мафии, которая обзавелась даже подводной лодкой. Но у нас были другие мысли – побыстрее скрыться с места, так сказать, нелегитимного пополнения продовольственных запасов. По всем законам международного морского права это была пиратская акция. Смягчало нашу вину то, что мы не нарушали террводы Итальянской Республики. И к тому же освобождали свой нос от коварно поставленных сетей. Кто ж знал, что они стоят именно здесь?

– Егорыч, – кричал с мостика командир, – руби сеть к чертовой матери, и срочно вниз!

Но боцман уже вошел в охотничий раж, вынимая из сети одного кальмара за другим.

– Боцман, сукодей! – повысил голос командир. – На международный скандал нарываешься!

Но боцману было не до международного этикета. Кальмары были крупные и десятирукие, точнее, десятиногие, а у Егорыча было всего две руки, и надо было все время выпрастывать их из цепких щупалец. Тем не менее борьба примата с беспозвоночными моллюсками шла успешно – обрез быстро наполнялся живыми «торпедами». Некоторые из них ловко выскакивали, используя силу реактивной струи, и боцман ловил их на палубе. Конечно, это было очень захватывающее занятие, и Егорыч ушел в него весь с головой, поскольку и голова, и плечи, и грудь были перепачканы чернилами, которыми кальмары пытались отбиться от двурукого врага.

Некоторые несознательные личности вроде доктора с большим сочувствием смотрели на битву головорукого боцмана с головоногими тварями.

– А знаете, – попытался он отвлечь командира от исполнения служебного долга, – у кальмаров три сердца.

Но командиру было плевать, сколько сердец у кальмаров.

– Боцман, трать-тарарать! – гаркнул он на весь морской простор. – Срочное погружение!

Услышав понятные без перевода русские слова, итальянцы радостно закричали:

– О, руссо облико морале! – помахали нам руками и помчались в порт. Наверное, за подмогой. Однако мы успели погрузиться раньше…

Возможно, в сардинских тавернах до сих пор кто-то рассказывает историю, как русские подводники приходили в Тирренское море специально для того, чтобы воровать сардинских кальмаров, а местные рыбаки поднимают на смех рассказчика за его неуемную фантазию. Главное, что международных последствий не было, хотя итальянские карабинеры наверняка определили национальную принадлежность субмарины. Даром что протокол не составили. Кальмары же в приготовлении «сталевара» Марфина пришлись по вкусу не всем, отчего кока-инструктора стали звать «кальмоваром». Но все же нечаянная добыча несколько разнообразила наш стол и надолго задала тему для общих застольных бесед, а также для упражнения в остроумии: кто смешнее перескажет поединок боцмана, кальмаров, командира и карабинеров.

10.

Мы покинули Тирренское море. Мы уходили из него с ощущением победы. Это была наша победа, пусть и скрытая ото всех, кроме начальства. Мы могли утопить «Нимиц» в первые же часы войны, мы могли выставить минные банки на главном фарватере Неаполя. И при этом остались необнаруженными, неподнятыми. Мы могли это сделать, и все это подтверждалось кальками маневрирования, магнитофонными записями, журналом боевых действий, вахтенным журналом и другими документами. Только московские адмиралы вкупе с командованием 5-й эскадры понимали, что мы сделали и где сделали. Но фанфары в нашу честь не звучали. Возможно, написали наградные листы на ордена, но с учетом пожара высшей наградой для нас будет – «не наказали».

Но ведь не ради орденов мы туда ходили. «Не надо ордена. Была бы Родина». Пусть суровая, неласковая, но Родина, и иной не дано. Мы ее отстояли там под Капри и Неаполем, как отстоял мой отец Ельню и Вязьму летом сорок первого. Или отец Абатурова в норвежских фиордах. И кто бы что ни говорил насчет того, что «торпедное мясо» ничуть не лучше «пушечного мяса», мы даже в спор вступать не станем, ибо те, кто глянет на нас свысока, даже близко не стояли у того рубежа жизни и смерти, на котором мы провели без малого год. «С наше повоюйте», а потом толкуйте…

Мы возвращались победителями. И незримая наша победа сияла в глазах и душах матросов, старшин, мичманов, офицеров. О ней не говорили, ею жили, ее несли в себе…

* * *

Перебираемся в Балеарское море. Здесь тоже весьма оживленно, но все внимание противолодочной авиации оттянуто на восток Средиземного моря.

Заглядываю, как всегда, в лоцию:

Балеарское море – окраинное море на юге Европы у восточных берегов Пиренейского полуострова, отделенное от основной акватории Средиземного моря Балеарскими островами. Площадь 86 тысяч км2, средняя глубина 767 м, максимальная 2132 м. Средняя температура воды на поверхности от 12 °C в феврале до 25 °C и более в августе. Соленость 36–38 ‰. Дно выстлано песками и илами. Впадают реки с Пиренейского полуострова: Эбро, Турия, Хукар и др. Интенсивное судоходство, развито рыболовство. Наиболее крупные порты: Валенсия, Барселона, Пальма. Многочисленные курорты на островах и на побережье Пиренейского полуострова…

Знаем-знаем, слышали: Менорка, Майорка, Ибица – курортные острова без грозных атомных и авиационных баз. Единственный военный объект находится в городе Пальма-де-Майорка, но это испанская база. А так – рай для туристов со всего мира. Но не для нас. Для нас – осенняя уже непогода.

Штормит, и довольно изрядно. Ходим с задраенным нижним рубочным люком, чтобы вода не захлестывала в шахту. Она вся растекается по боевой рубке, а когда накапливается, ее откачивают. Верхние вахтенные стоят по-северному – в гидрокомбинезонах.

На столешницу шифр-стола в моей каюте выскочил таракан. Я раздавил его бронзовой печатью. Припечатал. Матрос Жамбалов меня осудил бы. Тараканы достали всех. В каюте помощника завелись еще и долгоносики. Но пока что пределы Фединой каюты и четвертого отсека они не покидают.

В повестку дня грядущего партсобрания единодушно включили пункт: «Заслушать начальника медицинской службы капитана Молоха о мерах по борьбе с тараканами на корабле». Потом слегка откорректировали: «…о мерах по борьбе с насекомыми».

Механик утверждает, что тараканы полезны: они объедают ему на ногах мозоли.

Усталая подлодка…

Федя-помощник сбрил бороду, сидит в кают-компании розовый и уплетает оладьи с вареньем. Входит инженер-механик:

– Ладушки-ладушки, Федя ест оладушки!

Руднев вдруг необъяснимо раздражается:

– Для кого Федя, а для кого помощник командира подводной лодки.

– Виноват, товарищ помощник командира подводной лодки, – скучнеет механик. У него великолепно развито то «верхнее офицерское чутье» – о нем писал еще Соболев в «Капитальном ремонте», – которое подсказывает, где и когда можно звать старшего по званию или должности на «ты» и по имени. Чутье это не ошиблось и на сей раз, ошибся вспыливший Федя. Симпатии стола не на его стороне. Он сам это чувствует и пытается сгладить неловкость:

– Мех, сколько весит кнехт?

Когда Руднев хочет подмаслиться к механику, он делает вид, что интересуется тонкостями устройства подводной лодки. Любому «деду» это приятно.

– Встань на весы – узнаешь, – мрачно роняет механик под громовой хохот стола. Улыбается вестовой, улыбается и сам Федя:

– Ладно, мех, один-ноль в твою…

Повышенная раздражимость, обидчивость – лишь один из признаков психологической усталости. Офицерский коллектив как-то так подобрался, что у нас нет людей психологически несовместимых, но когда изо дня в день перед глазами одни и те же лица, даже бывшие поначалу обаятельными и симпатичными, случается всякое…

Механик, например, не переносит голос Руднева по трансляции:

– Федя, когда ты кричишь по «каштану»: «Задраен верхний рубочный люк», мне кажется, что в отсеке начался пожар. У тебя абсолютно аварийный голос!

Помимо всех остальных «голодов» – витаминного, эмоционального, светового, информационного, – подводники, как и космонавты, очень скоро начинают ощущать дефицит одиночества. Ты все время на виду – в рубке ли, в отсеке, на койке, за столом, – всюду чьи-то локти, чьи-то глаза.

Единственное место, где можно ненадолго побыть обособленно, сосредоточиться, прийти в себя, отлепить свое «я» от множества других, внедренных в него сверхтеснотой лодочной жизни, – это поплавок РДП на мостике. В подводном положении таких мест почти нет. Счастливчиком может считаться трюмный первого отсека, чей боевой пост расположен в трюме под пайолами. Да еще, пожалуй, электрики, которые могут уединяться в аккумуляторных ямах.

Меня спасает моя каютка. Перед тем как уснуть, вспоминаю Батилиман, подводные пейзажи, оставшиеся в памяти, как на фотопленке. Это сразу переключает сознание, а главное – перенапряженные нервы на благостный лад.

…Под водой мир открывается сверху вниз, как у птиц. На все смотришь с некой высоты. Плывешь медленно, раздвигая руками голубую прохладную мглу. Подводное плавание можно было бы сравнить с полетом на дельтаплане, если бы дельтаплан мог зависать в воздухе, останавливаться и отыгрывать назад. Вспарывая ладонями воду, плыву подальше от берега. Подводное плавание можно было бы сравнить с полетом на дельтаплане, если бы дельтаплан мог зависать в воздухе, останавливаться и отыгрывать назад. Вспарывая ладонями воду, плыву подальше от берега.

Подводные утесы походили на вогнутые форштевни севших на мель броненосцев.

Скала стояла в море, словно истукан с острова Пасхи. Истукан-камень. Острые куличи скал. А вот камень-кресло – оплывчато-плоский с просторной впадиной для седалища.

Разноцветными и разноворсными коврами проплывало подо мной подводное плато. На крохотных песчаных прогалинках дежурили крабы. Старый краб, обросший морскими желудями, грелся на плосковерхом камне. Что ни валун, то пещерный город для крабов.

Подводные ветры колыхали зеленые ленты. Ковер из пушистых шаров, почти неосязаемых. Зеленоватые блики зеленоватого солнца дрожали на светлогалечном дне. Медузы прилипли к изнанке поверхности и, словно радары, слушают космос…

С тем и засыпаю…