Наконец случилось то, что неминуемо должно было случиться. Ветер перемен прокатился по стране, сметая старое и отжившее. Слова «гласность», «перестройка», «новое мышление» звучали еще неуверенно, но воздух уже дрожал от предчувствия свободы.
В начале перестройки отец Александр говорил: «Это трагедия, что сейчас люди ждут от Церкви всего. А там – застойные явления похуже, чем в обществе». Атмосфера свободы, как ни парадоксально, развязала руки церковным консерваторам и черносотенцам. Они яростно клеймили экуменизм, как предательство православия. Несмотря ни на что, отец Александр Мень продолжал ясно и недвусмысленно высказываться о сути экуменических взглядов: «Христианин переживает разделение христиан как общий грех и нарушение воли Христа; верит, что в будущем этот грех преодолеется, но не на путях превозношения, гордыни, самодовольства и ненависти, а в духе братской любви, без которой призвание христиан не может быть осуществлено; ценит национальные облики церквей как конкретные индивидуальные воплощения человеческого духа и богочеловеческой тайны. Однако это не заслоняет вселенского характера Церкви».
Отец Александр был укоренен в православии, но не забывал: то, что объединяет его с другими конфессиями, безмерно больше того, что их разъединяет, и проповедовал терпимость: «Почему, любя свою Церковь, надо искать в чужой недостатки? К сожалению, сейчас эта позиция захватывает многих. Еще не успев ознакомиться с христианством, встретиться со Христом, уже получают инъекцию ненависти».
В новую эпоху на свет выходили те, кто десятилетиями был в подполье. Но вместе с честными голосами поднимались и другие – фанатики, ревнители, псевдопатриоты, церковные «охранители», националисты. Одним из таких явлений стало общество «Память». Формально оно выступало за «национальное достоинство», но фактически это была идеология антисемитизма и языческо-имперская риторика. Общество под видом просветительских публиковало агитационные брошюры, распространяло ложные слухи, призывало «вернуться к истокам». И все чаще в устах его приверженцев звучало имя Александра Меня как символа инородческой «заразы».
Теперь КГБ больше не выступал напрямую, а действовал руками своих клевретов. Борьба ушла под ковер, но не прекратилась.
Отец Александр говорил на встрече с прихожанами о тех изменениях, которые начинались в стране:
– Мы с вами живем при агонии системы. Она умирает, но может делать это долго, хоть сто лет; во всяком случае, на наш век хватит. Это как отрезали у дерева корни – и сидят ждут, когда же появятся плоды…
– Я рано получил прививку против культа Сталина. В школьные годы на тренировке в результате несчастного случая погиб мой одноклассник. Те, кто находился с ним в последние минуты, рассказывали, что, умирая, он говорил со Сталиным, который пришел взять его к себе. Нас, его товарищей, это озадачило: прежде мы не замечали в нем какой-то особой «идейности» (как тогда выражались). И в тот момент у меня впервые мелькнула догадка: «Ведь это религия!» В душе умирающего нечто высшее, священное приняло облик отца, которого мы привыкли благодарить за счастливое детство. С годами догадка превращалась в убеждение, подкреплялась множеством наблюдений и, в конце концов, помогла пониманию огромной исторической трагедии, ставшей фоном юности моего поколения.
– Один из секретов успеха сталинщины состоит в том, что, создав религиозный вакуум, она соединила в общее русло атавистические и духовные стремления людей. Сумела слить в сознании народа верховный идеал, «меру всех вещей», с мифологизированной фигурой «Вождя» и тем самым наделила его атрибутами божественности и безграничной власти. В наше время анатомия этого процесса становится все более ясной. И все отчетливее видны его роковые последствия.
– Демократия – это психология. Кстати, в понятие «интеллигентный человек» Чехов включал как раз умение чувствовать другого, понять точку зрения другого. Вот это и есть интеллигентность. Но этот цветок надо выращивать долго! Это высшее произведение душевной структуры, и когда оно будет развиваться, из него может вырасти полезное для общества. А перестроить структуру общества, сделать его демократичным, если народы или народ несет в себе тоталитарную психологию, – из этого ничего не выйдет.
– Главная наша беда – это размывание нравственных ценностей. Только духовное возрождение может перевести страну на другие рельсы. Внешние изменения ничего не дадут. Я хорошо отношусь к диссидентам. Но это не наш путь. Наш путь другой. Главная наша задача – измениться изнутри. Никакие внешние изменения ни к чему не приведут. Одни лишь социальные перемены помогут не больше, чем манипуляции крыловского квартета.
А за несколько дней до убийства о. Александр говорил о том, что его очень тревожило:
– Произошло соединение русского фашизма с русским клерикализмом и ностальгией церковной. Это, конечно, позор для нас, для верующих, потому что общество ожидало найти в нас какую-то поддержку, а поддержка получается для фашистов. Конечно, не все так ориентированы, но это немалый процент. Куда ни сунешься, с кем ни поговоришь, – этот монархист, этот антисемит, этот антиэкуменист и так далее…
– Мир стоит на распутье, дойдя до последней роковой черты. Мы должны знать, что, если не пойдем верной дорогой, наше столетие может стать последним в истории. Не волен ли Творец начать ее сызнова?..
– Надежды мои чисто мистические, потому что я все равно верю в победу светлых сил. Я убежден, что сила зла базируется на нашей трусости и тупости, но то, что на протяжении эры беззаконий всегда находились стойкие люди, праведники, мученики – утешает, это залог того, что дух непобедим и черные призраки все равно рассеются рано или поздно. Я убежден, что свобода должна вырастать из духовной глубины человека. Никакие внешние перемены не дадут ничего радикально нового, если люди не переживут свободу и уважение к чужим мнениям в собственном опыте. К сожалению, многие из тех, кто называл себя «демократами», по психологии своей были скорее диктаторами.
– Что бы ни бушевало в истории, какие бы черные силы ни буйствовали, все равно Свет и высшие Божественные силы победят… А что касается начал и концов, Христос сказал: нечего задумываться над этим. Это не в нашей власти. Жить надо сегодня.
Утро в Новой Деревне началось с колокольного звона. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкий туман, стелившийся над небольшой деревянной церковью. Храм Сретения Господня оживал с первыми лучами солнца – к литургии съезжались со всей Москвы, внутри и вокруг церкви собирались сотни людей.
Приход отца Александра стремительно рос. Люди тянулись к нему, потому что чувствовали – это не просто священник. Он говорил современным, понятным языком о важнейших для любого думающего человека вопросах. Лирики и физики, студенты и художники, актеры, домохозяйки, бывшие партийцы и тихие бабушки в платочках – все стояли рядом, вслушивались в его проповеди, пили чай в сторожке рядом с храмом, обсуждали Священное Писание, задавали вопросы. Прихожане объединялись в малые группы, смотрели подготовленные отцом Александром слайд-фильмы на евангельские сюжеты, он объяснял, но не читал лекции, – он вел диалог.
Как-то раз в Новую Деревню приехал экстрасенс из Средней Азии. Прихожане сидели за столом на даче одной прихожанки, и отец Александр с ними. Экстрасенс рассказывал об удивительной девочке, которая общается с умершими людьми: к ней обращаются родственники умерших, семья девочки разбогатела на этом. Прихожане с интересом слушали, а отец Александр по поводу рассказа заметил: «Ну что можно сказать – бедная девочка! Параллельные миры, я думаю, существуют. Вот мы с вами сидим в старом деревенском доме, ему, наверное, больше ста лет. Чего только здесь не происходило за это время, ссоры, измены, кто-то умирал в мучениях, это не исчезает, это все осталось здесь, но мы этого не видим и беззаботно пируем на этом месте, и это правильно, нам не полезно туда заглядывать».
С приходом новой политической реальности митрополит Ювеналий, долгие годы защищавший отца Александра от давления, наконец-то получил возможность сделать то, чего не мог прежде. Он подписал указ, официально назначив отца Александра Меня настоятелем храма Сретения Господня в Новой Деревне. Это было не просто формальное решение. Ранее настоятелями храма назначались священники, которые фактически были наблюдателями: они докладывали, доносили, фиксировали, следили. Мень жил и служил как бы «в тени» – всегда под прицелом. Теперь все изменилось.
– Теперь я наконец свободен во многих решениях, – сказал он тогда. – Как стрела, которая долгое время была на натянутой тетиве, а теперь – выпущена.
Он стал полным хозяином своей общины. Сам определял, по каким правилам приход будет жить и развиваться. Мог принимать гостей, расширять катехизацию, организовывать занятия с молодежью. Мог делать свое дело не оглядываясь.
В конце сентября 1987 года отец Александр приехал к митрополиту Ювеналию, чтобы ознакомить его с кратким историческим очерком по истории Русской Православной Церкви, который он написал к Тысячелетию Крещения Руси. Митрополит внимательно прочел очерк и посоветовал показать его заместителю председателя Совета по делам религий Генриху Михайлову, в кабинете которого неоднократно допрашивали отца Александра.
Генрих Михайлов встретил отца Александра как родного, едва не расцеловал, прочел очерк, одобрил, расспрашивал, как к нему относятся в «Журнале Московской Патриархии». Отец Александр ответил кратко: «Никак». Михайлов пообещал поговорить с митрополитом Питиримом, главным редактором журнала. Но отца Александра больше заботила судьба его огромного труда – Словаря по библиологии, работа над которым близилась к завершению. Оказалось, что Михайлов уже слышал о Словаре и согласился подумать о его издании. Странно было слышать от него рассказ о том, что готовятся изменения в законодательстве о культах, что необходимо законодательно закрепить катехизацию детей. Было чему удивляться! Ровно год назад в этом же кабинете отца Александра обвиняли и требовали публичного раскаяния, а теперь вдруг решили изменить законодательство! Вскоре в официальном издании РПЦ была опубликована статья отца Александра «К истории русской православной библеистики». В этом же году он впервые получил возможность выехать за границу и по частному приглашению посетил Польшу.
Зимой юбилейного 1988 года стало ясно, что государство примет участие в праздновании Тысячелетия Крещения Руси. Это стало своеобразным сигналом, что открылись широкие возможности для христианского благовестия. Отношение церковного начальства к отцу Александру изменилось: в этом же году он был награжден митрой и тем самым стал не только настоятелем своего храма, но и митрофорным протоиереем.
В десяти километрах от Новой Деревни, среди сосновых перелесков, располагался рабочий поселок Софрино. Там находилось одно из особых предприятий Московской Патриархии – завод церковной утвари и свечей, известный далеко за пределами области. Место, где выплавлялись не просто изделия из бронзы и воска, а утварь и убранство православных храмов.
Директор завода, Евгений Алексеевич Пархаев, был человеком с трудной судьбой. В годы застоя на него писали яростные, злобные, разрушающие жизнь доносы. Он уцелел чудом, отчасти по милости Божией, отчасти – благодаря вмешательству кого-то из тайных защитников внутри системы. Душа его с тех пор так и не отошла от боли.
С отцом Александром у них сложились добрососедские отношения. Они могли подолгу разговаривать о внутрицерковных делах, о людях и просто о жизни. Однажды Евгений Алексеевич позвонил отцу Александру и пригласил его на чашку чая. «Хочу посоветоваться…» – сказал он, и в голосе прозвучало напряжение.
Они сидели в его директорском кабинете, с деревянной мебелью и запахом воска в воздухе. Пархаев раскрыл папку и разложил перед собой ее содержимое.
– Эти люди, – сказал он, – доносили на меня. Вот документы. Вот их подписи. Один из них был моим другом. Я не сплю уже несколько ночей. Хожу и думаю: что с этими документами сделать? Может, придать их огласке, чтобы мои недоброжелатели пострадали? Хочу, чтобы поняли, каково это – быть под ударом. Я столько лет молчал, но теперь… теперь, когда правда в руках…
Отец Александр спокойно посмотрел ему в лицо.
– А ты сожги их.
Пархаев удивленно поднял глаза.
– Что?
– Сожги, – повторил он негромко и без напора. – И будешь спать спокойно.
А потом добавил, немного помолчав:
– Надо думать не об обидчике, а об Иисусе Христе. Как только мысль об обидчике прокралась в голову, гнать ее. Чаще смотреть на облака, на звезды, устанавливать в себе такую тишину, как там, в вышине. А на обстоятельства смотреть как бы издали и сверху, словно ты умер и просматриваешь свою жизнь из другого мира…
Пархаев медленно закрыл папку, молча встал, подошел к печке, открыл ее дверцу. Один за другим – вложил в огонь листы с именами, подписями, доказательствами. Пламя колыхнулось, задрожало, и все это – исчезло, как исчезают обиды, которые прощены. На следующее утро он проснулся с чувством радости, в хорошем настроении и впервые за много дней не думал о мести.
В Новой Деревне и в Семхозе все чаще стали появляться иностранцы. Больше никто не препятствовал этому. Бывали католики из Франции, студенты-протестанты из Германии, миссионеры из США и Латинской Америки. Очень радовало появление «Малых сестер Иисуса» – общины католических монахинь, вдохновленной духовностью Шарля де Фуко.
Особое место среди них заняла сестра Клер – обаятельная, улыбчивая, с прекрасным русским языком, хотя и с французским акцентом. Она жила среди людей: помогала в доме, ухаживала за пожилыми, молилась вместе со всеми. Ее простота и теплота стали для многих символом открытого христианства – не догматического, а живого. Отец Александр принимал ее и других сестер с глубоким уважением. Он считал, что такая модель поведения – лучшее свидетельство о Христе. А между делом шутил:
– Вот они – настоящие миссионеры. Без слов, но с огнем.
Отец Александр размышлял о расколе единой Церкви, зафиксированном в 1054 году: «Представьте, что умирает отец, вырастивший многих замечательных детей, которые разъехались по всей земле. И предчувствуя близкую смерть, он посылает за ними, чтобы проститься. Дети, любящие отца, откликаются на зов и собираются у смертного одра горячо любимого родителя. И тот говорит: “Уходя, я хочу попросить вас об одной-единственной вещи. Я дал вам жизнь, вырастил, вы добились успеха. И сейчас я прошу вас: будьте вместе. Никогда не восставайте друг на друга, никогда не разъединяйтесь друг с другом, но продолжайте быть единой, любящей семьей, где бы вы ни находились”. Дети пообещали выполнить волю отца. А через несколько лет случилось так, что брат восстал на брата. Причины были разные: власть, имущество, деньги, спорные территории, неважно… Последняя заповедь отца была нарушена, но они делали вид, что ее не существовало. “Да будут все едино, как Ты, Отче, во мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино”, – молился Иисус Христос Небесному Отцу незадолго до ареста. Но христиане забыли об этой заповеди, как забыли те сыновья, давшие обещание над умирающим отцом, разделились и стали враждовать друг с другом. Вот что произошло в Церкви. Вот что ослабляет и подрывает ее силы все это время».
Изменения жизни коснулись и форм служения, проповеди – само время предоставляло отцу Александру новый опыт и новые возможности.
Телевизионная передача называлась «Вечные вопросы». Она шла поздно вечером, и люди, привыкшие к сухим репортажам и казенным формулировкам, вдруг увидели на экране священника в рясе, с бородой и посмотрели ему в светлые спокойные глаза, в которых был виден и внутренний огонь, и готовность протянуть руку. Это было первое выступление православного священника на советском телевидении.
Он говорил о жизни, добре и зле, о высшем смысле и о том, как быть человеком в мире, который рушится. Говорил на всегда волнующие темы – о том, что такое счастье; почему мы живем в спешке и суете, почему так трудно прощать. Это выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы.
В тот вечер телефоны студии не умолкали. А через некоторое время к нему в храм стали приходить десятки новых лиц. Они видели его по телевизору. И захотели услышать – живого.
Но с популярностью на отца Александра упали и новые тени. «Негоже священнику на телевидении появляться!» – роптали в среде «охранительного» духовенства. «Поп-звезда», – иронизировали завистники в рясах. Некоторые епархиальные бюрократы жаловались в патриархию: мол, батюшка слишком высовывается, слишком либерален, слишком много вокруг него шума.
Надо заметить, что Извил внимательно наблюдал за всем происходящим. Он, конечно, смотрел эту передачу и добавил в свое досье: «Объект продолжает развивать публичную активность. Контроль невозможен. Влияние – колоссальное. Прямая атака – исключена. Оставить под наблюдением. Ожидать ошибки». В общем-то, тут не было ничего нового, и ярость Извила только нарастала.
Отец Александр не ошибался. Он по-прежнему делал свое дело.
Он произносил проповеди – и церковные люди слушали. Он выступал перед светской аудиторией – и люди тоже слушали.
Теперь он наконец-то работал открыто. Отец Александр не был политиком, но смотрел гораздо дальше политиков и видел то, что им было недоступно. Он очень точно оценивал социальную ситуацию. Его анализ был кратким, исчерпывающим и безошибочным. Все его предсказания сбывались. Христианский взгляд на мир позволял ему рассматривать земную жизнь как мистерию, как грандиозную битву добра и зла. Он, как никто, осознавал глубокое извращение человеческой природы, вытекающее из попрания духовного начала. По своим убеждениям отец Александр, безусловно, был демократом, однако он не мыслил себе демократии без опоры на духовно-нравственный идеал. Именно поэтому он чрезвычайно высоко оценивал деятельность Андрея Дмитриевича Сахарова. Однажды он сказал: «Для меня Сахаров – знамение надежды. Наш мир и страна спасутся, потому что праведники есть. Они и спасают нашу страну и всю нашу Землю от гибели».
Несмотря на грозные знаки апокалипсиса, отец Александр был полон надежды. Он любил повторять слова Альберта Швейцера: «Мое знание пессимистично, моя вера оптимистична». Отец Александр разделял этот оптимизм. «Я все равно верю в победу светлых сил», – убежденно повторял он.
Поездки в Москву становились для отца Александра практически еженедельными. После ранней литургии он крестил, венчал или отпевал. Потом встречался с прихожанами, но чья-нибудь машина уже ждала его у ворот храма для поездки в Москву. Его ждали в другом мире – за пределами храмовой новодеревенской атмосферы.
Мир этот был светский, шумный, искренне растерянный. Советский Союз начинал с треском разваливаться, в коммунистическую идеологию практически уже никто не верил. И люди искали опоры. Этот мир включал в себя читальные залы, университетские аудитории, дома культуры и ведомственные лекционные залы на предприятиях.
Первым событием, которое положило начало новой эре, стала лекция во Всесоюзной библиотеке иностранной литературы. Зал был полон. Люди стояли в проходах, сидели на ступенях, кто-то слушал через открытые двери. Отец Александр вышел к трибуне без бумаг, без сложных речей. Он говорил просто, но в тоже время чувствовалась его высокая эрудиция и академические знания. Он говорил о главном: «Вера – это не наследие, это выбор. Не страх перед Богом, а любовь к Нему. Не набор запретов, а открытие, которое каждый делает в себе».
В зале поднялась рука.
– Скажите, а зачем верить, если все равно все умрут?
Он на мгновение замолчал. Ответить надо было безошибочно точно.
– Потому что, если вы верите – вы живете до конца. А если не верите, то умираете задолго до смерти.
– В чем, по-вашему, основная трагедия сегодняшней Русской Православной Церкви?
– В сегодняшнем положении в трагическое столкновение приходят два факта. Живой подспудный интерес к духовной проблематике у людей, обилие духовных запросов, поиски истины и большой творческий потенциал России, – но все это не получает должной пищи от нас, церковников. Виной тому сложившийся тип церковности, который отличается обрядоверием, обскурантизмом, конформизмом, неспособностью ответить на запросы народа, самодовольством замкнутой касты, которая с презрением смотрит на все «мирское», уверенностью, что «раньше было лучше», отсюда ориентир на архаические формы набожности, но самое ужасное – отрывом от Евангелия и Писания вообще. Это трагическое противоречие приводит к духовному упадку тех, кто приходит в Церковь, то есть к обращению людей к суррогатам веры – оккультизму, йоге, парапсихологии и пр. Все это отягчается псевдоаскетической идеологией ленивых умом людей, которые, потрясая «Добротолюбием», живут куда более «широко», чем иной безрелигиозный интеллигент. А поиск неофитами подлинных носителей христианского духа ведет к поиску и почитанию «старцев». От них ждут просто успокоения и снятия с себя ответственности. В результате попадают под влияние лиц, которые страдают вышеуказанными недугами нашей церковности. Итог – православный нигилизм (бросают работу, стилизуются под «монахов», отрицают культуру и творчество, тем самым отталкивая душевно здоровых людей или калеча незрелых). На торжествах по поводу юбилея Тысячелетия Крещения Руси я слышал только возвышенные речи о том, какая святая и прекрасная наша Церковь, и ни одной нотки покаяния. А без покаяния невозможно обновление жизни.
Аудитория, затаив дыхание, слушала эти смелые, свободные речи, которых никак не ожидали от церковного лица, священника, находящегося «в системе». Его прямота и искренность подкупали сразу и навсегда.
На некоторых встречах звучали провокационные вопросы:
– Как сделать так, чтобы в Православной Церкви было меньше евреев?
Отец Александр, сохраняя спокойствие, отвечал:
– Ну, во-первых, придется убрать из храма иконы апостолов, ведь они были евреями. А потом – и Самого Христа.
Были и противоположные вопросы:
– Как еврей может быть христианином? Это совершенно несовместимо, это предательство по отношению к своей вере!
Отец Александр отвечал терпеливо и уверенно.
– Однажды я спросил одного еврея, который с недавних пор стал считать себя религиозным, относится ли он к иудаизму как к истинной религии. Спросил я, возможно, несколько грубовато, но не без умысла. Он ответил, что считает иудаизм истиной для евреев. На что я возразил ему, что истина может быть только для всех или ни для кого. Или это истина, или это ложь. Если дважды два для китайца – это четыре, то это истина и для индуса. Следовательно, не может быть специальной еврейской религии, хотя могут быть национальные религиозные обычаи. Иудейская религия задумана Богом как мировая религия, и она не может оставаться в рамках Израиля. То, что было сложено в рамках нашего народа, должно быть и было вынесено для всего мира. Несмотря на взаимные конфликты, взаимные обвинения, взаимную борьбу, мысль о родстве и близости двух вер все более очевидна. Если евреи придут к христианству, они от этого не перестанут быть евреями, а только прочнее свяжутся со своей традицией. Но это уже будет не традиция в архаическом смысле, не в замкнуто-национальном, а в широком, всемирном, могучем, как самая основа Церкви.
Такие ответы вызывали бурю эмоций: одни восхищались его мужеством, другие – обвиняли в ереси.
Отец Александр много говорил о необходимости изменений в церковной практике, а потом добавлял: «Мы не в состоянии менять ничего в Церкви сами. Пусть будет какая есть. Поэтому будем меняться сами». И еще он утверждал, что не существует ничего отдельного от веры, ничего «светского», что для того, кто вверяет себя Богу, все окружающее, все события становятся неслучайными, они все происходят как бы «в поле Бога». «Все, что мы делаем, – говорил он, – можно отнести к одной из трех рубрик: молитва, работа и отдых». Глядя на усталость некоторых прихожан после литургии, он после службы, отпевания, венчания, общения с десятком людей улыбался: «А я бодр. Знаете, в чем секрет? Это – режим!»
В его строгом расписании публичные встречи в Москве быстро заняли огромное место, стали регулярными. МИФИ, МГУ, Дом ученых, Институт философии, даже Политех. Там, где вчера звучали отчеты об ударных пятилетках, теперь спрашивали:
– Как вы объясняете страдание, если Бог есть любовь?
– Я не объясняю. Я сострадаю и молюсь, потому что Бог – не психотерапия. Он есть любовь, а любовь страдает, когда рядом боль.
– Что делать, если ушла вера?
– Это значит, она была. А значит, вернется. Вера не исчезает, она дремлет. Позовите ее – и она отзовется, как дитя на голос матери.
– В чем смысл вечности? Удавалось ли вам подойти к этой истине?
– Истинная вечность – это победа над временем, над жестоким, необратимым, страшным временем, рабами которого мы являемся. В те редкие минуты, когда человек возносится на какую-то высоту – в молитве, в созерцании природы, в любви и в творчестве! – он побеждает время. И в этот момент он уже в некоторой степени причастен вечности.
– Угрожает ли техническая цивилизация христианству?
– Она угрожает не христианству, а людям вообще. Евангелие же, как и во все века, остается вечным призывом Христа к нам. Церковь основана не людьми. Тот, Кто ее основал, предсказывал наступление трудных дней борьбы. Но Он – Победитель мира сего, и в этом для нас залог надежды. Камень, на котором стоит Церковь, не может быть сдвинут. То, что Христос поставил перед миром как задачу, не в состоянии осуществить какая-либо одна или несколько цивилизаций. Они проходят чередой, лишь частично реализуя евангельский идеал, поэтому я думаю, что история Церкви только начинается. Мы еще дети, несмотря на века, прошедшие со дня Пятидесятницы. Впрочем, что такое для Бога и истории эти 2000 лет?
– Как точно понимать слова: «А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф 5:39).
– Расскажу вам притчу: один монах шел через реку и встретил пьяного, который ударил его по щеке. Монах подумал: «В Евангелии сказано: подставь вторую». Подставил – тот его еще раз ударил. Тогда монах и говорит: «А дальше ничего в Писании не сказано», – взял и бросил пьяного в воду. Монах выполнил заповедь. Но это был механический подход к ней. Не забудьте, что в древности месть была законом, причем часто законом священным. Вспомните, чем мучился Гамлет? Он мучился тем, что ему надо отомстить, но он не знает, как это сделать и когда. Он обязан отомстить. Но поскольку Шекспир, в общем, ставит своих героев вне христианской этики – они у него естественные язычники, поэтому и возникает такая мучительная дилемма. Ведь для язычника отомстить означало удовлетворить дух покойника, который должен восторжествовать над своим врагом, и в «Гамлете» отец является с того света и велит отомстить за него, иначе он не успокоится. Таково язычество.
– А как же закон «око за око, зуб за зуб», это же в Библии написано!
– Да закон «око за око, зуб за зуб» был тоже Законом Божиим. Слова эти взяты не просто из народной поговорки, а из Священного Писания. В чем их смысл? Они утверждали справедливость, которая далеко не всегда существовала в судопроизводстве. Наверно, вы все читали «Отверженных»? Помните, как Жан Вальжан стащил булку и его загнали на галеры? И, если не ошибаюсь, это происходит в XIX-м или в конце XVIII века. Было ли это исполнением закона «око за око, зуб за зуб»? Соответствовал ли проступок наказанию? Нет. Призыв «око за око, зуб за зуб» – образное выражение, которое означает: наказание должно соответствовать преступлению. То есть этот закон и правовой, и моральный, и он не позволяет выходить за пределы того, что совершилось. И когда это наконец было введено в законодательство и стало законом общества и судопроизводства, тогда был сделан первый шаг. Но Христос говорит нам не о законах юридических, а о законах внутренних. Мы должны превзойти уровень справедливости и быть способными прощать. Это, конечно, очень трудно, но это возможно, и мы знаем, как это бывало в нашей жизни.
– Христианство проповедует кротость. Разве это не синоним слабости?
– Кротость – это не слабость, а сила. Как раз в озверении, в жестокости проявляется слабость людей. И мы всегда знали, что такие люди, как Муссолини, Гитлер, Сталин, были слабыми людьми. Они обладали силой воли для того, чтобы насаждать свое насилие, но на самом деле внутри они были людьми глубоко несостоятельными, и вся их деятельность была попыткой скомпенсировать свою недостаточность. Таких людей рождает комплекс неполноценности.
– Чем религия отличается от язычества? Ведь и то и другое – просто место, где можно спрятаться от всевозможных бед.
– Отчасти это так, но это заблуждение. То, что люди выдают за православие или другую христианскую религию, является зачастую язычеством, которое есть своего рода опиум. Оно работает как вид духовной анестезии, является типом приспособления человека к окружающей среде… И множество людей, которым холодно на этом свете, стремятся в это тепло и представляют себе христианство в виде ну если не бани какой-то, то, по крайней мере, какого-то теплого места, в виде лежанки, где можно согреться. Это все не так! Даже если бы я был мусульманином и пришел к вам, изучив ваши христианские книги, я бы сказал: «Господа, это не так! Ваша религия в этом совершенно не заключается. Бог ваш – огнь поядающий, а не печка теплая. И Он зовет вас в место, где дуют все холодные ветра…»
Отец Александр теперь иногда выступал и в школах и никогда не путал школу и церковь.
В школах он действительно читал лекции, а не проповеди – он понимал, где находится, и не хотел, в частности, поставить в неловкое положение директора школы, поскольку подлинной свободы совести еще не было. Один из педагогов, который слышал выступление отца Александра, говорил: «Обратите внимание не только на то, что он говорит, но какое обилие методических приемов используется!» Это была феерия педагогического мастерства! Безусловно, отец Александр был от природы учителем в высшем смысле этого слова.
Было и еще одно важное место, где батюшку всегда ждали. Там не существовало зала и слушателей, а только больничные палаты и детское дыхание, порой прерывистое, порой уже почти беззвучное. То была детская клиническая больница, расположенная в самом конце Ленинского проспекта в Москве, где лежали дети с тяжелейшими заболеваниями. Отец Александр взялся опекать их. Его знали практически все врачи. Его ждали матери. Его чувствовали дети. К детям вход для посторонних был запрещен, и вначале врачи надевали на отца Александра белый халат и говорили своему начальству, что приезжал профессор медицины. Потом добились для него возможности получить постоянный пропуск.
Он входил в палаты; склоняясь, говорил с каждым. Брал за руку, молился. Он просто – был рядом там, где умирали дети.
Он держал за руку девочку с лейкемией, которая спросила:
– А меня Иисус тоже ждет?
Он улыбнулся:
– Иисус первым тебя обнимет.
Слепой мальчик, у которого ушел отец, а мать месяцами молчала, горестно спросил:
– Зачем я родился?
Он ответил:
– Чтобы мы с тобой встретились и чтобы ты знал, как ты нужен. Ты свет, который светит не глазами, а сердцем.
Один из докторов вспоминал потом, что отец Александр не был жалостливым, он никогда не лил слез, он просто нес с собой свет. «И мы, циничные, уставшие врачи, сами начинали молиться, хотя не умели».
Осенью 1989 года отец Александр Мень собрал добровольцев в новодеревенском приходе, чтобы помочь детям, проходившим длительное лечение в Российской детской клинической больнице. Так появилась группа милосердия из пяти или шести человек. Старшей отец Александр попросил стать свою прихожанку, которой очень доверял. Он называл своих волонтеров «больничными ангелами».
Сначала они приехали на беседу к главному врачу. Встретили их довольно доброжелательно, хотя было непонятно, как все пойдет дальше, потому что подобных прецедентов не было. В группе милосердия составили график и начали ходить в больницу по два человека в день. Дети отнеслись к подобным визитам с большим интересом. Прихожане дарили им подарки: игрушки из дома, которые собирали в приходе. Не зная, с чего начать, они готовы были выполнять любую работу: мыть полы, стирать детские вещи. Но оказалось, что особой нужды в этом нет, – все это делали мамы, лежавшие в больнице вместе с детьми. Зато постоянно требовались мужские руки. Молодые люди из новодеревенского прихода чинили замки и тумбочки, заделывали щели в окнах, возили детей в театры, а заболевших мам – во взрослые больницы.
Но главной заботой волонтеров было отвлечь маленьких пациентов от грустных мыслей: поиграть с ними, почитать, чтобы ребята хоть ненадолго забыли о том, где они и почему. Дети стали чаще улыбаться, они радовались новым играм, новым книгам, новым занятиям. Каждый день они с нетерпением ждали прихода своих друзей. Прихожане ввели занятия арт-терапией, музыкой, рисованием, организовали настольный теннис, стали вывозить детей на экскурсии по Москве, водили их в кино, на прогулки в Новодевичий монастырь.
В больнице лежали дети со всей страны, включая бывшие республики, с самыми страшными, подчас смертельными диагнозами, смертность была высокой. Похороны детей группа милосердия сразу взяла на себя. Несколько раз отец Александр отпевал в храме Новой Деревни умерших в больнице детей. Это была печальная часть служения. Однажды одна из прихожанок, участница группы милосердия, пришла к отцу Александру и сказала ему: «Так жить невозможно, ведь дети умирают каждый день!» А он ответил: «Значит, так: мы будем или Достоевского читать, или помогать людям».
Вскоре после того, как прихожане начали помогать в больнице, отец Александр назначил крещение для детей, родители которых попросили об этом. Практически ни одного крещеного ребенка не было. Мама одного кавказского мальчика попросила тоже его крестить. Отец Александр удивился: «Вы же мусульмане?» Она ответила: «Да, мы мусульмане, но здесь такое горе, и всем так тяжело, что мы хотим быть как все». Тот вечер был очень торжественным, детей нарядили, волонтеры из группы милосердия держали их на руках, и после крещения отец Александр произнес: «Ты живешь и любишь Бога, когда ты любишь кого-то или даже что-то». На столе стоял красный цветок, и батюшка показал на него: «Вот видите, какой прекрасный цветок! И даже если ты любишь просто цветок, то это значит, что ты живешь». Это было необыкновенное событие. Впоследствии дети, уже ставшие взрослыми, вспоминали это крещение как очень важный момент своей жизни.
Пространство свободы постоянно расширялось, но экономическое положение ухудшалось. В магазинах выстраивались огромные очереди за самым необходимым. На работе выдавали талоны на сахар. Сильнее всего страдали старики и дети. Отец Александр начал организовывать специальные группы милосердия, чтобы помочь им. Он писал в Канаду своей бывшей прихожанке Раисе Колесниковой: «Уровень жизни катастрофически падает. Прямо не знаешь, за что взяться. Всюду – беда. Организовали вторую группу милосердия, на сей раз уже в Пушкино. Скоро начинаем занятия с детьми в воскресной школе. Страшновато. Опыта нет. Учебников нет. Но в приходской библиотеке кое-что собрали. Если кто сможет, мы за все, присланное на церковь, будем благодарны. Много Евангелий идет для заключенных. Теперь им разрешается получать. Из тюрем мне пишут, что у них начались молитвенные собрания и общения. Все это уголовники. Пишут мне большие письма, порой очень волнующие. Словом, настало время работы в полную силу. А время ограничено. Ваша помощь и помощь верующих, которых Вы “пробудите”, окажется неоценимой. Я воспринимаю это время как Суд Божий. Теперь мы все узнаем, кто на что способен. Думаю, что сделать что-то можно лишь с помощью свыше. Обычных сил недостаточно…»
Страна стремительно менялась. То, что еще пять лет назад было бы немыслимым, теперь стало обыденностью. На витринах появились книги, которых раньше не было. На экранах телевидения – лица, которых прежде туда не допускали. Вышли фильмы и книги, с новой силой разоблачающие культ личности Сталина. Открывались архивы КГБ. Одним из инициаторов этого дела стал отец Глеб Якунин, старый институтский друг отца Александра, который отсидел срок в лагере и, вернувшись, пошел в политику. Стали появляться зачатки будущих политических партий.
Но вместе с ощущением свободы все больше и больше стала появляться тревога. Турбулентность в экономике ударила по производственным предприятиям. С рабочими местами у людей возникли серьезные проблемы. Многие вынуждены были идти торговать на вещевые рынки. Преступность стала распространяться по стране как раковая опухоль. Впервые прозвучало слово «рэкет». Инфляция ударила по сбережениям граждан. Люди стали терять уверенность в завтрашнем дне. Большинство не хотело назад, но и перемены порой пугали своей непредсказуемостью. Опереться было не на что.
Как-то раз митрополит Ювеналий пригласил отца Александра на обед к себе в резиденцию в Новодевичий монастырь. После неспешной трапезы, которая прошла за обсуждением приходских и епархиальных дел, перейдя к чаепитию, владыка спросил у отца Александра: «Почему бы вам не баллотироваться в Верховный совет, ведь вы популярны и вас безусловно изберут? Да и Церкви нужны свои представители в парламенте». Тогда еще не было запрета на участие представителей различных конфессий в политической жизни страны. Отец Александр, после короткой паузы, ответил: «Владыко, нам некогда этим заниматься. Наша главная задача – проповедь Евангелия!» Такие вопросы ему задавали и другие. Он отвечал: «Меня политика не интересует». И приводил слова Луиджи Джуссани[9], который на подобный вопрос ответил: «Я священник. Лучше я буду воспитывать хороших политиков, чем сам пойду в политику». Но его отказ совершенно не означал, что его деятельность, книги, пастырское служение не влияли на общественное сознание. Он был безусловным лидером общественного мнения. Власть боится таких людей.
Недоброжелатели внимательно, и с заведомо негативным настроем, присматривались к деятельности отца Александра, искали повод, чтобы обвинить его, вырывали из контекста фразы в его интервью, собирали «досье нового типа»: не компромат в светском понимании слова, а «богословские заключения» о неправославном духе его служения. В консервативных кругах Церкви росло напряжение. Его популярность беспокоила. Кто-то завидовал, кто-то боялся, кто-то просто не понимал. Антисемитизм только подогревал это напряжение. Но главной претензией, главной причиной ненависти всегда было одно и то же: он был слишком открыт и свободен.
Самым ярким свидетельством этой открытости стал необычный шаг – публичный диалог с мусульманским муфтием из Казани, организованный в одном из московских Домов культуры. Эта встреча была не протокольной, а настоящей беседой о вере, о Боге, о милосердии, об истории – без скованности, без страха, без надменности. Муфтий был человеком уважаемым, образованным, с живым интересом к диалогу. Отец Александр встретил его очень тепло. Они оба говорили не столько о том, что их разделяло, а о точках соприкосновения.
Отец Александр высказал тогда глубокую и горькую истину, с которой невозможно было не согласиться:
– Мы, люди XX столетия, – сказал он, – перед глазами которых прошло столько ужасающих картин человеческой жестокости и несправедливости – жесточайшие войны, угнетение и эксплуатация разных народов, – не можем не задавать себе вопроса: каковы причины этих ужасных фактов? Ведь, несмотря на значительный рост населения нашей планеты, специально изучавшие этот вопрос ученые с очевидностью доказали, что в настоящий момент ресурсы Земли могут с избытком прокормить и обеспечить человечество. Следовательно, на пути к достижению свободы, справедливости и мира на Земле стоят исторически сложившаяся несправедливость социального устройства и заблуждения человека. Среди разных заблуждений на одно из первых мест в последнее время выдвинулась расистская идеология, принятая на вооружение нацистами, фашистами и другими темными силами, появившимися на мировой арене в нашем столетии. Благодаря им расистские «теории» превратились в каннибальскую практику, принесшую миру неисчислимые страдания, погубившую миллионы невинных жизней, посеявшую страх и недоверие между народами на многие годы. Церковь не остается и не может оставаться равнодушной перед лицом этого позорного явления. Ее учение не оставляет места расизму, и во все времена она поднимала голос в защиту единства человеческого рода и равенства всех людей перед Богом. Пытаясь избежать столкновения с христианством, расисты намеревались представить расовую проблему как проблему исключительно научную, относящуюся к иной, нежели религия, сфере, а учение о неравенстве рас объявили последним словом науки. Однако и наука выступила против расизма, убедительно показав, что его принципы и методы ничего общего с истинной наукой не имеют. Таким образом, расизм предстал перед всем миром как человеконенавистническая идеология, как самое зловещее, демоническое проявление падшей души – идеология, враждебная как христианству, так и науке.
Зал был в восторге, в едином порыве люди встали с мест и аплодировали стоя.
Но уже на следующий день в церковных кругах начали шептать: «Это что? Новый синкретизм? Может ли православный батюшка беседовать с мусульманином как с равным?» Возмутились и некоторые религиозные активисты из мусульманской среды: «Муфтий не должен был выступать рядом с человеком, который проповедует христианство». В обоих лагерях – православном и мусульманском – нашлись те, кто увидел в этом не диалог, а предательство. Мень об этом знал, но продолжал делать свое дело.
«Если мы не будем говорить, – утверждал он, – скоро начнут стрелять». Если бы он знал, как окажется прав в недалеком будущем!
В то интересное время подобные встречи и дискуссии часто камуфлировали под официальные мероприятия. Однажды в зале Института стали и сплавов было организовано мероприятие, в пригласительном билете на которое значилось следующее: «Дорогой друг! Октябрьский райком ВЛКСМ приглашает тебя на вечер отдыха молодежи, посвященный Тысячелетию Крещения Руси. Перед тобой выступят специалисты в области религии и атеизма, священнослужитель, фокусник-иллюзионист, писатель-сатирик и вокально-инструментальный ансамбль». Было опасение, что отца Александра публично заклюют, и никаких шансов на успех у него нет. Но после того, как отец Александр и его оппоненты выступили с краткими речами, из зала пошли записки, адресованные практически только Меню. Люди спрашивали про веру и науку, религию и гуманизм, роль Церкви в истории. Это были темы, на которые отец Александр много писал, разбирая доводы атеистов. Докладчики-марксисты не были готовы вести дискуссии на таком уровне, и материалистическое мировоззрение потерпело сокрушительное поражение. Когда же кто-то из оппонентов попробовал перейти от содержательных аргументов к политическим, зал начал хлопать и не дал ему говорить. Победа отца Александра была всем очевидна.
Тем временем в Семхозе и Новой Деревне по-прежнему кипела жизнь. Сюда приезжали люди не только со всего Советского Союза, но и из Франции, Англии, США, Чехословакии. Иногда разговоры в сторожке возле храма или в доме отца Александра напоминали международные конференции.
Здесь бывали и католики, и протестанты, и неверующие, и ищущие.
Некоторые из его ближайших учеников говорили, что каждый его день был наполнен до краев. Служба, требы, больница, лекция, письма, визит, исповедь, снова дорога…
Однажды вечером, после выступления отца Александра в Политехническом институте, кто-то из студентов спросил:
– Скажите, а зачем вы все это делаете? Вас ведь травят. И справа, и слева. Вы бы могли просто служить, писать книги, не выходить за границы…
Отец Александр ответил:
– Ведь если не говорить – настанет полная тьма. Мы с вами живем в эпоху критическую. Это эпоха апокалипсиса. Эпоха конца одного мира и начала нового. Иисус Христос запретил человеку гадать о том, когда мир кончится. Мы должны знать, что это происходит всегда, перманентно, и быть готовыми к тому, что Он среди нас и сегодня. Но в то же время мы должны предполагать, что по воле Его впереди может оказаться и огромная история. В конце концов, сколько было апокалиптических эсхатологических сект, движений, писаний, книг, трагических судеб – миллионы, а прав-то оказался блаженный Августин, который увидел впереди огромную историю. И поэтому он вдохновил людей на созидание, на священный, духовный, нравственный и одновременно материальный труд. И средневековое общество, которое возникло на развалинах Римской империи, пыталось ориентироваться на идею града Божьего. Пусть оно не могло создать идеального града Божьего, но ориентир был верный, и верно было то, что человек должен трудиться, созидать и идти вперед. Что самое опасное для него – опустить руки и думать: все равно скоро конец, не будем ничего делать.
Христианство – величайшая творческая сила истории. Когда древний мир пришел к своему концу, агонизировал, оно продлило его существование, оно вдохнуло в него новую жизнь, древний мир смог перекинуть мост в Европу, будущую Францию, Германию, будущую Британию, будущую Русь, в будущее множество других христианских цивилизаций. Значит, верить – это действовать, а действовать – это значит служить Богу».
С наступлением новой политической реальности появилась возможность издавать книги. В 1990 году 150-тысячным тиражом вышла книга «Святые Древней Руси» Георгия Федотова. Отец Александр написал к ней предисловие. Вслед за нею пошли другие – так пробивался железный занавес, возведенный атеистической системой.
У отца Александра сложились добрые отношения с Юлианом Семеновым и Чингизом Айтматовым. Айтматов пригласил его в июне 1989 года в Германию. Была сформирована представительная делегация, в состав которой входили писатели и общественные деятели, а также два священнослужителя – отец Александр и митрополит Питирим (Нечаев). Делегация приехала в Бонн, тогдашнюю столицу Западной Германии, предваряя приезд Михаила Горбачева. Визит Горбачева оказался весьма значимым – осенью того же года пала Берлинская стена, и начался процесс объединения Германии.
На конференции к отцу Александру подошел Чингиз Айтматов и сказал: «Вот как хорошо, что вы оказались здесь единственным человеком, который говорил о Христе». Тогда же по предложению друзей он нелегально, без визы, на машине поехал в Брюссель, где познакомился с Ириной Посновой и ее сотрудниками, которые на протяжении многих лет издавали его книги. В июне 1990 года состоялась вторая поездка в Германию – отца Александра пригласили принять участие в российско-германском Вайнгартенском международном симпозиуме «Индивидуальное и массовое сознание».
Ученики отца Александра начали вести дневники, фиксировать беседы, сохранять магнитофонные записи. Они уже чувствовали: это не просто пастырь, не просто человек – это голос времени, его нужно сохранить.
Вместе с этим ощущением росла тревога. Слишком много было сказано. Слишком ясно. Слишком громко. В тех, кто привык действовать в темноте, просыпалось раздражение. Они пока не могли ударить прямо, но готовились. Ощущение, что за спиной батюшки опасность, было у многих близких ему людей, но это, конечно, не могло остановить его.