Когда-то подводную лодку выдавал лишь след перископа. Затем – шум винтов. Ныне – любое излучение: радиоволновое, тепловое, магнитное… Но и субмарины еще во Вторую мировую войну научились ловить радиоэлектронные «взгляды» охотников, мгновенно определять, кто и откуда направил на них электромагнитный или ультразвуковой луч.

Радиоэлектронные импульсы наделили морское оружие качествами живых существ. Мины, торпеды, ракеты выискивают теперь цель с помощью собственного электронного чутья и примитивного акульего рассудка: «шумит» – «молчит»; «горячий» – «холодный»; «свой» – «чужой». И настигают свою жертву по ими же проложенным трассам.

В начале века исход корабельных баталий решала дальность артиллерийского залпа; сегодня, в конце столетия, успех в поединках на море решает дальность радиоэлектронного обнаружения: погибает тот, кого обнаруживают первым. Ныне сравнивают не количество башен и калибры их стволов – говорят о числе антенн, «лепестках направленности» и киловаттах мощности излучений.

Не наводчики орудий ходят в фаворитах у командиров, а гидроакустики и радиометристы.

1.

За Гибралтаром авианосно-ударная группа развернулась в походный ордер, который разительно напоминал эскорт телохранителей вокруг лимузина американского президента. Место правительственного «линкольна» занимал атомный ударный авианосец «Колумб», а мотоциклистов кортежа заменяли три ракетных крейсера и пять эскадренных миноносцев с пусковыми балками управляемых ракет.

Через щель Гибралтара армада проникала по частям: сначала в кильватерном строю проскользнули эсминцы, затем втянулась трехсоттридцатитрехметровая громада авианосца с сотней самолетов на борту, а чуть позже «Колумб» догнали ракетные крейсеры «Калифорния» и «Южная Каролина». Крейсер «Техас» вместе с атомной подводной лодкой «Рей» вышли навстречу из Картахены. Как циклон свивается из воздушных вихрей, так ранним осенним утром в Альборановом море возник стальной смерч из кораблей, самолетов, подлодок, спутников, всколыхнувших море и эфир от подводных хребтов до околоземного космоса. Смерч этот под названием Gold Net – «Золотая сеть» – двинулся на восток, ширясь по фронту и выбрасывая радиоэлектронные языки на сотни миль вперед…

«Противолодочная неделя» началась с того, что с палубы «Колумба» стартовал и ушел по курсу странный самолет, похожий на гибрид дельфина, птицы и черепахи. Это был «Трейсер» – палубный самолет дальнего радиолокационного обнаружения. Его дельфинью спину покрывал черепаший панцирь – обтекатель вращающейся антенны локатора. Отлетев миль на двести, «Трейсер» стал выписывать восьмерки между испанским и алжирским берегами.

Под его грибовидным панцирем вращалась антенна, и все, что фиксировал ее электронный глаз, возникало на экранах «Колумба», в подпалубных залах «змеиной ямы», как называли на авианосце боевой информационный пост. Кинескопы обзорной «иконорамы» рисовали выход из Альборанова моря. Нескончаемые караваны танкеров, сухогрузов, лайнеров тянулись по обе стороны разделительной зоны к воротам Средиземного моря.

Тем временем подводный атомоход «Рей» занял свое место далеко впереди ордера, в глубинном дозоре. Жертвуя собственной скрытностью, он прощупывал лучами гидролокаторов бирюзовую толщу воды. От их мощного ультразвука менялись в цвете осьминоги…

За невидимым «Реем» в пять форштевней резал волну первый эшелон легких сил. Пять ракетных эсминцев, включив гидролокаторы и радары, перекрестно прочесывали подводное и воздушное пространство, образуя впереди боевого ядра электронную чашу, в которой сразу становилось видным все летящее и плывущее навстречу.

Во втором поясе прикрытия шел ракетный крейсер «Калифорния». Справа и слева от него кружили два беспилотных противолодочных вертолета, управляемые с крейсера по радио. Время от времени летучие роботы зависали над морем, выпускали из брюха яйцеобразные капсулы и макали их на тросе в воду. Гидрофоны, упрятанные в звукопрозрачные капсулы, вслушивались в глубины – не шумят ли где винты чужих субмарин?

Наконец, поотстав от «Калифорнии», широко пенил море сам «Колумб». С обоих бортов прикрывали авианосец от ракет и торпед крейсеры «Техас» и «Южная Каролина», готовые выставить огневые завесы на пути любой угрозы. Сверху над авианосцем барражировала эскадрилья «демонов» – палубных истребителей, оглашавших морское небо визжащим ревом. Под ними гудел хоровод «морских королей» – тяжелых противолодочных вертолетов «Си Кинг» – круговое охранение боевого ядра. Облетая ордер с кормовых углов, пилоты «морских королей» видели, как втягивается в Гибралтарский пролив хвост армады – два танкера с топливом для крейсеров и эсминцев, водоналивное судно, плавучая мастерская, транспорт-ракетовоз и носитель боевых дельфинов.

Сеть, сплетенную из посылок гидролокаторов и радарных импульсов, корабли армады тянули меж берегов Европы и африканского побережья в надежде выловить любую ненатовскую субмарину – а лучше всего русскую… Им нужна была добыча, и, чтобы застать ее врасплох, о военно-морских маневрах Gold Net американские газеты объявили лишь тогда, когда противолодочная армада сошлась и развернулась за Геркулесовыми столбами в поисковый ордер.

2.

Мартопляс, как и многие подводники, не выносил звонков. Ревун – другое дело. Ревун звучит деловито и мягко. Ревун – это погружение, это нормальная работа. Трезвон в отсеках – аварийная тревога: пожар, пробоина, вода… Но сейчас Мартопляс мечтал о тревожных звонковых трелях. Он лежал в каютке, закинув длинные побитые ноги на сейф с канистрой спирта – для устрашения на дверцу был нанесен знак радиоактивной опасности, – и перекатывал под языком таблетку валидола. Сердце щемило, подергивало, ныло…

Надо же так глупо поссориться с командиром, поссориться смертельно, вдрызг! Вместе им больше не служить. Уходить с лодки, разумеется, придется ему, Мартоплясу. Сразу, как возвратятся, надо приискивать новый корабль, а это все равно что поменять жену и заново привыкать к иной подруге жизни. Убитый таким поворотом дел, Мартопляс лежал на койке, смотрел в полукруглый подволок и растирал о нёбо желатиновую капсулу с валидолом.

«Флотоводец! Лаперуз! Пижон на сдобных ножках! Как погружение, так обязательно из-под дизелей на полном ходу. С брызгами! А что дизели греются, и их потом надо маслом прокачивать и коленвал вручную крутить, это его не колышет… Батарею харчит почем зря, а лечебный цикл провести – часа не выпросишь…»

Механик долго перебирал все прегрешения Абатурова перед лодочной техникой и распалялся, как дизель, пущенный вразнос.

Его опыт бывалого механика чего-нибудь да стоит! Уж он-то хорошо знает: механизмы прихотливы, как месячные младенцы. Масло в регулятор оборотов заливается подогретым. Если холодное – то только порциями: по стакану через каждые пять минут. Вода, охлаждающая цилиндры, должна быть чистым дистиллятом, как аптечная «аква диста», которой доктор разводит лекарства. На худой конец можно залить и питьевую, но с минимальным содержанием хлоридов… Нет, дорогой товарищ Абатуров, машину содержать – это не ручки телеграфные дергать: «Полный вперед!», «Полный назад!».

О, если бы движки сейчас скисли!.. Но беспаспортное топливо оказалось добротным. Все дизели, как назло, запустились с пол-оборота и работали мягко, плавно, бездымно.

* * *

Мустанги для удара поворачиваются задом, бизоны бьют спереди. Авианосцы разворачиваются против ветра и развивают полный ход. Так стартующие самолеты, подминая ветер под крылья, быстрее набирают высоту.

«Утро великого гона», как назвал первый день противолодочной недели командир «Колумба» кэптен Комптон, началось с досадного происшествия. Вахтенный рулевой мастер-чиф-петти-офицер Хэмп слишком круто переложил рули, и авианосец, описывая циркуляцию на полном ходу, накренился так, что два самолета «Викинг», стоявшие на парковом участке за «островом», покатились по полетной палубе к правому борту. По счастью, оба наткнулись на леерные стойки, смяли их, но в воду не свалились. Комптон обругал командира палубного дивизиона обезьяной с мозгами медузы, а из жалованья мастер-чиф-петти-офицера Хэмпа приказал вычесть стоимость поломки.

И все же утро обещало быть добрым. Юное восточное солнце всплывало точно по курсу. Море, спрессованное линзами бинокля, рябило, искрилось, переливалось всеми оттенками синего, голубого, лазурного. Дельфины, встретившие авианосец у Гибралтара, не отставали и резвились то справа, то слева. Дельфины у Скалы всегда сулили удачу, а удача кэптену Комптону грезилась нынче только в виде «черной рыбки, попавшей в “Золотую сеть”». Лучше всего, если бы это была русская «черная рыбка». На рыбу из России всегда был большой спрос. Особенно с черной икрой.

«А вот и меню, – пошутил про себя Комптон, раскрыв ксерокопию телевизионного сценария. – Точнее, поваренная книга: как лучше приготовить непойманную рыбу».

Сценарий телевизионного шоу ему передал офицер информации, прикомандированный к съемочной группе, что обосновалась на борту авианосца с первого дня учений. Телевизионная мадам – энергичная шатенка в голубом комбинезоне с молниями на всех пикантных местах – вытребовала в распоряжение операторов палубный вертолет, и теперь все ее мальчики с нетерпением ждали, когда же «Колумб» поднимет подводную лодку.

Комптон битый час объяснял этой нимфе эфира, что поднять субмарину не так-то просто. Сначала нужно услышать ее в глубине или засечь радарами на поверхности. Потом несколько суток надо вести ее под водой, не давая увильнуть в сторону, пока подлодка не разрядит аккумуляторную батарею. И уж только тогда она всплывет под прицелы телевизионных камер.

С этого момента и началось бы главное действо прямого репортажа. По замыслу автора шоу командир авианосца должен был передать командиру подводной лодки издевательский семафор: «Сэр, приглашаю вас на чашечку кофе! Приношу извинения за то, что посылки наших гидролокаторов причинили вам головную боль!» Русский командир, разумеется, отказывается от приглашения, и тогда с борта авианосца летит в сторону лодки шар-зонд, к которому подвязана огромная бутафорская чашка с «кофе» из мазута.

После этого пролога мощный проекционный луч, пущенный с борта одного из кораблей сопровождения, изображал на рубке затравленной субмарины портрет гросс-адмирала Деница. Глядя на командующего подводным флотом фашистской Германии, комментатор вопрошал телезрителей: «Что делают красные пираты в море, очищенном союзниками от подводных лодок фюрера и дуче?»

Комптон был не в восторге от этого спектакля. В большую войну его отец водил караваны в Мурманск и считал русских неплохими моряками.

Комптон впервые выходил на боевое патрулирование командиром авианосца. До «Колумба» он командовал десантным кораблем «Эль Пасо». Разумеется, ему льстило, что вожди из пятиугольного вигвама назначили именно его на один из самых больших кораблей мира, который вытесняет своими бортами из теплого пруда без малого сто тысяч тонн воды и который несет на себе со скоростью курьерского экспресса сотню самолетов и вертолетов, а экипаж его превышает население того оклахомского городка, где Комптон родился: 6286 человек, из них полтысячи офицеров.

Но то, чем гордился кэптен перед однокашниками по Аннаполису (мощность атомной энергетической установки, дальность плавания с одним комплектом активных зон – миллион миль и прочее, прочее, прочее), самому ему нравилось меньше всего. На огромной палубе «Колумба», в высоченном ангаре, в многоярусном лабиринте внутренних коридоров, с трапами бездонных сходов и шахт, после уютного «Эль Пасо» Комптон чувствовал себя точно так же, как в тот год, когда впервые попал из своего тихого городка в дьявольский муравейник Нью-Йорка.

Он недолюбливал этот плавучий аэродром, побаивался его и называл в интимном кругу «пороховым погребом в бензоскладе, устроенном на атомном вулкане». Старший помощник Комптона коммандер Молдин не внушал доверия как моряк, ибо до недавнего времени командовал эскадрильей палубных штурмовиков. Он только что окончил школу специалистов атомного флота и в корабельных делах был еще сущим зомби. Впрочем, в кают-компании ему дали прозвище Киви, что означает бескрылую новозеландскую птицу, и это весьма раздражало Молдина, наверно, еще и потому, что лицо его разительно напоминало то ли марабу, то ли эту самую злополучную киви. Коммандер несколько раз просил Комптона разрешить ему вылет на поиск, но кэптен недвусмысленно давал понять, что он предпочитает видеть своего старпома на мостике, под рукой, нежели в небе за облаками. Похоже, что Молдин тихо ненавидел его за постоянные отказы. Во всяком случае все свободное время Молдин проводил в летной кают-компании. Но сегодня ему повезло. Утром старпом подкараулил у дверей флагманского салона вице-адмирала Андрюса и обратился с просьбой к нему. Вице-адмирал разрешил ему слетать на воздушную разведку.

Пусть летит… Все равно от него на мостике толку – как от капеллана на бульваре Солнечных Закатов.

3.

Если бы Косте Марфину сказали, что через год-другой судьба забросит его под форштевни атомной эскадры за тридевять морей от родного Едимонова, он бы решил, что провидец не в своем уме.

Да что Марфин… Мне и то не верилось до конца, особенно зимой, в отпуске, когда посиживал где-нибудь в уютном подвальчике в Столешниках, что жизнь столкнет меня, и очень скоро, лицом к лицу с теми, кого я привык видеть разве что на газетных карикатурах да на последней странице крокодильской обложки: черные корабли, ощетинившиеся зевластыми пушками и пузатыми ракетами, а на них – черные костлявые адмиралы, козлобородые, в крутоверхих фуражках. Теперь это жутковатое воинство становилось явью, оно входило в мою жизнь так же реально, как все, что было в ней до сих пор, оно надвигалось, летело, неслось на нас, покрывая по семьсот миль в сутки от восхода до восхода.

Капитан 3-го ранга Абатуров больше, чем кто-либо на лодке, был готов к встрече с АУГ – авианосной ударной группой. Он много раз рисовал на картах синие треугольнички кораблей, прикрывавшие широкий клин с крестом – авианосец. Он вычерчивал круги, обозначающие зоны действия корабельных гидролокаторов, и знал, куда и как проложить курс красного утюжка – своей подводной лодки, чтобы не попасть в полосу поиска. Все это он проделывал и на командно-штабных учениях, и на военно-морских играх в учебных кабинетах. Теперь же вокруг простиралось неспокойное море, окруженное сплошь чужими берегами, а условные значки превратились в быстроходные и беспощадные корабли кичливой державы.

Азарт, греющий кровь и холодящий сердце, – вот что испытал Абатуров, прочитав радиограмму о начале учений «Золотая сеть». Первым делом он бросился в штурманскую рубку, к верной советнице – карте. Вонзив иглу измерителя в точку якорной стоянки, он дотянулся до меридиана, к которому подходил первый эшелон противолодочной армады. Можно было даже идти днем – самолеты-ищейки еще не долетали до их района. Времени на выход из полосы поиска оставалось достаточно, и Абатуров порадовался тому, что настоял на заправке. Не хотелось даже думать, что ожидало бы их завтра, дай он уговорить себя меху-буквоеду не принимать топливо. Болтались бы, как цветок в проруби, на виду у супостата. Из штурманской рубки командир метнулся на мостик:

– По местам стоять, со швартовых сниматься!.. Ну, соколики, понеслись!

4.

После сна – дурного, зыбкого, недолгого – Комптон целый час вводил себя в меридиан. Он настраивал свой мозг на быструю четкую работу с тем же тщанием, с каким мастер-наладчик запускает сложнейшую счетно-решающую машину. Прежде всего – холод: пять минут ледяного душа действуют на психику как кнопка «сброс» на электронную память, засоренную случайной информацией.

Затем пятнадцать минут сидения в позе лотоса и мысленное излучение благопожеланий себе, своим близким, людям за стенками каюты, людям за корпусом корабля, людям всей страны, людям всей планеты. По мнению «флагманского йога» эскадры, майора медицинской службы Ройтблица, эта процедура аналогична тумблеру «чувствительность» на пульте ЭВМ.

Ровно в половине седьмого в дверь каюты постучал ворэнт-офицер 1-го класса Брести – корабельный «экстрасенс», обнаруженный Комптоном в пожарном дивизионе и переведенный в медицинский блок на должность фельдшера. Массируя кэптену виски и темя, Брести четверть часа «подкачивал» его своим биополем.

Чашечка колумбийского кофе была последним аккордом в этом почти ритуальном действе. Но перед тем как вызвать из буфетной гарсона, Комптон нажал клавишу с надписью: «Старший штурман».

– Доброе утро, сэр! Атмосферное давление семьсот шестьдесят пять миллиметров. Имеет тенденцию к повышению.

Комптон страдал гипотонией и пил кофе, сообразуясь с показанием барометра. И хотя давление воздуха благоприятствовало давлению кровяному, кэптен, чтобы окончательно развеять остатки дурного сна, взбодрил себя напитком поэтов, монахов и ночных сторожей. При этом он нашел доброй приметой то, что кофейные зерна произросли на земле, названной в честь первооткрывателя Америки. И как не раз с ним бывало, подобные пустяки, которые Комптон называл добрыми приметами, привели его в прекрасное расположение духа. Теперь он готов был бестрепетно выслушать длинную сплетню – утренний доклад старшего помощника о происшествиях за минувшие сутки. Молдин-Киви листал свой блокнот и сообщал бесстрастным пономарским голосом:

– Данные дозиметрического контроля в норме. Замечания по материальной части: ночью вышел из строя парогенератор шестого реактора.

В вертолетном ангаре – запах горелой резины. Источник гари уточняется.

На угловой полетной палубе пожарная машина столкнулась с тягачом. Тягач выведен из строя. Матрос-водитель отправлен в лазарет с переломом бедра.

На элеваторе правого борта № 4 произошел выброс гидравлики.

В кормовом ракетном погребе по недосмотру трюмных на три минуты включили систему орошения. Забортной водой засолили две зенитные ракеты «Си Спарроу».

Замечания по личному составу. Сержант военной полиции Страйд обнаружил в агрегатной выгородке № 742 два килограмма героина. Агрегатная выгородка № 742 находится в заведовании дивизиона движения. Начато следствие.

В помещении носовых шпилей матросы Эдмондс и Залевски вставили пьяному младшему боцману Олгуду в задний проход наконечник пескоструйного аппарата и врубили давление в десять атмосфер. Младший боцман Олгуд с множественной перфорацией кишечника доставлен в корабельный лазарет. Эдмондс и Залевски посажены в карцер. Свои действия они мотивируют тем, что мастер-чиф-петти-офицер флота Олгуд был часто к ним несправедлив.

Младший матрос Гэлз, оператор-наводчик зенитного автомата, объявил себя членом секты «Святые последнего дня». Отказывается обслуживать системы оружия. Изолирован в карцере.

В коридоре гребного вала № 4 обнаружена крысиная ферма, устроенная старшиной команды митчелистов ворэнт-офицером 1-го класса Грэмбеллом. Грэмбелл продает крыс матросам, которые предъявляли хвосты животных санитарному врачу для получения льготных дней к отпуску.

В вентиляционной шахте кормового машинного эшелона обнаружен труп младшего матроса Стивенса, повесившегося на обрывке капронового линя. Причина самоубийства неизвестна. Военная полиция ведет следствие.

Матросы-афроамериканцы трюмного дивизиона обратились в Совет по взаимоотношениям среди моряков с просьбой разрешить им пользоваться корабельной сауной наравне с белыми.

Военный раввин Коэн просит отгородить часть офицерского камбуза для приготовления кошерной пищи.

Старший хирург корабля майор Черс произвел успешную операцию по извлечению из желудка младшего матроса Сноппера проглоченной иглы.

Больных в корабельном лазарете – восемнадцать.

В карцере – девять арестованных… Доклад закончен.

Длинная сплетня Киви ничуть не омрачила Комптона. Сутки как сутки, на войне как на войне… Отдав распоряжение ускорить поиски источника дыма в вертолетном ангаре, кэптен отправился на доклад к флагману.

В это утро Комптон делал все, чтобы не раздражаться, не терять присутствия духа. Он с детства помнил пословицу: «Хорошее начало полдела откачало». А для хорошего начала «противолодочной недели» требовалось только одно – крепкие нервы.

5.

Мартопляс приказал машинной вахте смотреть за контрольными приборами в оба и о малейших отклонениях от нормы докладывать тотчас же. И когда лейтенант-инженер Стефановский просунул голову в дверь и доложил, что на правом дизеле сработал сигнальный клапан третьего цилиндра, механик вскочил, точно ему принесли долгожданную весть. Он приказал немедленно застопорить правый двигатель. Затем доложил на мостик, испытывая легкое мстительное чувство:

– Мостик, остановлен правый дизель!

– Пятый, в чем дело? – запросил динамик голосом Феди-пома.

– Выясняем! – отрезал Мартопляс. Командир наверняка рядом, пусть попереживает! Ему это полезно. Но Абатуров оставаться в неведении не захотел и тут же вызвал механика на мостик.

Мостик – олимп подводных богов. Подышать наичистейшим в мире воздухом, не замутненным никакими вытяжками и испарениями, поднимаются сюда считаные люди. Воздух здесь столь легок, что, кажется, вдохни поглубже раз, другой, третий – и поднимешься, как аэростат. Мартопляс даже за поручень схватился, прокачивая грудь солоноватым терпким озоном.

Абатуров смотрел на него сверху, с откидной площадки.

– Что случилось, мех?

– Похоже, коксуется насос-форсунка, – невозмутимо доложил Мартопляс. – Прошу разрешения ее снять и очистить коксовые отложения.

Абатуров покусал губы. Выдавил:

– Снимайте.

6.

Морское солнце высекало авианосец из глыбы ступенчатого, угловатого железа резкими тенями и слепящими бликами. «Колумб» разворачивался против ветра, разглаживая подветренным бортом синие волны с прозрачными гребнями. На гафеле его рогатой мачты трепетали сигнальные флаги «юниформ-янки» и цифровые вымпелы, образуя международный сигнал «Я готовлюсь к подъему в воздух самолетов на истинном курсе 120°».

На носовом срезе авианосца, там, где обрывались разгонные дорожки катапульт, задымил факел ветроуказателя. На топе мачты заработал радиомаяк «Такан», а с крыльев мостика понеслись в небо молитвы: одна – на языке древних римлян, другая – на языке древних иудеев. Обе призывали Бога даровать летчикам «Колумба» благополучие и удачу в полетах. Чтобы молитвы не перепутывались, военный капеллан обращался к Богу с левого крыла (Библия читается слева), с правого же взывал к Всевышнему военный раввин (Тора читается справа). Точно так же, чтобы не создавать взаимных помех, были разнесены по бортам антенны сорока двух радиоустройств «Колумба».

– Патер ностер кви эст ин целис, – пел «небесный лоцман».

– Ба-рух А-та А-до-наи Элохей-ну-у… – тянул «гонитель дьяволов».

Но обе молитвы потонули в реве газотурбинных двигателей. Это сорвался и ушел в небо ангел – тяжелый аварийно-спасательный вертолет «Си Спрайт». Ему висеть до конца полетов, ему вылавливать тех, кому не повезет в воздухе, но посчастливится удержаться на воде…

Тренькая тревожными звонками, пошли наверх площадки бортовых элеваторов. Они выставили по паре серебристых машин с заломленными по-ангарному крыльями и снова ушли вниз. Конвейер ангар – палуба – небо заработал…

На флагманский командный пункт, занимавший самый верхний этаж «острова», все поднялись в синей парадной форме, при шпагах. К этому обязывал ритуал первого дня больших маневров.

Щелкнул динамик. Голос инженера-механика сообщил с поста энергетики и живучести, что на катапульты подан пар, а на щиты пламеотбойников – забортная вода охлаждения. После этого доклада в рубке стало еще напряженнее. Комптон взглянул на браслет японских часов с датчиком кровяного давления. Пунктирные циферки показывали 70 на 120.

Окей!

Оранжевые палубные тягачи выкатывали «Викинги» на старт, и по пути самолеты опускали консоли складных крыльев, точно разминали их после тесноты ангара. У катапульт матросы палубного дивизиона – пыль земли, обезьяны, джеки – помогали самолетам отцентроваться, скрепляли челноки катапульт разрывными кольцами с палубными рымами.

– За линию! – орал в мегафон толстяк Тротт, командир стартовиков. На плече у него торчала антенна уоки-токи (мини-рации), а уши были забраны в чашки шумофонов.

Джеки, обезьяны, пыль земли отбегали за белую черту безопасности, летчики давали газ – оранжевое пламя билось в щиты, так что содрогалась бронированная палуба, а море подергивалось от рева мелкой рябью.

– Старт! – рычало в наушниках у Тротта, и капитан нажимал на кнопки палубного пульта.

Пар ударял в цилиндры челноков, лопались стопорные кольца, и острокрылые человеко-самолеты срывались с места стремительно, словно стрелы спущенного арбалета. Они вонзались в небо, такое тугое и плотное в этот миг, вскидывали в вираже плоскости и быстро исчезали в бездонной синеве морского неба. Но глаз успевал заметить, как из-под хвостов взмывающих «Викингов» выдвигались длинные жала – штыри магнитометров.

Металлические птицы улетали на поиски металлических рыб, продолжая древнюю войну крыла и плавника.

Четыре скорострельные катапульты выметывали самолеты с интервалом в минуту.

– Так-так, мальчики! – прищелкивал пальцами Молдин.

Он стоял за спиной у Комптона и терпеливо дожидался, когда шеф отпустит его с мостика. Челюсти Молдина месили жвачку с тоником. Блок этой слабонаркотизированной резинки подарил ему начальник корабельной полиции майор Дафтон, изъявший сей «предмет седьмой категории» в одном из кубриков.

В воздухе уже было четыре пары «Викингов», когда с дорожек угловой палубы стали взлетать истребители прикрытия.

Первый!

Второй!

Третий!

Четвертый!

Пятый… Пятый с двумя желтыми «тройками» на киле вдруг замедлил взлет, кивнул и круто вошел в воду, взметнув куст ослепительных брызг. Через секунду на месте падения вспучилось несколько пузырей да вспорхнуло облачко пара, выброшенного огнем из работающего сопла. Это белое облачко показалось всем душой пилота, вырвавшейся из пучины в небо.

– Кто? – спросил Андрюс.

Командир авиакрыла достал из портативной картотеки формуляр:

– Первый лейтенант Томас Бьорке. Двадцать четыре года. Штат Огайо. Холост. Баптист. Пилот 2-го класса, сэр. – И полковник переложил формуляр в другой ящичек с надписью: «Безвозвратные потери».

На «Колумбе» и ракетных крейсерах, наблюдавших катастрофу, приспустили флаги. Адмирал вылез из кресла, взял микрофон общей трансляции:

– Пилот Томас Бьорке пал при защите государственных интересов Америки. Да упокоит Господь его смелую душу! Аминь.

– Реквием? – спросил командир «Колумба».

– Государственный гимн!

Пожалуй, флагман прав. Траурная мелодия могла охладить боевой порыв экипажа.

Элеваторы поднимали на палубу тяжелые вертолеты. Винты их вращались, и тропическое солнце зажигало на дрожащих нимбах блестящие мальтийские кресты.

7.

Снятую насос-форсунку Мартопляс разбирал у себя в каюте. Никакого кокса, как он и ожидал, ни в соплах, ни в каналах не было. Кто-то из мотористов, несмотря на запрет, протирал разобранные детали ветошью, и волоконца забили форсуночную иглу. Пустяк. Можно было вывести из работы третий цилиндр, и дизель пахал бы и так. Но Мартопляс твердо решил проучить «заплававшегося стратега» и через полчаса услышал в цилиндрах среднего дизеля «подозрительные стуки». Он велел выключить топливный насос, и «стук» пропал. Разумеется, барахлили все те же форсунки, забитые некондиционным соляром.

Если стук слышен инженеру-механику, то подчиненные услышат его тоже. Остановили и средний двигатель. Работал еще левый, но ведь и он питался все тем же топливом, коксовое число которого было никому не известно. Час-другой – застучит и он.

Потерять ход в океане, да еще сорвав при этом учебно-боевую задачу, – позорнейшее ЧП, о котором сразу становится известно на всех флотах. Командира снимают с должности, а если и оставят на прежнем месте, то до конца службы будут вспоминать: «Тот, который болтался в море без хода».

И винить некого – механик предупреждал. Запись в вахтенном журнале не вычеркнешь. Кто спешит, тот опаздывает. Сами виноваты, товарищ Абатуров, не надо было брать кота в мешке. Не война, не горит… А если топливо и в самом деле оказалось бы высокосернистым? Запороли бы движки как пить дать. Мартопляс хмурил брови, пряча довольную усмешку, и с превеликой озабоченностью щелкал кнопками на панели термодатчика – лично следил за температурой газов в цилиндрах левого, работающего пока дизеля.

Он не был зловреден по натуре, но чувство собственной правоты и профессиональной гордости, задетое абатуровским окриком, взывало к отмщению, и Мартопляс, пощипывая рыжеватый ус, решал: сейчас ли доложить, что и левый скисает, или потянуть еще немного, чтобы командир потомился в тягостном ожидании рокового доклада. Впервые за службу судьба подводного бога – всевластного, грозного, насмешливого – оказалась вдруг всецело в руках механика. Мартопляс даже поглядел на свои ладони с темными пятнами застарелых ожогов и белыми шрамиками по числу форсуночных сопел: курсантом подставил руку под отверстия сопел – хотел посмотреть, с какой силой впрыскивается в цилиндр топливо, качнул рычаг насоса – и острые струйки пробили кожу. Капли крови смешались с соляром. «Ну вот, – усмехнулся преподаватель, «дед» с фронтовой «Щуки», – у настоящего механика в жилах всегда есть толика соляра».

У Абатурова руки не такие – покрыты ровным загаром то ли от частых встреч с солнцем на мостике, то ли от кварцевых ванн, которые принимает командир, когда лодка под водой. И в душу Мартопляса закрадывается колючая неприязнь к обладателю чистых загорелых рук, замешенная на вековой розни «палубы» и «машины». Ему хочется посмотреть, каким станет абатуровское лицо, когда он доложит, что и левый дизель пора стопорить… Механик берется за горячие поручни трапа, ведущего из отсека…

8.

Коммандер Гай Молдин не страшился призрака старости. Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, что палубные летчики редко доживают до пятидесяти.

Два года назад он совершил посадку на аварийный барьер. У «Викинга» не выпустился посадочный гак, и самолет был пойман в капроновые сети типа «Баррикада». При этом Молдин разбил лицо. У него был поврежден тройничный лицевой нерв, и мышцы правой половины лица перестали действовать. Он улыбался криво. Виски приходилось пить по-русски – залпом, запрокидывая голову, иначе все выливалось из незакрывающегося уголка рта. Спал он с открытым правым глазом. Все это было премерзко.

Из палубной авиации он перешел в плавсостав и поступил в школу специалистов атомного флота.

Три раза в неделю он ездил из Норфолка в Портсмут, посещая фешенебельную косметологическую клинику доктора Жерве. Ему шлифовали рубцы на лбу и подбородке, делали пересадку носовых хрящей, а главное – оживляли тройничный нерв. Мимической гимнастикой с ним занималась жена владельца клиники мадам Жерве – красивая, чуть полнеющая блондинка. Она родилась на Аляске, и родители-геологи дали ей чукотское имя – Эмилен. Но оно звучало вполне по-английски и напоминало Эми – любимая.

Они сидели вдвоем перед зеркалом, и Эмилен ласково уговаривала его:

– Подними бровь. Выше! Ну пожалуйста. Сейчас все получится. Не волнуйся. Все прекрасно.

При этом она помогала ему мизинцем. Она массировала ему щеку, круговые мышцы рта, правую бровь.

Боже, какой чарующий аромат источала она. Такой аромат не создается одними лишь духами. Его букет собирается годами, ибо годами надо принимать ванны с дорогими шампунями, носить белье, подсвеженное листочками вербены, годами надо втирать в кожу драгоценные кремы и подносить к губам изысканные вина.

Гай Молдин десять лет поднимал с палубы самолеты, и десять лет он не знал, что такое робость перед красивой женщиной. Но мадам Жерве дорожила своей репутацией в клинике мужа, и роман их не пошел дальше осторожного поцелуя, которым Эмилен разрешила Молдину поблагодарить себя после успешного завершения курса мимической гимнастики. Бровь поднималась, глаз закрывался, виски не проливалось…

Несколько раз они встречались в загородных ресторанчиках, но после милых бесед за столиком Эмилен захлопывала дверцу своего «ягуара» и срывалась с места, как палубный штурмовик. Молдин эскортировал ее на верном «форде» до поворота к клинике.

За день до выхода «Колумба» в Меди она позвонила ему на корабль и сообщила, что улетает с мужем в Старый Свет, и, пока Жерве будет закупать в Париже новое оборудование, она проведет месяц в Неаполе, и, если Молдин сможет ее навестить, она ему будет очень рада.

«Сможет навестить…» Не в круиз же он, в самом деле, отправляется! Попробуй вырвись с боевого патрулирования! Все равно что отпроситься из траншей на побывку. Лучше бы она не звонила…

В Средиземном море танталовы муки коммандера достигли апогея. Он сходил с ума при одной лишь мысли, что вот эта волна, только что плеснувшая в борт авианосца, быть может, пришла с неаполитанского пляжа, где ласкала тело Эмилен.

Ему приходили в голову фантастические идеи – угнать палубный самолет и сесть в неаполитанском аэропорту. Такой бред мог возникнуть, наверное, только от чуингам-тоника, который Молдин жевал беспрерывно, пытаясь хоть чем-то умерить свою ярость.

Ни одна женщина в его жизни не вызывала такого горького сожаления от невозможности быть рядом, как Эмилен, шепнувшая в трубку: «Я буду очень рада видеть тебя». Молдин не знал названия этому чувству, потому что с курсантских времен смеялся над словом «любовь».

И когда перед входом в Джиб (Гибралтар) вице-адмирал Андрюс объявил приз тому, кто первый обнаружит подводную лодку – тысячу долларов и месяц отпуска, Молдин понял, что ему делать. Он испортил отношения с командиром, обратившись через голову кэптена к адмиралу, но зато флагман благословил его на «свободную охоту».

Молдин знал, где и как искать подводные лодки. Молдин был уверен, что он найдет подводную лодку. И пусть не месяц, хотя бы день вырвет он у Комптона, но этот день он проведет с Эмилен так, что чертям станет жарко!

9.

Из дизельной дистанционки Мартопляс перебрался в жилой отсек, где на дверце родной каюты сияла латунная табличка: «Командир БЧ-5»; затем пролез на центральный пост.

– Кэп наверху? – спросил он у штурмана, чья рубка соседствовала с трапом на мостик.

– У себя в каюте! – ткнул Васильчиков карандашом в носовую переборку. И механик, согнувшись, переносит ногу в круглый лаз офицерского отсека.

В кают-компании доктор распаковывает дорожный микроскоп, напевая себе под нос. Дверца командирской каюты отодвинута. Видна ссутуленная абатуровская спина, обтянутая ярко-синей тропической курткой. Золотые погоны сломаны в плечах. Круглый затылок высеребрен чудно кольцами.

Мартопляс медлит. Похоже, что он пришел стрелять в спину.

Абатуров поворачивается, замечает механика, и на лице его застывает гримаса тоски – так смотрят на почтальона, когда ждут недобрых вестей. Мартопляс откашливается. Он сам не узнает свою наигранно-бодрую скороговорку:

– Обстановка такая, товарищ командир: левый дизель пашет нормально, на правом перебрали форсунку, готовы к пуску. Средний собираем. Насчет топлива в голову не берите. Добавлю присадки, похимичим с фильтрами. Выгребем!

– Добро, мех, – шумно вздыхает Абатуров. – Правый на зарядку. Батарею до полной плотности.

– Есть.

Теперь эти упущенные полтораста минут надо было наверстывать изо всех лошадиных сил дизельной «тройки».

Всплыли и понеслись, загнав стрелки тахометров под красные ограничители. Лодка шла полным надводным ходом. Море прогибалось мягко, не образуя валов, и так же плавно вздымалось, точно и ему тоже было трудно дышать в такой зной.

10. Башилов

Я отдраил дверь в дизельный отсек. В лицо пахнуло жаром горновой печи. Обычно, когда идешь в корму, стараешься пройти моторный отсек как можно быстрее. Но сейчас именно здесь, в пятом, решалась судьба нашего похода. Сбавь обороты хотя бы один дизель, и нам уже не вырваться из «Золотой сети»…

Плечи мотористов, одуревших от жары и грохота, блестят от пота, на лицах – одно желание: скорее бы под воду. Лишь у вахтенного в глазах мелькает тень любопытства: чего это зама принесло? Он толкает локтем Соколова, старшину, тот нехотя оборачивается и для проформы кричит: «Смирно!» Я это угадываю по движению губ – уши забиты грохотом плотно и колко, как стекловатой.

Во взгляде Соколова тот же вопрос: «В чем дело? Что не так?»

Да так, все так!.. Вы настоящие парни! Не знаю, кем надо быть, чтобы выстаивать такие вахты… Я пришел лишь сказать, что сейчас надо выжать из дизелей всю мощь – до последней лошадиной силы. Но говорить бесполезно: я не слышу сам себя, слова тонут в адовом грохоте. Оглядываюсь по сторонам. Раскладной столик, за которым мотористы обедают, накрыт контурной картой в рыжих соляровых пятнах. Качается подвешенный к трубопроводу чайник… Стоп! Карта! Я пробираюсь к столику, отыскиваю район нашего плавания и подзываю старшину. У него торчит за ухом синий карандаш. То что надо. Я рисую острый клин авианосца в окружении мелких треугольничков – кораблей охранения, прочерчиваю полосу поиска и зоны действия гидролокаторов. Мотористы сбились у столика – кто с ветошью, кто с ключом… Смотрят с любопытством: штурманская рубка далеко, да и вход в нее не каждому разрешен, а тут все как на ладони. Рисую утюжок нашей подлодки и жирную стрелу курса, по которому мы выходим из полосы поиска. Все довольно зримо, но уж очень отвлеченно. Схема есть схема… Тогда я набрасываю сеть, в ячейках которой бьется рыба-субмарина. Вот теперь дошло: на чумазых лицах кривые усмешки. Старшина берет у меня карандаш и переделывает лодку в кукиш, обращенный к авианосцу. Матросы смеются, смех их беззвучен в железной стукотне разъяренных дизелей.

11.

На фюзеляжах всех машин противолодочной эскадрильи «Колумба» изображен нетопырь с распростертыми перепончатыми крыльями. Так же как летучие мыши, палубные самолеты отправлялись на охоту ночью, и поиск добычи они вели одинаково – с помощью локации. Даже профиль полета «Викингов» – с резкими взлетами и пике почти к самой воде – разительно напоминал воздушные скачки рукокрылых.

В ангаре Молдин сам выбрал себе машину – хорошо облетанный «Викинг». Он сам выбрал себе штурмана-оператора – 1-го лейтенанта Рольфа. Рольф, несмотря на свои щенячьи двадцать пять, носил гонг (медаль) за Вьетнам и состоял членом Клуба золотой рыбки, куда принимали только тех удальцов, кому доводилось катапультироваться в море.

Они взлетали в два часа пополуночи. «Черную рыбку» легче всего обнаружить ночью, когда она всплывает на звезды, а также взять воздуха и подзарядить батареи.

Формально Молдин не имел права на ночной полет, не совершив тренировочный взлет с палубы. Но командир авиакрыла не стал занудствовать, ибо понимал, кто поднимается в воздух.

– Ахтунг, ахтунг, в небе Гай Молдин! – шутливо бросал он в эфир, как в те добрые времена, когда Молдин командовал эскадрильей «Викингов».

В огромных палубных зеркалах – индикаторах посадки – сиял бугорчатый шар луны. Черное небо было вымощено золотом звезд. Хорошая ночь, летная. Молдин поудобнее устроился в чаше кресла, утвердил затылок в подголовнике, подобрался в томительном ожидании толчка. Оба двигателя уже ревели…

«Эмилен, с именем твоим возношусь!» – мелькнула молитвенная мысль, и Молдин не счел ее сентиментальной.

Старт!

Тело вмялось в ложе спинки с чудовищной силой. Молдину показалось на миг, что глазные яблоки вдавились в сетчатку.

Он ослеп и обездвижел на секунды броска. Первыми ожили руки: с преогромным усилием они удержали штурвал во взлетном положении. Потом тяжесть плавно отступила, и Молдин жадно вздохнул. Как быстро отвыкаешь от перегрузок!

В стеклах «оранжереи» – прозрачного колпака кабины – роились граненые южные звезды. Они уходили вниз и вправо. Гай закончил левый разворот и наградил себя новой таблеткой тоник-гама. Хорошая штука, успокаивает нервы и обостряет ночное зрение.

– Как поживаешь, Рольф?

– Окей! – откликнулся штурман.

Молдин прибавил газу и по кратчайшей прямой пересек район воздушного поиска, в котором со старанием школяров звено «Викингов» выписывало магнитометрические галсы. «Ищите, мальчики, ищите!»

12.

Тяжелый все-таки народ собрался в старшинской. Марфина туда на аркане не затянешь. Только спать приходит. Да еще когда баталер Елистратыч гитару свою берет. Песни-то у него все складные – про подводницкое житье-бытье.

Насчет жен и детей он чуток перебрал. А вот воздуха – это точно, маловато. За воздухом – еще никем не дышанным, терпким от морской пыли, чистым и холодным, как родниковая вода, – надо подниматься по стальному колодцу наверх, и то в глухую заполночь, когда лодка всплывает, погасив бортовые огни, когда акустик и радиометрист, прослушав глубины и эфир, доложат, что горизонт чист, когда сам командир, торопливо вскарабкавшись на мостик, убедится своими глазами, что вокруг ни огонька, только тогда разрешит выход в тесный закуток обтекателя рубки – по одному из отсека на пять минут… И нет ничего слаще и пьянее этого воздуха, украденного у сторожащих ночной океан патрульных самолетов и противолодочных кораблей. И хватаешь его жадными губами во весь размах легочных крыл до тихого звона в ушах, до круговерти петушиных хвостов в глазах. Правда, чаще всего долгожданную эту усладу отравляли курильщики. Засунув в рот по три сигареты, они дымили нещадно, пытаясь накуриться впрок. Некурящее меньшинство, ворча, отступало в кормовую часть обтекателя, где из-за колоннады выдвижных устройств несло гальюном, мокрой ветошью и соляром. Но все же Костя приспособился. Как только лодка всплывала в позиционное положение и на центральном посту начиналась легкая суматоха – готовились к выходу на мостик астрономический расчет, команда по выброске мусора и прочий дежурный люд, – Марфин боком-боком пробирался в боевую рубку, вроде как проведать мичмана Стратилатова на вертикальном руле, и, перекинувшись с ним парой фраз, бесшумно и шустро одолевал остаток пути наверх. Там, укрывшись от ока вахтенного офицера в густой, как деготь, тьме, он вволю дышал свежим воздухом, пока продували выхлопными газами балласт, пока брали звезды и выбрасывали мусор, пока не поднимались, наконец, клятые курильщики.

В этот раз ему также удалось проскользнуть незамеченным. И Костя, порадовавшись своей ловкости, протиснулся между маслянистыми стволами перископов в боцманскую выгородку, где хранились швартовы и запасной буксировочный трос. Здесь же было прорезано в обшивке и квадратное отверстие, наподобие печной вьюшки.

Костя сидел у распахнутого оконца, наслаждаясь одиночеством и созерцанием махровых южных звезд. Небо походило на стол гранильщика алмазов, так густо сверкало оно драгоценными крупинками. Страшно было вдохнуть посильнее: того и гляди, захватишь в легкие звездную пыль. Ночной горизонт отбивался четко, как край гранитной плиты. Всходила луна, и ее бугристый желтый шар висел в черной пустоте так близко, что казалось, до него можно было дотянуться рукой.

Костя очень хорошо запомнил и это небо, и притихший океан, и эту луну, потому что потом…

Потом он услышал, как вверху за спиной – на мостике – крикнул динамик переговорного устройства, и испуганный голос метриста прокричал:

– Наблюдаю работу самолетного локатора! Сила сигнала три балла!

– Стоп дизели! – заторопился командир. – Все вниз! Срочное погружение.

Марфин секунду еще сидел, лихорадочно соображая, откликнуться ли ему сейчас или попытаться добежать до люка прежде, чем нырнет в него командир. Выбрал последнее, вскочил, зацепился за железо, рванулся, оставив клок кителя, пропихнулся между перископами, взлетел через приступочку в лобовую часть ограждения – и оцепенел перед крышкой задраенного люка, глухой и тяжелой, как надгробная плита. Тогда Костя закричал срывающимся голосом, точь-в-точь каким он взывал о помощи в дурных снах, – заколотил по стальному кругляку каблуком, но тут снизу что-то охнуло, зашипел вырывающийся из воды воздух, дырчатая палуба подалась вперед и пошла вниз. В ту же секунду ноги Марфина оказались в воде, и люк – заветный вход в мир тепла, света, жизни – скрылся под бурлящей воронкой. Вода очень быстро подступала к поясу, к груди, к горлу, и Костя забарахтался поближе к вырезу в крыше ограждения. Вырез этот, довольно просторный, опустился сам собой, и Марфин, пронырнув сквозь него, закачался на мелких волнах, которые только что созерцал сверху, из роскошного своего убежища. Как ни был он ошарашен случившимся, все же заметил, как прямо под ним не очень глубоко забрезжило фосфорической зеленью гигантское веретено. Контуры его быстро размывались, свечение меркло, но Марфин засек направление исчезнувшей субмарины и изо всех сил поплыл за ней, как бегут пассажиры, охваченные первым порывом отчаяния, за набирающим скорость поездом. Он беспорядочно молотил руками, не чувствуя больше едкой горечи морского рассола. Луна расстилала по воде не дорожку даже – широченный проспект, и Марфин поплыл по нему, вцепившись взглядом в ноздреватый шар – единственный предмет в бескрайней пустыне океана. На миг ему показалось, что он непременно доплывет до него, обхватит руками и закачается, как на спасительном буе.

«Не дури!» – приказал себе Марфин, и смятение сразу же приутихло, будто в дело вмешался голос постороннего существа, которое знает, что и как сейчас делать. Для начала надо сбросить намокшие китель и брюки и грести поэкономнее. Конечно же, в отсеке очень скоро обнаружат его отсутствие, лодка всплывет, развернется, включит прожектор; не шторм же ведь, и луна – вон какой светильник! – отыщут, поднимут на борт, разотрут спиртом, да еще и глотнуть дадут. Потом, известное дело, выговорешник вкатят, а то и НСС. Да хоть бы в тюрягу засадили, лишь бы не барахтаться посреди океана, лишь бы жить!..

Тельник Марфин сбрасывать не стал – бело-полосатое пятно легче заметить. Только бы судорога ноги не свела.

Утопленника Марфин видел лишь один раз, но запомнил на всю жизнь, как у едимоновского дебаркадера доставали парня, свалившегося с пристани по пьянке. Вначале в коричневатой темени волжской воды что-то тускло заблистало – золотые часы на окоченевшей торчком руке, – затем появилось бледно-голубое, как бы озябшее лицо с фиолетовыми губами и страшная физиономия водолаза-спасателя А отсюда никакие водолазы не достанут – глубины километровые.

Марфину опять сделалось страшно, и он изо всех сил заколотил руками и ногами, точно рядом была отмель и до нее можно было добраться. Он яростно раздвигал ставшую такой вдруг неподатливо вязкой воду, задирал голову – берег от нее рот и ноздри, – но она, соленая и горькая, ничуть не уставала смыкаться, где разрывали ее руки. И еще подхлестывала обидная мысль: насмешник Фролов, узнав о его, Костиной, гибели, скажет что-нибудь вроде: «Ну вот, подводник – от слова “подвода”». И до Ирины так дойдет…

Ну уж нет! О мертвых плохо не говорят. Лесных не позволит, да и боцман вступится. За ужином разольет мичман Ых вино по стопкам и скажет: «За помин души Константина Марфина… Хороший кок был!» – «Человек», – поправит его боцман. А поправит ли?

Марфин выбился из сил – ноги тянуло книзу. Оставалось последнее средство – перевернуться на спину и полежать на воде, если не будет захлестывать лицо. Он с трудом добился равновесия и открыл зажмуренные веки. Тихо охнул: «Эк ведь вызвездило!»

Созвездия переливались всюду, сколько могло поместиться в распахнутых глазах. Ковш Большой Медведицы торчал в искряном мерцалище, словно половник в щах. Его-то только и смог отыскать Марфин. Сколько раз собирался сходить к штурману, попросить, чтобы показал, где какая звезда, так и не удосужился…

Как-то на всплытии Марфин нечаянно подслушал разговор штурмана с доктором.

– Все-таки в море, – уверял старший лейтенант, – самая гигиеничная смерть. Никакого тебе гниения, запаха, червей… Рыбки скелет в два счета обгложут, и извольте радоваться – вы снова частица великого биоценоза.

– Ну, Виктор Сергеевич, – противился доктор навязанной теме, – опять на любимого конька потянуло!

– Нет, ты сам посуди. Хоронить в море куда разумнее. Правда, «не скажет ни камень, ни крест, где легли…». Но ведь координаты точки захоронения мы определяем по конкретной звезде. Так сказать, погребальной звезде. И в извещении вместе с долготой и широтой надо ее указывать: «Ваш муж похоронен под альфой Ориона – звездой Бетельгейзе».

– Тьфу! – разозлился доктор. – Пей теплый нарзан, штурман, и смотри довоенные фильмы. От меланхолии помогает…

Где-то в млечных роззвездях океанского неба затерялась и его, марфинская погребальная звезда. Не та ли вон, крупная, желтая, – мигает, лучится, приближается?..

13.

Зевы самолетных турбин с ревом пожирали воздух ночного неба.

– Включить «Микки Маус»? – спросил Рольф.

– Пока не надо. Держи радар на прогреве.

В ясные лунные ночи Молдин не включал локатор. Самолет с работающим радаром напоминал ночного сторожа, который шумом колотушек оповещает всех о своем приближении. «Черные рыбки» сразу ныряют, едва их антенны поймают импульсы самолетного излучателя. В такие ночи, как эта, Молдин предпочитал всем магнитометрам, теплопеленгаторам и прочим электронным штучкам собственные глаза. С тысячеметровой высоты широкая рябь лунных дорожек проглядывается далеко и четко. Лунная дорожка вела к городу, где ждала его Эмилен…

Молдин призвал на помощь весь свой опыт охотника за субмаринами. Его редкостное, неприменимое в миру военное ремесло служило теперь лично ему, оно было залогом свидания с Эмилен, и Молдин искал лодку столь же неистово, как язычник гонялся бы за жертвенным животным, зная, что боги, соверши он заклание, исполнят заветную его просьбу. Он должен был найти лодку, и предерзкая уверенность в том, вопреки осторожности бывалого игрока – не спугнуть бы счастье! – обостряла волю и интуицию. Коммандер Молдин найдет сегодня подводную лодку. Он – и никто иной! Дьявол всем в пасть!

Как ни обидно, но, если быть честным, первым лодку заметил не он, а этот парень, сидящий у него за спиной.

– Командир, слева сорок – работа прожектора! – доложил Рольф. В стороне от лунной ряби ночную темень пронзал короткий лучик, быстро пробегал по воде, гас и вспыхивал снова. Молдин выключил бортовые огни, развернулся и пошел в пике на прожектор. На высоте двухсот метров он нажал кнопку «ночного солнца»: сто двадцать миллионов свечей вспыхнуло под правым крылом «Викинга», и в мощном конусе света промелькнула черная рыбина подводной лодки. Глаз успел выхватить скошенную вперед рубку, длинный хвост угря и змеиноголовый нос.

«Русская. Типа “Фокстрот”!» – еще не веря счастливому видению, определил Молдин.

– «Фокстрот»! – радостно подтвердил Рольф.

Красноватая луна висела над крылом, словно шаровая молния.

Подводная лодка вела себя странно: она не ныряла в глубину, как это велит ей инстинкт самосохранения, она продолжала светить прожектором и позволила «Викингу» еще раз спикировать.

Впрочем, Молдина не занимало ни поведение, ни судьба русского «Фокстрота». Он сообщил на «Колумб» координаты лодки, и это было самое главное. В цифрах широты и долготы брезжило заветное имя – Эмилен…

Теперь пусть работают плейбои из дозорного звена. Пусть принимают контакт и передают эсминцам первого эшелона. А там хваткие ребята. Будут молотить гидролокаторами, пока утопленнички не всплывут…

Молдин сбросил буй-маркер, который загорелся на черной воде малиновым пламенем, выпустил серию буев-слухачей, записал их сигналы на бортовой магнитофон и лег на обратный курс.

14.

Очнулся Марфин под двумя одеялами, шинелью и меховой канадкой на нижней, боцманской, коечке. В старшинской стоял непривычный гул общего разговора.

– Ну, Константин! – заулыбался Ых, дорогой Степан Трофимыч. – Пеки штурманам пирог. Четко сработали. В точку погружения как по ниточке вышли.

– Стратилатову пеки! – вмешался акустик Голицын. – Это он первый хватился.

– Доктору! – слабо запротестовал баталер. – Полканистры «шила» на тебя извел.

– Командиру пирог, – рассудил боцман— Он режим скрытности нарушил. Теперь все шишки на его голову посыплются. Из-за тебя, такой-сякой, немазаный, сухой…

В первую минуту Абатуров не поверил докладу: оставить человека на поверхности! Такое могло быть только в анекдоте, но уж никак не наяву.

– Проверить все трюмы, ямы, выгородки! Может, уснул где-нибудь…

И, не дожидаясь ничьих сообщений, приказал всплывать…

Абатуров с детства помнил дедовскую пословицу: «Пришла беда – отворяй ворота». От радиограммы о начале «противолодочной недели» НАТО повеяло бедой, но все же это была не беда, а лишь вызов помериться силами. Даже самая грубая прикидка убеждала, что подводная лодка успеет выйти из зоны поиска. Ледяное дыхание беды Абатуров ощутил после доклада механика. Соляр неизвестного качества коксовал форсунки. Это было страшно – остаться без хода на пути противолодочной армады. Разумеется, никто бы их не тронул в нейтральных водах, но уж напотешились бы над беспомощной лодкой вдоволь – фотографировали бы в хвост и в гриву, снимали бы на кинопленку, забросали бы семафорами с издевательскими предложениями…

Пока не пришел в каюту механик, Абатуров пережил мучительнейший час в жизни. «Сам виноват, сам виноват!» – стучало в висках. Наверное, прав был Мартопляс, не стоило принимать топливо без паспорта. Но правота механика, и Абатуров это чувствовал, была бескрылой, трусливой… Она исключала выбор, а выбор был: или пан, или пропал! Абатуров не боялся равновероятного расклада, он умел рисковать, зная, что риск – стихия военной службы, веря в свою счастливую звезду. И это знание, и эта вера выручали его не раз… Даже когда доктор осложнил и без того аховую ситуацию докладом о необходимости срочной операции. Абатуров и тут не пал духом, хотя очень хотелось запереться в каюте, обхватить голову руками и забыть про все.

Потом он стыдился признаться себе в малодушном желании, ибо звезда удачи сияла как прежде. Механик переделал фильтры, а доктор успешно прооперировал митчелиста. Правда, время было потеряно, но у него оставалось немало шансов выйти из полосы поиска незамеченным. Игру с «Золотой сетью» теперь надо было вести на равных, только и всего. В конце концов, интересно проверить возможности механизмов, аппаратуры, экипажа в реальном поединке…

Ночью метристы дважды засекали локаторы патрульных самолетов, брали их на предельной дальности, и дважды лодка благополучно скрывалась в толще моря, пока на мостик не выбрался этот недотепистый кок.

Судьба, случай, фортуна, стихия – все эти понятия сливались для Абатурова в единое: Море. Море было разумно, могуче и жестоко. Однако с этим коварным божеством можно было потягаться, поспорить, побороться.

Абатуров верил, что он и его корабль, живущий в недрах этого таинственного существа, находятся в некоем негласном сговоре с Морем. В тот момент, когда луч корабельного прожектора нащупал в волнах голову Марфина, а прожектор «Викинга» осветил лодку, Абатуров вывел для себя, что Море решило сыграть с ним баш на баш: за жизнь мичмана – потеря скрытности.

Как только окоченевшего кока спустили в боевую рубку, Абатуров велел доставить на мостик автомат и сам расстрелял пылающий буй-маркер. Малиновое пламя зашипело, погасло… Лодка тут же ушла на глубину. Едва затих в цистернах рев воды, как все услышали сквозь сталь прочного корпуса предательский писк «квакеров», радиогидроакустических буев. Серебристые поплавки, сброшенные «Викингом», выставив из воды усы антенн, выстреливали в эфир один и тот же сигнал: «Здесь лодка!», «Здесь лодка!», «Здесь лодка!». И на тревожный этот зов уже летели самолеты дальнего дозора, уже поворачивали эсминцы первого пояса, вызванные по радио счастливчиком Киви. Разнотональные писки «квакеров» напоминали Абатурову первые такты грустной песни: «Кавалергарда век недолог…» Позавчера в кают-компании крутили новый фильм, и теперь во всех отсеках мурлыкали, насвистывали, напевали: «Не обещайте деве юной любови вечной на земле…»

«Квакеры» не унимались. Никакой другой звук не сообщит уху подводника столько щемящей тревоги, сколько это вкрадчивое попискивание, пронзающее толщу воды и сталь корпуса. Странно или нет, Абатуров прислушивался к ним почти с радостью. После многих месяцев одиночного плавания, сплетенных из нудного жужжания приборов, забортной тишины да сыромятной тоски отсечных будней, море наконец-то обещало живое дело, погоню отнюдь не условную, поединок вовсе не учебный.

«Кавалергарда век недолог…» – пророчили сигналы буев-шпионов. И душа Абатурова наполнялась дерзостным ликованием: «Это мы еще посмотрим, долог или нет!»

Пищали не «квакеры», гремели охотничьи роги, и будоражащие их клики гнали прочь сонную одурь малоподвижной жизни.

И еще окрыляла небывалая командирская свобода: за спиной не стояли осторожные советчики, здесь не было рамок полигонных границ и теснот рекомендованных фарватеров. Все решал он, капитан 3-го ранга Абатуров – куда уклониться, каким курсом, на какой глубине, с какой скоростью. То была упоительная свобода пилота, бросающего свою машину по наитию опыта, отваги и страсти.

От барьера из буев, выставленных «Викингом», Абатуров ушел довольно быстро. Но уходить надо было в самое невероятное для погони место.

Карта, мудрая, немая пифия, подсказывала одно: безопаснее всего там, где опаснее всего. Красная сыпь «поднятых» штурманом банок покрывала южную часть района. Еще вчера, перейдя на новый лист путевой карты, лейтенант Васильчиков обвел и растушевал красным карандашом мелководные поднятия дна. Среди них не было рифов; вершины подводных гор не доходили до поверхности метров на десять. Над ними без особой опаски могли пройти и фрегаты, и эсминцы, но подводники всегда предпочитают держаться от таких мест в стороне. Ошибись в счислении на пару миль, не ровен час, напорешься на подводную скалу, не обозначенную к тому же на карте. Уйти туда, к черту на рога?!

Абатуров поймал взгляд Симбирцева и прочел то, о чем только что подумал. В низенькой бочкобокой штурманской рубке над походной картой сам собой собрался «малый военный совет». Лейтенант Васильчиков вжимался в закуток между автопрокладчиком и радиоприемником, уступая место командиру, Башилову и крутому плечу старпома.

Карта… В минуты тревог и сомнений она притягивает к себе, как костер в ночи. Возле нее собираются без приглашения…

– Товарищ командир! – Васильчиков вырвал листок из блокнота. – Вот последний расчет нашего места.

Это был подарок судьбы! Увалень-штурман, пока искали Костю Марфина, успел поймать в секстан звезды. И какие – самые надежные, любимые Абатуровым – Полярную и Вегу! Теперь световой крестик автопрокладчика обозначал точнейшие, получасовой давности, координаты лодки; с такой привязкой можно было рискнуть войти в желоба и каньоны подводного хребта. Неровности дна, банки, расщелины разбрасывали посылки чужих гидролокаторов, рассеивали их, путали, дробили. Кто-кто, а Абатуров, бывалый акустик, знал об этом не понаслышке. Хороший способ сбить гончих собак со следа.

– Ну что, Васильич, укроемся в шхерах? – спросил Абатуров, почти не сомневаясь, что старпом, рисковый парень, мысленно давно молит его об этом. Симбирцев просиял.

15.

…Светало. Желто-красная радуга плотно охватывала землю по восточному горизонту. Молдин много раз наблюдал с высоты, как рождается утро. Сначала над скруглением планетного шара брезжит голубоватая дуга. Дуга желтеет, а затем начинает играть цветами побежалости, точно стальная лента на огне.

Море застыло под крыльями, заблестело, словно синее битое стекло. Два фрегата тянули за собой рваные белые борозды. Они неслись туда, где уже кружили над погасшим маркером шилохвостые «Викинги». А может, шли на подмогу дозорным эсминцам, которые уже запустили свои электронные пальцы «рыбке» в жабры. Молдин покачал кораблям крыльями: «Спешите, ребята, спешите!»

«Колумб» запрашивал удаление.

«Колумб» разрешал посадку.

Отдав приказание на руль, Абатуров перебрался из штурманской рубки в рубку акустиков. Голицын привычно потеснился, уступив место за экраном и штурвальчик шумопеленгатора. Абатуров сам поворачивал сферическое антенное «ухо», наводя его на источник любого подозрительного шума. В тесном винтовом креслице он чувствовал себя так же уверенно, как в казачьем седле его дед, сотник Всевеликого войска Донского.

Абатуров пригнулся к пульту станции, словно к шее коня. Он уводил своих людей от погони.

«Квакеры» давно стихли, но они сделали свое шпионское дело: навели на след лодки эсминцы первого пояса.

Услышал «американца» сначала Голицын. Он перехватил абатуровскую руку на штурвальчике пеленгатора:

– Задержитесь, товарищ командир!

Абатуров вслушался и в гулких вздохах глубины разобрал едва различимые посылки гидролокатора.

Ти-ннь… ти-нннь… ти-нннь… Будто кто-то пощелкивал ногтем по краю хрустального бокала. Потом и по другому пеленгу возникли такие же нежно-певучие замирающие стоны: ти-нннь… ти-нннь… ти-нннь…

Ищут. Безобидно-печальные ловчие звуки завораживали, точно пение сладкогласных сирен. Абатуров передернул плечами, стряхнул гипноз, источаемый коварными манками.

– Штурман, – нажал он кнопку микрофона, – по пеленгам… работают гидролокаторы эсминцев. Дистанция… кабельтовых.

– Есть! – бодро откликнулся Васильчиков, герой дня.

Посылки нарастали, приближались. Они вонзались в барабанные перепонки, словно иглы измерителя в карту… Хотелось втянуть голову как от свиста пуль.

Ти-нннь… ти-нннь… ти-нннь…

Нащупывают. Так ночной самолет ловят в клещи прожекторов.

Куда уклониться? Подвсплыть или уйти на предельную глубину? Замереть или рвануть самым полным ходом?

Ти-нннь… ти-нннь… ти-нннь…

– Товарищ командир, цель номер два – пеленг не меняется! На нас прет.

– Слышу… Боцман, ныряй на глубину… десять метров! Объявляю режим «тишина». Свободным от вахт лечь в койки!

Неужели взяли?..

Море, мудрое великое могучее Море, ты не выдашь дочь своих глубин! Укрой же ее плотным соленым слоем, как плащом, поглоти, рассей лучи чужих вибраторов! Ты чудотворно, Море, твои игры со звуком непредсказуемы, тайны живых твоих недр неподсудны электронному мозгу.

Не возвращай им эхо, Море! Ти-нннь… ти-нннь… ти-нннь…

Ну вот и настал наш час! Дуэль антенн. Пока антенн… Я перебираюсь на центральный пост.

В тусклом свете боевого освещения поблескивают стекла приборов, шлифованная сталь механизмов, тлеют сигнальные лампочки. Жарко. В многослойных наростах кабельных трасс, трубопроводов, агрегатных коробок затерялись люди. Мокрая спина боцмана сутулится над шкалами дифферентометров. Мартопляс вперил невидящий от усталости взгляд в стрелку глубиномера; на голых его ногах, открытых шортами, темные следы от ударов об острое и горячее машинное железо. Трюмный мичман Ых, не снимая рук с вентилей воздуха высокого давления, привалился к ограждению перископной шахты.

Гоша Симбирцев в голубой майке и таких же небесных трусах загромоздил собой половину штурманской рубки. Лейтенант Васильчиков – тоже не тростиночка! – ютится на краешке прокладочного стола. Почти соприкасаясь лбами, они вглядываются в серую от графитовой пыли карту. Карандашные линии изображают надводную обстановку: поисковые галсы кораблей охранения… Не очень-то Симбирцев верил штурманской графике. И дело даже не в том, что Васильчиков молод. Все эти линии прочерчены по докладам акустика – по слуху… А как там на самом деле? Что там – на поверхности?

Хорошо летчикам. У них легкое мировосприятие – сверху вниз. Мир под ними. Над подводниками мир нависает всей своей мощью, всеми своими дамокловыми мечами – килями противолодочных кораблей, океанской толщью… Давит. Все время поглядываешь вверх, словно и впрямь чего-то увидишь…

Ти-нннь… ти-нннь… ти-нннь…

Будто натянули нервы на арфу и щиплют… Могу поручиться, из памяти Симбирцева ушло сейчас все, что не связано с выходом из зоны поиска. И вспухает на левом виске жила. И покусывают нижнюю губу сухие зубы. Не выдержав цепенящей немоты карты, он срывается с места, резко вздев рычаг кремальеры, перебирается в офицерский отсек к акустикам. Там хоть слышишь врага и даже видишь, пусть иллюзорно, почти символически, – пляшет на экранчике зеленоватый эллипс, исковерканный чужими импульсами, и на душе легчает: вот он, супостат! А вот и пеленг на него!.. И уж если что успокаивает, так это точные, по-звериному вкрадчивые движения Голицына, виртуозная игра пальцев с тумблерами и верньерами… И эти рысьи зрачки, чье зрение обращено в слух. Игольный луч взгляда выхватывает только цифры на лимбах. И все. И ничего больше.

Чтобы уничтожить подводную лодку, достаточно порой одного снаряда весом не тяжелее утюга. Это очень хрупкий и уязвимый корабль. Его можно потопить ударом киля небольшого судна. У субмарины нет брони. Главный наш щит – темнота: тьма ночи и тьма глубин. Но спасительный мрак развеян радарами. Да и непроглядная толща моря, скрывающая подлодку от преследователей, стала куда прозрачнее, когда корабли-охотники оснастили гидролокаторами.

Силы, определяющие успех подводной лодки, чаще всего бесплотны и незримы. Это соленость и тепловые перепады морской воды, где шум лодочных винтов слышен противнику за сотни миль.

Это воздушные токи атмосферного океана, либо размывающие газовый след лодки, либо сохраняющие ее выхлопной шлейф для электронного обоняния самолетов.

Это ионосферные штили и бури.

Это, наконец, воля командира и спаянность экипажа – факторы сколь бесплотные, неизмеримые, столь и реальные.

До спасительной банки оставалось несколько миль, когда на центральном посту раздался горестный возглас акустика:

– Товарищ командир! Похоже, взяли нас! Пеленг на цель номер два не меняется. Интенсивность шума увеличивается. Дистанция быстро сокращается…

Абатуров кошкой метнулся в гидроакустическую рубку.

– Прет как танк, – добавил акустик, подавая вторую пару наушников.

Абатуров тут же услышал торопливый писк чужого гидролокатора. Посылки шли одна за другой – это американский акустик переключился на диапазон ближнего поиска. Для точного определения подводного объекта ему нужно было получить как можно больше ответных эхо-сигналов, потому и строчил его вибратор, как пулемет. Американец работал на высоких частотах, сменив не нужный ему теперь круговой поисковый обзор на режим направленного слежения. Сомнений не оставалось – вцепился!

Абатуров без труда представил себе радостное оживление в гидроакустической рубке чужого эсминца. Операторы только что доложили о контакте командиру и теперь с удвоенным вниманием следят за огненной точкой на экране. Точка движется по оцифрованному кругу, как шарик по шкале рулетки. На шестнадцать румбов разбито игровое поле рулетки-локатора, и точка-шарик уже отметила выигрышное число – тот самый румб, по которому американцы брали пеленг на подводную лодку.

– Затихли, товарищ командир. – Акустик шумно выдохнул. Минуты две он не дышал вовсе, держа в груди воздух – как учили старые акустики, – чтобы лучше слышать. Но как ни вслушивался в забортный шум – писка гидролокатора не улавливал, как будто его и не было.

– Стоп моторы! – распорядился Абатуров в микрофон.

И акустик понял, что произошло: просто американец вырубил гидролокатор, остановил турбины и перешел на режим шумопеленгования – пытается определить тип лодки по звуку винтов.

Ага! Забеспокоился… Не слышит. В наушниках снова настырно запищало. Абатуров нажал кнопку боевой трансляции.

– Вниманию экипажа! Мы находимся в полосе наблюдения американского эсминца. Оторваться от слежения – дело чести нашего флага!.. Слушать в отсеках!

– Есть, первый!

– Есть, второй!

– Есть, третий! – отзывались отсеки голосами их командиров.

Абатуров приказал переложить руль право на борт – в сторону от подводных вершин заветной банки. Он знал, что делал, как знал и то, что будет делать дальше. Пусть потом это назовут авантюрой, пусть осудят на тактических разборах, пусть снимают с должности. Но пока командир подводной лодки он, капитан 3-го ранга Абатуров. И, слава богу, никто не стоит за спиной!

– Пищит, Дима? – нагнулся он к мичману-акустику.

Мичман щелкнул тумблером, и в рубку ворвался истошный писк гидролокатора.

– Ну-ка врежь-ка ему!

Абатуров не удержался от разбойной улыбочки, и мичман возликовал тоже. Наконец-то душу можно отвести… Никогда в жизни он не настраивал свой гидролокатор с такой сноровкой. А настроив, еще раз взглянул на командира.

– Давай! – кивнул Абатуров.

И акустик с наслаждением выпустил серию коротких посылок на той же частоте, по какой шло облучение. Импульс в импульс, луч в луч! То-то сейчас чертыхаются на эсминце! Та еще свистоплясочка на экране. Колесо фортуны крутнули в другую сторону, и огненный шарик развертки заплясал, заметался по кругу, сбившись с выигрышной клетки.

Теперь, когда операторы эсминца на время ослепли, нельзя было терять ни секунды. Абатуров вернул лодку на прежний курс.

– Три мотора – самый полный вперед!

Стрелки машинного телеграфа дважды скакнули до упора, что означало крайнюю срочность, и в шестом отсеке дружно взвыли роторы электромоторов.

Подводная лодка неслась к безымянной банке, укрывшись за облаком помех. Пока Голицын забивал своими посылками гидроакустический тракт эсминца, Абатуров под шумок включил эхолот. Увы, глубины под килем не радовали. Самописцы чертили рельеф дна, и неровная линия вслед за картой утверждала бесстрастно: глубины вокруг пока что запредельные или околопредельные – для задуманного маневра не годятся. Абатуровский план был прост и сулил надежду вполне реальную: под покровом помех оторваться от слежения, на максимальных ходах отскочить к банке и лечь на грунт, затаившись среди складок дна. Район изобиловал потопленными в войну судами, среди них были и две немецкие подводные лодки; эхо-сигналы, отраженные их корпусами, ничем не отличались бы от тех, что могли быть получены от притихшей субмарины. На этом и строился командирский расчет: переждать преследователей и всплыть, когда они удалятся на безопасное расстояние.

Гладко было на бумаге… Во-первых, грунт облюбованного плато напоминал лоскутное одеяло: тут тебе и ракушечник, тут тебе и ил, и, что самое неприятное, не угадаешь, где плитняк. Абатуров же с курсантских времен знал: подводные лодки на плитняк не ложатся, как не приземляются на каменистые поля самолеты. Вторая сложность заключалась в том, что инструкция запрещала опускаться на грунт на глубинах ниже рабочих. И когда Абатуров все же сказал старпому: «Георгий Васильевич, убирайте лаг!» (на языке летчиков это означало бы: «Выпускайте шасси!»), Симбирцев посмотрел на командира весьма выразительно. И прочитал в глазах бесповоротное: «Решено!»

Абатуров взял микрофон, он поднял его так, будто кривая пластмассовая палочка налилась вдруг тяжестью несусветной.

– Погружаемся на предельную глубину. Ложимся на грунт. Слушать забортные шумы!

Все гудящие и жужжащие агрегаты выключены. Приказания отдаются не по громкой связи, а по телефону – вполголоса.

– Есть, второй! – отвечает центральному электрик Тодор.

И я догадываюсь, что вахтенный офицер распорядился замерить состав воздуха. Представляю себе сейчас этот состав! Коктейль, а не воздух. Давно пора снаряжать регенерационные установки. Но Симбирцев – это его хозяйство – не спешит, бережет кислород. Кто знает, сколько придется пролежать на грунте! Сутки? Двое? Трое?

Легли, по всей вероятности, удачно. Стрелки приборов застыли, не доходя всего десяти метров до отметки предельной глубины. Правда, когда коснулись грунта, по правому борту послышался скрежет. Должно быть, задели о камень.

А Мартопляс, как всегда, экономит электроэнергию, на этот раз – самым скаредным образом. В отсеках светят только плафоны дежурного освещения. Погасил и я свою крохотную лампочку в изголовье. В каютке темно и тихо. Всем, кроме вахтенных, приказано лечь в койки… Меньше передвижений – меньше шума. Вахтенные ходят в носках.

Справочник вахтенного офицера. Покладка на грунт без хода

После того как личный состав займет свои места по команде «По местам стоять, грунт ложиться», создается небольшая отрицательная плавучесть, дифферент до 2° на нос и останавливаются электромоторы. Подводная лодка должна медленно погружаться. Если погружение приостановлено, принять немного воды в уравнительную цистерну из-за борта. Момент касания грунта определяется по показанию глубиномера, эхолота и отходу дифферента на корму ПЛ. При покладке на грунт на больших глубинах ПЛ получает дополнительную отрицательную плавучесть от обжатия корпуса, и увеличится скорость погружения. Для уменьшения скорости погружения откачать часть воды из уравнительной цистерны за борт.

16.

Меня всегда поражало, как это альпинисты могут спать, прикрепив свои гамаки к отвесным скальным стенам где-нибудь на высоте небоскреба. Но и лежать под толщей воды на «глубине небоскреба» – удовольствие ниже среднего. Кажется, я впервые жалею, что у меня каюта-одиночка. Из лейтенантской четырехместки доносится приглушенный говор, сдавленный смех… Это Васильчикову смешно. Наверное, он вот так же бузил в пионерлагере во время тихого часа. Боже мой, неужели это все существует – пионерлагеря, лесные опушки, тихие речки?! И люди ходят свободно, не пригибаясь, не боясь звука собственных шагов?.. Все правильно. Даже у птиц есть свои дозоры. Вот и мы лежим здесь в секрете. Подводная застава. И какая разница, что над головой – кроны приграничных кустов или подволок, подпирающий океанскую толщу?!

Обед раздали сухим пайком: электроплиты слишком прожорливы для наших аккумуляторных ям. Федя-пом расщедрился на сухари и воблу, чтобы лежать в койках было не так скучно.

Лучше всего бы уснуть, но сна ни в одном глазу. Никогда не думал, что так противно лежать поневоле… Воспоминания хлынули сплошным беспорядочным потоком, будто вывалилась из коробки кинопленка и заструилась, свиваясь в немыслимые узлы и спирали. Вспомнилось то, чего никогда в жизни не вспоминал. Что только не хранится в запасниках нашей памяти! Даже вензель, выцарапанный кем-то на заиндевелом стекле троллейбуса лет десять назад.

В дверь каюты поскребся Тодор:

– Тарьщкапнант, вас командир просит!

Абатуров разминал в пальцах закостеневшую баночную воблу, будто новую сигарету. Не глядя на меня, мрачно объявил:

– Надо написать характеристику на этого… шеф-повара. Сдам его при первом же подходе! Под трибунал пойдет!

Абатуров оторвал вобле голову. Я понимал командира. Мы потеряли из-за Марфина столько драгоценного времени! Но трибунал…

– Не круто ли? – попробовал я возразить как можно деликатнее. – У Марфина двое детей…

– Двое сирот! – уточнил командир и с бумажным шорохом содрал с воблы чешуйчатую шкуру. – Было бы! Если бы я не всплыл… Пожалеть их? Уже пожалел. А нас кто пожалеет?! В бою бы нас потопили немедленно…

– Может быть, уволить его в запас?

– Без права показа по телевидению! – подхватил Абатуров. – А он потом сядет за руль и угробит автобус с пассажирами. Сердце у вас, Алексей Сергеевич, мягкое. Как валенок.

Сравнение моего сердца с валенком мне не понравилось, и я сухо изрек:

– Есть преступление, и есть оплошность.

– Оплошность! – Абатуров отшвырнул воблу. – Пусть он на гражданке плошает! Пусть его в родном колхозе на поруки берут! А здесь передний край, и у нас не «шаланда, полная кефали»! По вине этого шалопая нас сбили с позиции, загнали на грунт! Ведь ты же сам бойцам толкуешь: у нас за спиной – страна! И не смотри на меня как патруль на танцплощадку. Мне комиссар нужен, а не адвокат!

Я хотел ответить, но сдержался: продолжение спора пошло бы во вред Марфину, судьба которого и без того висела на волоске.

17.

«Викинг» набирал высоту. Молдин нажал кнопку, и шестиметровое жало магнитометра втянулось в хвост самолета. Меч в ножны!

«Прощай, “черная рыбка”! Ты принесла мне счастье…» Молдин распечатал новую пачечку тоник-гама. Оттого что дело было сделано и сделано хорошо, ему хотелось крутнуть «бочку» или выкинуть что-нибудь похлеще.

– Рольф! – сказал он, сдерживая ликование. – За мной дюжина виски. И дюжина настоящего кьянти.

– Откуда кьянти? – деловито осведомился штурман.

– Из Неаполя.

Свой призовой отпуск Молдин намеревался провести именно там, где ждала его Эмилен. Раз в неделю с палубы «Колумба» транспортный вертолет отправлялся в Гаэту, городок под Неаполем, где располагался штаб главнокомандующего вооруженными силами НАТО на южном фланге.

В «небесном салоне» флагмана должно было найтись место герою «противолодочной недели», тому, кто первым загнал в «Золотую сеть» «черную рыбку».

За тридцать миль до авианосца Молдин закончил последний разворот, лег на курс «Колумба» и выпустил тормозные щитки. «Такан», радиомаяк на топе мачты, подзывал одиночный «Викинг», как наседка цыпленка, – настойчиво, неутомимо. Дисплей автоштурмана выдавал точные координаты авианосца и самолета и даже рисовал для пущей наглядности взаимное положение «наседки» и «цыпленка». Усни пилот – и радиоавтоматика сама выведет самолет на глиссаду, выпустит посадочный гак, зацепит его за тормозные тросы аэрофинишера. Но Молдин засыпать не собирался, он вообще редко прибегал к услугам посадочной автоматики, считая зазорным для настоящего аса садиться так, как это делают желторотые додо – зажмурившись от страха и вверив свою жизнь радионяньке. И дело даже не в гоноре. Лучше не разнеживать себя без нужды, а садиться так, как это делали пилотяги в добрые старые времена: выйти на корму за одиннадцать километров, имея под крыльями триста метров высоты. Молдин сманеврировал снайперски: в контрольной точке подлета посадочные зеркала «Колумба» приветливо сверкнули: «Заходи, ты на верном курсе!» А через минуту он увидел знакомый силуэт «Колумбовой» палубы. Ее зеленоватый абрис походил на погрудную мишень, перечеркнутую желто-белой разметкой, словно орденской лентой. В носу, на срезе взлетного участка, желтели огромные цифры палубного номера – «69». Номер-перевертыш считался у летчиков счастливым. Но странное дело, вместо того чтобы крупнеть, расти, цифры вдруг стали уменьшаться, как если бы авианосец удалялся со скоростью большей, чем нагонял его самолет. Это было невероятно и в то же время столь очевидно, что Молдин невольно прибавил газу и взял пониже. Однако наваждение продолжалось: «Колумб» уменьшался! Молдина прошиб холодный пот, но он готов был поклясться, что желтый номер-перевертыш закувыркался, отделился от палубы и распластался на синей глади моря. Это было последнее, чему он успел ужаснуться, так и не поняв, что произошло с авианосцем, а может быть, с его, Молдина, глазами…

С ракетных крейсеров хорошо видели, как заходивший на посадку «Викинг» вдруг круто клюнул и врезался в портик кормового ангара. Семнадцать тонн металла, помноженные на пятисоткилометровую скорость, сотрясли крупнейший корабль мира. Корма его вздыбилась и выбросила клуб соломенного огня. Пламя оторвалось от палубы, свилось в рыжий венец, который, вихрясь и полыхая, втягивал в себя столб чернейшего дыма…

18.

Похоже, что эсминцы нас потеряли. Гидролокаторы их слышны, но работают они на низких, поисковых, частотах и импульсы шлют по секторам: прощупывают глубину то тут, то там. Один из кораблей прошел почти над головой. Слышно, как прострекотали его винты, буравя воду, как заунывно оглашали окрестную глубину стоны подкильного вибратора, будто эсминец жаловался: упустил добычу. В отсеках и без того стояла тишина, а тут и вовсе все замерли. В два часа ночи эсминцы выключили станции, легли на обратный курс и ушли к западу на полных оборотах.

Абатуров не спешил радоваться прежде времени. Гидролокаторы стихли, но корабли могли рыскать неподалеку. Днем подводная лодка чуть подвсплыла, чтобы не присосало илистое дно, и снова легла на грунт. И только вечером, переждав опасное светлое время, Абатуров приказал всплывать под перископ.

Покачивать начало уже на пятидесяти метрах, а на перископной глубине всем пришлось крепко держаться, чтобы устоять на ногах.

– Тихо водичка журчит в гальюне, служба подводная нравится мне, – подмигнул Марфину боцман, глядя, как зеленеет кок от первых приступов морской болезни.

Абатуров поднял командирский перископ, но увидел очень немного: темные взгорбья волн вставали у самых линз, заслоняя ночной горизонт.

Шторм разыгрывался. Как он нужен сейчас! Рев его забьет гидрофоны чужих шумопеленгаторов. Чем выше волны, тем больше помех на экранах самолетных радаров. Правда, сильная зыбь перемешает звукорассеивающие слои, под которыми можно укрыться, как под хорошим пологом. Но добра без худа не бывает. Абатуров опустил перископ в шахту, приказал боцману уходить на рабочую глубину, а вахтенному офицеру объявить «готовность – два, подводную, команде – чай пить».

Перед самым рассветом командир получил персональную радиограмму, которая сообщала, что из-за пожара на авианосце «Колумб» противолодочное учение «Золотая сеть» прерывается. Эта же радиограмма разрешала подводной лодке всплыть и встать на трехдневную якорную стоянку.

* * *

«Колумб» горел с кормы. Густой черный дым заволок парковый участок полетной палубы, окутал ядовитыми клубами «остров», так что надстройку пришлось задраить по противоатомному варианту. Комптон приказал развернуться против ветра, но ни один из четырех рулей авианосца не поворачивался. В румпельном помещении бушевал огонь. Все же «Колумб» раз вернулся, работая винтами враздрай. Дым свалился за борт и тяжело заклубился по воде, оставляя на бирюзовых волнах длинные пряди копоти.

Через несколько минут после катастрофы «Викинга» в рубку флагмана стали поступать доклады один тревожнее другого. Самым скверным было то, что вышел из строя механизм опускания огнезащитных штор, и потому пожар охватил сразу весь кормовой ангар. Горели самолеты, плотно начиненные электроникой, горел алюминий обходных мостиков, разбрасывая огненные брызги, чадно пылала авиационная резина… Как ни бушевали пожарные спринклеры, как ни извергались пеногоны, пламя проникло на трюмную палубу и подбиралось к цистернам авиатоплива. Единственное, что удалось сделать вовремя, – это затопить кормовые погреба самолетных боеприпасов.

Командир авиакрыла напомнил Комптону, что в воздухе находится эскадрилья «Викингов». Надо было что-то с ними решать – посадочная полоса не могла их принять. Комптон не успел сказать командиру авиакрыла и полслова, как его вниманием всецело завладел пост энергетики и живучести. Механик просил срочно убрать самолеты из среднего ангара, так как броневая перегородка, отделяющая его от горящей кормы, опасно накалилась.

И уж совсем не вовремя сунулся с докладом начальник полицейского участка, который успел произвести обыск в каюте старпома и установил, что коммандер Молдин был наркоманом, ибо держал в своем столе наполовину опустошенный блок героинизированной жевательной резинки. Комптон послал сыщика к дьяволу и нажал клавишу громкой связи с рубкой руководителя полетов:

– Посадка на корабль запрещена! Всем самолетам следовать на ближайший береговой аэродром.

Командир авиакрыла пытался втолковать Комптону, что трем самолетам не хватит горючего дотянуть до берега, но тот его не слышал. Он оцепенело вперил взгляд в развороченную корму, заваленную хлопьями черной от гари пены. Странная мысль пришла ему в голову. Тот «индейский» костер войны, который он зажег на носовом срезе полетной палубы, перекинулся вдруг на корму и пожирал теперь корабль, точно фараонова змея – собственный хвост…

…Пожар на «Колумбе» удалось потушить к исходу вторых суток. Комптону положили на стол список потерь: семь человек погибших, двадцать три тяжело обожженных, девятнадцать легкораненых… Прервав «противолодочную неделю», ударный авианосец направился в Неаполь, где его поджидал док.

19.

Об этом никто не знал – ни командующий флотом, ни американская радиоразведка, ни командир плавбазы, ни Абатуров. Об этом знали только Симбирцев, я да еще плавбазовский мичман. А знали мы то, что на сеансах связи подводная лодка номер «четыреста десять, выставив из воды антенну, ловит вместе с циркулярными приказами и тайную весть: буквы «добро» или «наш» – «да» или «нет». А может быть, это я сам превращался в одинокую антенну, маячившую посреди океанской пустыни в тщетной надежде ощутить в своих волноводах ток заветного сигнала. На всех подвсплытиях я торчал в радиорубке, первым заглядывал в бланки принятых распоряжений – не вкралась ли где-нибудь «случайная» буковка? Но ее все не было и не было… Оставалось утешиться законом логики – из неопределенности может вытекать все, что угодно: пятьдесят на пятьдесят. Не так уж мало.

Пришло «радио», сообщившее, что мы вне зоны поиска. Ушли. Оторвались. Честь флага спасена. Надо радоваться, но нет сил. Скорее бы всплытие. Ритуал всплытия, как всегда, начинается с команды:

– Товсь на быстрой!

Трюмный старшина охотно застывает у клапана цистерны быстрого погружения. Почует акустик опасность наверху – таранный киль надвигающегося судна, рокот вертолета-разведчика, да мало ли еще что, – и старшина сработает в мгновение ока: примет балласт, и лодка камнем уйдет в спасительную глубину.

– Акустик, прослушать горизонт!

Акустик давно уже прослушал и докладывает радостно:

– Горизонт чист!

Командир веселеет:

– Боцман, всплывай на перископную глубину! – И опрометью в боевую рубку – поскорее обозреть в перископ коварный морской горизонт. Все чисто, и субмарина, оглашая морские недра ревом воздуха в цистернах, осторожно высовывает из-под воды сначала рубку, потом нос, затем острохвостую спину… В отсеках заурчали клинкеты, – скорей, скорей открывать вентиляцию, впустить живительный воздух!

На центральный пост несет из камбуза жареной картошкой, затхлой вонью соляра из дизельного отсека, резиной из аккумуляторных ям.

Отдраили люк. Хрустнули в ушах перепонки. Легкие воссоединились с земной атмосферой!

Первый вдох. Чистоту воздуха ощущаешь не по запаху, не по свежести, а по тому, как светлеет голова, яснеет мысль при первых же вдохах морского озона.

Круглый зев рубочного люка забит звездами. Астролюк космического корабля, наверное, выглядит так же. Луна вплавлена в облако. Волны в белых капюшонах. Покачивает. Лунная дорожка то удлиняется, упираясь в борт, то укорачивается, превращаясь в огромное пятно золотистой ряби.

Мы набились в ограждение мостика плотно, как цветы в узкую вазу. Чуть ниже, на рулевой площадке, толпятся матросы с бирками на шее. Бирки с номерами отсеков придуманы для справедливости: чтобы каждый подводник отдышал свои пять минут, пока какой-нибудь шальной «Викинг» не спугнет субмарину.

Звездная улитка Вселенной раскручивала над нашими головами свои искристые спирали. На южном склоне ночного купола плыли бортовые огни самолетов. Погружаться мы не стали: то были американские транспортные самолеты, они шли в сторону Ливана. Там полыхала война настоящая…