Небольшой и очень красивый храм стоял теперь там, где сразу после этой страшной трагедии люди установили деревянный крест-божницу. У кромки лесной тропы Семхоза возвышались белокаменные стены с небольшим куполом – словно росток надежды, пробившийся на месте пролитой крови. Извил остановился перед крестом-божницей, который бережно сохранили перед новой церковью. Он ощутил, как сердце болезненно сжалось у него в груди: столько лет он избегал этого места, а теперь наконец нашел в себе смелость прийти.

Он снял шляпу и застыл в молчании. Вокруг стояла тишина; лишь ветер тихо шевелил верхушки сосен да где-то вдали постукивали колеса проходящей электрички. Извил медленно опустился на колени перед крестом, проведя ладонью по шероховатому дереву. Он болезненно ясно представил себе то осеннее утро: отец Александр шагал по этой тропе навстречу утренней литургии, наполненный светом веры. Вдруг раздался глухой удар – портфель упал на землю… Именно на этом месте пастырь рухнул, сраженный чужой ненавистью. Здесь пролилась его кровь, а потом и первые слезы паствы, поставившей этот крест.

В мыслях Извила вспыхнули фрагменты прошлого. Как они, сотрудники органов, еще задолго до убийства следили за каждым шагом священника, читали донесения агентов, искали повод обвинить его. Как в начальственных кабинетах звучали указания: «закрыть вопрос» с непокорным попом, обезвредить «врага». Тогда он, еще старший лейтенант КГБ Селиверстов, даже гордился, что именно ему доверили это дело. Разработки шли тщательно и хладнокровно. И вот результат – у подножия этого креста оборвалось дыхание, оборвалась жизнь светлого человека.

Извил коснулся лбом деревянного края креста; глаза его жгло от подступивших слез. Внутренним голосом он обратился к убитому священнику, как к живому: «Отец Александр… прости меня». Эти слова эхом отдались в его душе, но ответа не было – лишь гулкая тишина стояла под сенью деревьев. Он чувствовал горечь и стыд. Раскаяние наполняло сердце, но сам он все еще не мог простить себя. Ведь как попросить прощения у того, чью смерть сам приблизил? Как сметь надеяться на милосердие после всего, что натворил? Колени дрожали, и холод земли проникал сквозь ткань брюк, но он не вставал, продолжая стоять на коленях перед крестом.

Минуты шли. Наконец Извил заставил себя подняться. Бросив прощальный взгляд на скромный крест, он медленно пошел прочь от храма, обратно к железнодорожной станции. Ему предстояло совершить еще одно путешествие: дорога памяти и искупления вела его сегодня не только в Семхоз, но и дальше – в Новую Деревню, к могиле того, к чьей трагической гибели он был, хоть и косвенно, причастен.

Электричка мерно стучала колесами, везя его из Семхоза в Пушкино. Сорок минут пути – сорок минут, пока прошлое снова и снова оживало в сознании. Извил сидел у окна, глядя на проносящиеся мимо осенние пейзажи, и вспоминал. Вот он – молодой офицер, воспитанный в суровом духе органов. Его учили не рассуждать, а исполнять приказы. «Есть проблема – ее надо устранить. Есть вопрос – его надо закрыть», – звучал в памяти холодный голос куратора. Отец Александр тогда для них не был живым человеком – лишь кодовым «объектом», потенциальной угрозой, врагом. Они верили, что борются за страну, за идеологию, что выполняют свой долг.

Извил прикрыл глаза, чувствуя тяжесть непрошеных воспоминаний. За что они ненавидели этого священника? За книги, которые он писал? За толпы людей, которые тянулись к его слову? За веру, которая так светло жила в нем? Теперь, спустя годы, ненависть выцвела, а правда стала очевидной и горькой. То утреннее убийство не было победой. Напротив – оно стало страшной духовной капитуляцией. Со временем Извил понял: тогда, в сентябре 1990 года, организация, служению которой он посвятил свою жизнь, проиграла. Они просчитались. Им не удалось заставить его замолчать. Наоборот, после убийства голос отца Александра Меня зазвучал с новой силой. Его книги стали издаваться огромными тиражами, и уже не за границей, а на родине. Прихожане сохранили кассеты с записями его выступлений, проповедей и ответов на вопросы, которые теперь перерабатывались и тоже издавались. Видеозаписи его выступлений, сделанные на первые попавшие в СССР бытовые камеры, использовались для создания документальных фильмов. Его церковно-богословское и пастырское наследие было огромным и приводило ко Христу гигантское количество ищущих людей.

Электричка замедлила ход, приближаясь к станции Пушкино. Извил открыл глаза. Сердце тяжело стучало, но во взгляде появилась твердая решимость. Он знал, что должен сделать.

На церковном дворе храма Сретения Господня было безлюдно. День близился к полудню; прихожане уже разошлись, и мягкий свет ложился на голубой купол и старые липы вокруг.

Извил вошел в калитку церковного двора и приблизился к могиле отца Александра Меня, которая располагалась совсем рядом с храмом. У простого, высеченного из камня креста лежали цветы и теплилась лампадка. На табличке значилось: «Протоиерей Александр Мень, 1935–1990».

Он подошел и замер, вновь обнажив голову. Некоторое время Извил просто смотрел на могилу – в горле стоял ком. Тень от церкви укрывала крест; лишь узкие полосы солнца пробивались сквозь листву и дрожали золотыми бликами на мраморной плите. Он почувствовал, как внутри у него поднимается волна – и уже не стал сдерживать ее. Медленно опустившись на колени, Извил коснулся рукой холодного мрамора. Слезы, столько лет скрытые глубоко в душе, вдруг хлынули из глаз.

– Прости… – хрипло вырвалось у него. Он наклонился так низко, что лбом коснулся земли у подножия креста. – Прости меня, отче…

Он не мог простить себе, что, найдя мужество отказаться от преступления, он не нашел сил предупредить отца Александра о грозящей ему опасности. Его плечи подрагивали. Он плакал беззвучно, и сердце словно очищалось с каждой слезой. Все эти годы в нем жило раскаяние, но лишь теперь, у могилы пастыря, оно стало полным и настоящим. Извил долго стоял на коленях, склонив голову, и тихо молился – впервые по-настоящему молился – о прощении для души усопшего и для своей собственной.

Наконец он поднялся. Лицо его было мокрым от слез, но удивительно светлым и спокойным. Вокруг стояла тишина, и тихий голос Извила прозвучал особенно отчетливо. Он произнес слова Евангелия, что пришли на память в эту минуту: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Сказав это, он перекрестился и опустил голову. Вокруг не было ни звука; лишь легкий ветер прошелестел в кронах деревьев. И, казалось, сама тишина прошептала: «Ты услышан».