Полковник Селиверстов сидел в своем новом просторном кабинете заместителя начальника Пятого управления по борьбе с идеологическими диверсиями КГБ СССР[8]. Извил держал в руках книжку «Сын Человеческий» в мягком переплете, обложку которой кто-то старательно обернул белой бумагой. На титульном листе мелким шрифтом было написано: Брюссель. Издательство «Жизнь с Богом». Стояло и имя автора – Андрей Боголюбов.
– Красиво. Гладко. И очень опасно, – произнес Извил вслух.
В этой книге, как и в других, он чувствовал нечто пугающее для их системы – внутреннюю свободу, не антисоветскую агитацию, а именно – свободу. Извил из профессионального принципа начал читать эту книгу и был удивлен, как автор описывал жизнь Древнего Израиля первого века нашей эры. Было полное ощущение, что автор жил в те самые времена и сам ходил по дороге от Назарета до Иерусалима, хотя уж кто-кто, а Извил прекрасно знал, что Мень не только в современном Израиле не бывал, но и вообще его никто за границу никогда не выпускал.
Отец Александр вошел в кабинет. Он уже знал это место, знал повадки полковника, знал даже, где на столе стоит графин с водой, и что в нем всегда налито чуть меньше половины.
– Скажите, Александр Вольфович, – начал Извил, делая акцент на его отчестве. – Как ваши рукописи попадают на Запад? Кто передает?
Отец Александр пожал плечами:
– Я пишу только для своих прихожан. Пишу на машинке, под копирку, несколько экземпляров, даю почитать тем, кто просит. Кто-то, возможно, перепечатывает. А как рукописи оказались в Брюсселе, я понятия не имею. Наверное, люди, которым они интересны, захотели, чтобы их прочитали и другие. Я никого не просил и тем более никому не давал указаний вывозить рукописи за рубеж.
– Вы же понимаете, что это подрывная деятельность? Там, за границей, это печатается. Печатается массово и потом доставляется в СССР. Книги ваши под псевдонимами «Андрей Боголюбов», «Эммануил Светлов». Но ведь это же вы!
– Я не давал согласия публиковать что бы то ни было под своим именем. Наверное, кто-то в издательстве решил выбрать такие псевдонимы для автора. Скорее всего, с добрыми намерениями, но я сам этим процессом не руководил. А в чем вы видите здесь подрывную деятельность?
– Вопросы, Александр Вольфович, здесь задаю я. Вредоносность ваших произведений будут определять эксперты идеологического отдела ЦК. Разделяются ли ваши взгляды иерархами Русской Православной Церкви?
– У нас не существует определенного и единого директивного документа. Скажем, у Католической Церкви есть постановления Соборов, окружные послания пап, документы, где выражена официальная точка зрения всей Католической Церкви на самые различные проблемы вплоть до космических полетов. У нас таких документов нет. Православный мыслитель, православный священник-богослов имеет возможность сравнительно свободно выражать свои мнения. У нас сохраняется известный плюрализм, хотя некоторые люди свою точку зрения считают истинно православной, а противоположную точку зрения – еретической. Но это их личная проблема, потому что у них нет для этого никаких оснований, кроме собственного мнения и собственных амбиций. И когда кто-нибудь говорит с убеждением, что вот эта точка зрения не православная, он должен это подкрепить указанием, какой Вселенский Собор или какой высший авторитетный голос Церкви назвал это учение ересью. Мнения русских религиозных философов-богословов о разных предметах до сих пор продолжают быть неоднозначными, поэтому у меня есть и единомышленники, но есть и противники моих взглядов, и это прибавляет интерес к рассматриваемым вопросам.
– Еврей-христианин – самый большой позор для еврея. Ведь вы чужой и для христиан, и для иудеев.
– Это ошибочное мнение. Христианство создано в лоне Израиля. Матерь Божия, которую почитают миллионы христиан, была дочерью Израиля. Она любила свой народ так же, как каждая прекрасная женщина любит свой народ. Апостол Павел, величайший учитель всего христианства, был евреем, поэтому принадлежность христианина, тем более пастыря, к этому древнему роду, имеющему за спиной четыре тысячи лет, является не недостатком, а чудесным ощущением, что ты тоже причастен к Священной истории. Я совершенно чужд национальных предрассудков, я люблю все народы, но я никогда не отрекаюсь от своего национального происхождения, и то, что в моих жилах течет кровь Христа Спасителя и апостолов, доставляет мне только радость. Это для меня честь.
– Как вы относитесь к понятию «патриотизм»?
– Я не согласен с Толстым, что патриотизм – зло. Любить свой дом, улицу, город, страну естественно и прекрасно. Но для этого совсем не обязательно унижать другие страны, культуры или народы. В многонациональном государстве особенно важно учиться уважать друг друга. Любой шовинизм меня отталкивает, мне неприятен. Тем более что он противоречит основам христианства, заветам Христа и Его апостолов. Я молюсь о том, чтобы патриоты каждого народа нашей страны избегали шовинизма, преодолевали его в себе.
Извил встал, прошелся по кабинету.
– Вы слишком хитры, батюшка. Вы все делаете так, что к вам не подкопаться. Ни одного прямого указания. Ни одной подписи. Ни одной фамилии. Все у вас гладко. Только ваше слово разносится по стране быстрее, чем все партийные установки.
Отец Александр поднял взгляд:
– Потому что слово сильнее страха.
На этом разговор был завершен. Но в тот момент, когда отец Александр открыл дверь, чтобы выйти из кабинета, полковник вдруг остановил его:
– Я все думаю, Александр Вольфович: вы ведь даже не отрицаете, что это ваши тексты. Просто говорите – не знаю, кто вывозит. Это, знаете ли, даже не смелость, это убежденность в своей правоте. И вы, похоже, не сломаетесь.
– Надеюсь, что нет, но если придется, ведь любой человек немощен, – значит, и на это воля Божья.
Поздно вечером отец Александр сидел у письменного стола, читал письма, они пришли из разных мест – из Тулы, Вологды, Риги, Киева, Ашхабада. «Благодарю вас, батюшка, за книгу. Мне ее дали на одну ночь. Я читала ее до утра. Это был первый раз в моей жизни, когда я поняла, что Бог – не в страхе, а в любви». «Мы читали “Сына Человеческого” вслух, всей семьей, за закрытыми шторами. Это была самая счастливая Пасха в нашей жизни». Он закрыл глаза и прислушался к тишине. И сквозь эту тишину, как далекий ветер, прозвучал внутренний голос:
«Ты знаешь, что они следят за тобой?»
Отец Александр улыбнулся.
«Что же делать? Я не могу не писать для тех, кто ищет ответы на вечные вопросы».
На Лубянке, как и во всем городе, распустились каштаны, но в кабинете полковника Селиверстова по-прежнему пахло табачным дымом, затхлыми папками. Тревога словно стояла в воздухе. Он сидел, погруженный в подготовленную подчиненными докладную записку. Содержание ее было безрадостным: операция по типографии провалена, объект «Миссионер» продолжает активную деятельность, его влияние в среде интеллигенции усиливается, контроль со стороны руководства Московской епархии неэффективен, митрополит Ювеналий демонстрирует негласное покровительство объекту.
Извил отложил бумагу. Сжал кулаки. Некоторое время он сидел в тишине, и ярость его поднималась к горлу, не давая дышать. Он, воспитанник старой школы КГБ, который готовит докладные записки для самого Андропова, солдат невидимого фронта, терпит поражение за поражением. Мень обводил его вокруг пальца не так, как это делают шпионы. Он просто жил, говорил, писал – и это было даже хуже. Он не боялся, не срывался. Даже когда у них в руках были все нити – сын, типография, давление через церковное начальство – все рассыпалось. Надо было срочно менять стратегию, действовать не силой, а хитростью.
– Если не снаружи, то изнутри, – сказал себе Извил. – Пусть его ударит не КГБ, пусть его ударит сама Церковь. Притом не его прямое церковное начальство, а кто-то из коллег и с критикой его деятельности по сути.
Через две недели в одном архиерейском доме появился человек в штатском. С показной вежливостью, с показным беспокойством в голосе он говорил о том, что в Церкви зреет смута, что один священник расшатывает устои, привносит модернистские взгляды, заигрывает с инославными и евреями.
– Это вредительство, владыко. Но мы не хотим вмешиваться напрямую. Пусть Церковь сама отреагирует.
Через неделю на стол полковнику Селиверстову легло письмо с заголовком: «Открытое письмо священнику Александру Меню». Автором его был человек старой школы, искренне считавший, что защищает Церковь от ереси и сионизма.
Извил улыбался. Впервые за долгое время – успех.
Письмо вышло в самиздатовской рассылке, было передано через консервативные церковные круги, попало в руки верующим. Его открывали, читали – кто-то злорадствовал, кто-то не верил своим глазам, спорили. Письмо начиналось так: «Вы не знаете меня, да и я не видел Вас, хотя слышу о Вас уже много лет. Вы являетесь крещеным евреем и служите православным священником. Изучив Ваши статьи и действия, я обнаружил в них то, что несовместимо с положением в Православной Церкви. Вы – постовой сионизма». В письме говорилось о талмудической подоплеке учения Меня, о его коварстве, о влиянии иудаизма, об идее «вселенской религии» под видом христианства. Все было написано витиевато, в «отеческом тоне», но за строками читалось: этот священник – человек чужой, он опасен для Церкви.
Отец Александр отреагировал на письмо спокойно. Он уже научился отличать истину от провокации. Прихожане на исповеди его спрашивали:
– Батюшка, правда ли это?
– А вы как думаете? – мягко улыбался он. – Если бы я хотел разрушить Церковь, стал бы я всю жизнь заниматься проповедью Евангелия?
Он не отвечал публично и не вступал в дискуссию. Он знал: это не богословский спор, это удар в спину. И за ним стоит не только непосредственный автор письма, за ним – все те же невидимые руки, «добрые» старые методы хорошо известной ему организации.
Враги отца Александра обвиняли его во взаимоисключающих «грехах». Одни говорили, что он «агент сионизма» и у него в приходе тайная синагога, другие, наоборот, заявляли, что отец Александр – «агент католицизма». На все это отец Александр с грустью говорил: «В мире необъяснимы только лишь две вещи: Премудрость Божия и человеческая глупость».
Полковник Селиверстов тем временем получил благодарность от начальства. Личное дело объекта «Миссионер» было обновлено. Письмо приложено к материалам как «дестабилизирующий элемент в среде колеблющейся православной общественности». Но победы Извил не чувствовал, внутри его что-то грызло. Это было странное ощущение, что с каждым новым ударом фигура Меня не уменьшалась, а росла. «Он как та лампада, – подумал Извил, – которую нельзя потушить. Даже если дуть снаружи, свет все равно остается внутри».