Весной 1983 года отец Александр почувствовал, что со стороны КГБ ведется куда более тонкая игра: ему могут дать эмигрировать, чтобы этим дискредитировать здоровые, непричастные к сотрудничеству с органами силы в Русской Православной Церкви. Возможно, на это и делался расчет, иначе они бы нашли повод его арестовать. Однако арест, в отличие от тридцатых годов, только прибавил бы Меню популярности, поэтому решили взять измором: доносами, допросами, угрозами и клеветой. Но отец Александр не поддавался давлению. На встрече с единомышленниками он говорил: «Писатель может писать и распространять книги где угодно. Священник-миссионер, оторванный от своей паствы, перестает быть таковым. Священство – не только сан, но и служение людям, верующим в спасительную силу таинств, к которым их приобщает тот, кому они полностью доверяют, к кому идут со своими проблемами и духовными исканиями. Я должен остаться со своими прихожанами, в своей стране. Здесь я нужен – и тем счастлив».

Как раз в это время после службы в Советской армии с Дальнего Востока вернулся сын отца Александра, Миша. Отучившись еще до призыва в армию два курса в техническом вузе, Миша понял, что как сыну священника ему вряд ли удастся добиться успеха, работая на советском производственном предприятии. Однако все то, что было связано со сферой культуры, было более доступно и даже перспективно, в том числе и для людей с «сомнительной» биографией. Михаил же очень интересовался музыкой, звукорежиссурой и вообще был человеком творческим. Он решился пройти службу в Советской армии, чтобы потом поступить на режиссерский факультет одного из московских вузов. Отец Александр и Наташа отговаривали сына от такого рискованного шага, но, видя его целеустремленность, согласились.

Демобилизовавшись, Миша, как и планировал, поступил на рабфак режиссерского факультета Московского университета культуры, а работать устроился звукорежиссером в один из московских театров.

Через пару месяцев ему на работу позвонили: некто представился близким знакомым одного из офицеров, с которым служил Михаил. Он был в Москве проездом и очень хотел повидаться и познакомиться. Ничего тревожного поначалу не чувствовалось. Получить весточку из той, армейской жизни было даже приятно. О да, Извил хорошо понимал, что такое армейское дальневосточное братство!..

Встречу назначили в саду «Аквариум», возле театра имени Моссовета. Когда прошел эмоциональный всплеск, вызванный воспоминаниями, Миша насторожился. Договариваясь о встрече, собеседник вел себя совсем не как провинциал, никогда не бывавший в Москве. Он не спрашивал, как доехать до назначенного места – он сориентировался сразу. Звонивший оказался молодым подтянутым человеком в сером костюме. На вид ловок, но выправка не военная. Похож скорее на комсомольского функционера, но уж никак не на провинциала. Незнакомец начал издалека, долго распространялся об армейских товарищах, Дальвоенморстрое, Совгавани. Потом он перешел на самого Михаила, причем вместо «я» все время говорил «мы». Кто это «мы», вскоре стало понятно. Предчувствия не обманули: это был привет от армейских особистов.

Молодой человек постепенно перешел к делу и стал выкладывать карты. Мы, мол, знаем, что вы, Михаил, мечтаете о творческом поприще. Нам известно о вашем поступлении на рабфак Института культуры и материальных затруднениях – зарплата у вас не ахти какая, приходится подрабатывать. И дорога из Семхоза утомляет, надо квартиру снимать, а это большие расходы. Одним словом, лубянский посланник проявил удивительную для дальневосточника осведомленность. Далее в ход пошел козырь: трудности могут остаться позади, планы ваши вполне осуществимы, если… и тут разговор перешел к главному: «нам» интересно было бы знать круг посетителей вашего дома, особенно визитеров отца, прежде всего – иностранцев и диссидентов, а также темы их бесед. Ваш отец – человек научного склада, поэтому знать не знает, какие опасные люди могут проникнуть к вам в дом и какие неприятности из-за этого могут приключиться. Но мы-то уж знаем, поэтому заботимся о том, чтобы этого не произошло. Нет-нет, в штатные осведомители «мы» вас не зовем, а чисто по-человечески просим прояснять ситуацию во избежание подозрительных случаев и опасных инцидентов. И ничего в этом нет страшного и предосудительного. На прощание сотрудник предложил очень хорошо подумать об этом и пообещал: «Мы вас обязательно разыщем, позвоним».

Подавленный, Миша отправился домой. В голове пульсировала тягостная мысль: «Решили сделать из меня Павлика Морозова!» Долго ходил он из угла в угол и размышлял. Вертелись в голове разные варианты, но ничего стоящего придумать так и не удалось. Оставалось только одно: уповать на мудрость отца.

Миша не сразу решился на этот разговор – ведь отец очень берег семью. Многое из того, что пришлось пережить ему на допросах, он дома не рассказывал. Повествуя о своих бдениях в Лубянских кабинетах, он изображал их чуть ли не забавными эпизодами. С неизменным юмором живописал образы следователей, передавал реплики и монологи. Но домашних его бравада не успокаивала, слишком хорошо каждый в стране знал, что за учреждение – КГБ СССР.

Наконец Михаил решился. Они уединились в кабинете отца Александра, и Миша стал сумбурно и не слишком вразумительно выплескивать все, что накипело на душе. Он говорил, говорил – и вдруг осекся: вместо сумрачно-тревожного отцовского лица на него глядело лицо ободряющее, чуть ли не веселое. Это совершенно не вязалось с его представлениями о размерах свалившейся на него опасности, от которой не было спасения! А когда он закончил все на той же траурной ноте, отец вдруг засмеялся и воскликнул: «Ну, мерзавцы! И до тебя добрались!» – причем и в смехе его, и в этом возгласе явственно слышался оттенок пренебрежительной жалости к тем, кто устроил его сыну это испытание. «И что же ты предполагаешь делать?» – спросил отец. Миша начал перебирать варианты, которые сам же отверг, и, чувствуя, что все это не годится, впал в полное уныние. Терпеливо его выслушав, отец веско и спокойно сказал: «Не переживай. Смени работу и квартиру – иначе тебе покоя не дадут. На работу устройся по чужой трудовой книжке, но аккуратно, чтоб никто ничего не заподозрил. В комитете поищут тебя, потеряют след и отстанут». Пораженный такой реакцией, Миша с жаром выпалил: «Да как же так? Это ведь самая могущественная организация в мире! Она контролирует в стране все и всех. Не пройдет и пары суток, как меня отыщут!» Но отец был все так же спокоен. «В этой “могущественной” организации, – заметил он, – тоже люди работают, а не всемогущие волшебники. И у них есть человеческие слабости, свои заботы и соображения – поважней твоей персоны и дел, высосанных из пальца. Скоро лето, отпуска – не до тебя будет. У них и посерьезней работы хватает. Махнут на тебя рукой, а разработку по тебе сдадут в архив. Все устаканится, будь уверен. Говорю как опытный человек».

И действительно, отец Александр уже имел полное право делать такие выводы. Советы отца Миша исполнил в точности: уволился с обеих работ – основной и по совместительству, съехал на другую квартиру. Хозяева знать его не знали, чему он был несказанно рад, как и тому, что Москва – гигантский мегаполис, где легко затеряться. Внял Миша и совету воспользоваться чужой трудовой книжкой. Оформился на работу один его знакомый, а он работал вместо него оркестрантом в одном подмосковном ресторане – пригодилось юношеское увлечение музыкой.

Трудоустройство сына в ресторане отец Александр вынужденно одобрил: действительно, таких заведений с музыкой в Москве и окрестностях было множество, народу там полно, масса командировочных, словом, проходной двор. Искать в подобных местах человека – что иголку в стоге сена. Каждому новому совету отца Миша следовал неукоснительно. Работая по чужой трудовой книжке, он назывался фамилией ее владельца. Адресами и телефонами ни с кем не обменивался, тесных контактов и связей не заводил. Одним словом, «ушел в подполье». Вроде все складывалось удачно, но сердце жгли нестерпимая горечь и обида на тех, кто, изображая борьбу с мифическими врагами народа, ломает судьбы людей. Он вынужден был перестать посещать занятия на рабфаке, прервать трудовой стаж – по тем временам немалый урон. Впрочем, разве это большая цена за порядочность, за честь отца и собственную честь, за право быть свободным от обязательств перед системой, если иные клали за это на весы собственную жизнь?!

Все получилось в точности так, как предсказывал отец. Прошел месяц, и другой, и третий – никто Михаила не разоблачил и не задержал. По прошествии времени он уже спокойно говорил себе: «Да кто, собственно, я такой, чтобы из-за меня КГБ вставал на уши? Не шпион, не диссидент, не лидер оппозиции. Не та фигура, чтобы искать…» Вечерами он занимал место в оркестре, играл популярные мелодии, выполнял заказы разгоряченной публики. Тягостное это было дело, когда вместо искусства стоял дым коромыслом, ревели пьяные голоса, шаркали танцующие ноги, раздавался звон бокалов, звяканье приборов да крики повздоривших. Но все же это было меньшим злом.

Иногда, обуреваемый любопытством, Миша звонил из автомата бывшему начальнику на прежнюю работу. Тот кричал: «Тебя отчаянно ищут, телефон оборвали!» Выяснилось, что опера пару раз приезжали в Семхоз, причем беседы вели не с отцом Александром, а с Наташей. Видимо, полагали, что с матерью у Михаила особая душевная близость и доверительность, и надеялись у нее что-нибудь выведать. Мать с отменной вежливостью отвечала: «Все понимаю, но он скрытничает. Знаем, что снимает где-то в Москве квартиру, подрабатывает в каком-то театре, – и больше ничего». Раздосадованные оперативники несолоно хлебавши убирались восвояси.

Как только Миша почувствовал, что органы от него отстали, он осмелился наведаться в институт: ему хотелось наверстать упущенное. Однако его ждал новый удар. Потупив взор, ответственный за работу с рабфаковцами выдавил, что его отчислили. Он изумился: рабфак – не основной курс, каждодневных посещений от студентов не требовали. Сдал зачеты, контрольные – и порядок! Отчислять просто так, ни за что, на рабфаке не принято, да и не он один пропускал занятия. Это было в порядке вещей: большинство из студентов рабфака работали. Ответственный мялся, кряхтел, разводил руками – увы, решение обжалованию не подлежит. Лишь спустя несколько лет, зайдя в излюбленную студентами пивную на набережной Москвы-реки, славную демократическими порядками (туда запросто захаживали и вместе посиживали и преподаватели, и студенты), они встретились с ответственным по рабфаку, вспомнили об этом случае, и тот признался: приходили из «органов» и надавили на деканат, потребовав его отчисления. Миша смекнул: «От злости за провал!» А ведь институт мог стать ниточкой, которая вывела бы оперативников на него, но они сами ее обрезали. Тогда Миша еще раз убедился, насколько предусмотрителен и мудр был отец, когда посоветовал распрощаться до поры и с институтом. Власть, пытающаяся сделать из сына стукача на своего отца, ниспровергающая пятую заповедь – основу здоровых человеческих отношений, – порочна в своей основе и уже поэтому обречена.

Давление, однако, продолжалось.

* * *

На третьей полосе газеты «Труд» между материалом о перевыполнении плана на заводе и заметкой о моральном облике молодого слесаря размещена статья с издевательским названием: «Крест на совести». В статье содержались обвинения в адрес священнослужителей в проведении религиозного воспитания детей, что в СССР было запрещено. Статья стала частью широкой кампании, организованной при участии КГБ, по дискредитации активных священников и верующих. «Священнослужитель из Подмосковья», не называемый по имени, «воспитывает молодых людей в духе религиозного фанатизма», «восхваляет псевдонаучные взгляды», «распространяет нелегальные издания с Запада», «создает вокруг себя ауру «духовного лидера»… В интеллигентских кругах поняли сразу – это о нем.

Газету принес пожилой прихожанин. Развернул перед ним на церковном дворе, дрожащими руками.

– Батюшка… Это же про вас.

Александр читал молча. Строчка за строчкой. Ему не было обидно. Было страшно – за тех, кто поверит.

Вечером он собрал семью, как всегда, за чаем.

– Раз написали, – улыбался он, – значит, слово пробилось.

Наташа не улыбалась. Она понимала, что будет дальше. И знала, что на ее работе начальство тоже эту статью прочтет и начнутся проблемы.

– Они ведь не остановятся…

– Я знаю. Но и мы тоже не остановимся.

Отец Александр получил около сотни писем за первую неделю после выхода статьи. Подавляющее большинство – со словами поддержки:

«Мы не знаем вас лично. Но после того, как про вас написали, захотелось узнать – что же вы такое говорите, что им так страшно?»

«Я – учитель. Я был далек от религии. Но теперь – хочу прочитать все, что вы написали. Если человек говорит правду – значит, он пастырь. А пастыря не надо бояться. Надо слушать».

Он читал эти письма по вечерам. Каждое было как глоток воздуха.

Однажды он говорил с юной девушкой – из музыкального училища. Она приехала к нему из Рязани.

– Батюшка, я очень хочу вам верить, но мне сказали, что вы – сектант.

– Я? – он улыбнулся. – Сектант – это человек, живущий в страхе. Я – живу в свободе. А вы?

– Я только учусь жить.

– Тогда мы с вами на одном пути.

* * *

В своем кабинете на Лубянке Извил читал статью с удовлетворением. Он не писал ее – но инициировал. Его отдел давно искал способ выставить отца Александра не просто священником, а именно подозрительным, «полусектантом», «внушающим недоверие». Хорошо зацепили в статье и одного из прихожан с личными проблемами и разводом с женой, где отец Александр встал на одну из сторон. Это должно было дискредитировать его образ пастыря в глазах многих верующих.

– Результаты?

– Эффект от данной публикации есть, например жену на работе начали донимать, – докладывал оперативник. – Но, к сожалению, нельзя сказать, что статья оказала воздействие на все группы верующих, как мы рассчитывали. Интеллигенты, например, наоборот интересуются: «А кто он такой, если против него такое пишут?» Любят у нас на Руси гонимых.

– То есть эффект обратный?

– Скорее – смешанный, товарищ майор. Некоторые сторониться стали. Но и интерес к его персоне тоже возрос. Советские газеты уже не так эффективно работать стали. Не то что в прежние времена.

Извил отложил папку. В его глазах были усталость и ярость. Он чувствовал, что играет не просто с врагом, а с человеком, глубоко убежденным в своей правоте. А это всегда вдвойне сложнее. Но все впереди, сломаем и его!

На Лубянке воздух был наполнен архивной пылью, плохим табаком от папирос «Беломор» и замершей тревогой. Уже стемнело, но майор Селиверстов все еще сидел в кабинете, с наглухо зашторенными окнами, без намека на уют. Серый свет от лампы под потолком ложился на стол, на вытертую кожу портфеля, на открытую папку с надписью: «ОБЪЕКТ: Миссионер». Он молча листал содержимое: копии писем, вырезки, донесения, фото с крещений, похорон, встреч с прихожанами. Общение с иностранцами. Подшивка под заголовком «Экуменизм. Контакты с инославными». Затем он приступил к самому главному, подготовке проекта докладной записки в ЦК за подписью Ю. В. Андропова. Это было очень серьезное и ответственное задание.

Докладная записка в ЦК КПСС. Отдел идеологии.

«В последние годы в среде духовенства и верующих отмечается активизация священнослужителей, склонных к вольному трактованию догматов и канонов, что подрывает авторитет Русской Православной Церкви как традиционного партнера власти в проведении государственной религиозной политики.

Особую обеспокоенность вызывает деятельность Александра Меня, священника прихода в Новой Деревне. Указанный гражданин систематически распространяет взгляды, ориентированные на “экуменический диалог”, осуществляет проповеди с положительными отзывами о представителях других христианских конфессий, в том числе католицизма и протестантизма.

Обладает широкой поддержкой среди интеллигенции, в том числе научной, технической, культурной и в студенческой среде. Проводит публичные беседы и лекции, допуская в них высказывания, несовместимые с линией патриархии и курсом социалистического атеистического воспитания.

Предлагается усилить разработку объекта под кодовым наименованием “Миссионер”, ограничить контакты с инославными, усилить контроль над его проповеднической и издательской, как зарубежной, так и самиздатовской, деятельностью, нейтрализовать влияние через давление на руководящий состав Московской епархии».

Извил закрыл папку. Он встал, нажал кнопку вызова секретаря, пригласил к себе в кабинет оперативника и отдал распоряжения:

– Подготовьте план «мягкой изоляции». Никаких грубых мер – удавку, медленно, невидимо. Давление – не только на него, но и на окружение. Приступайте.

Он еще раз нажал кнопку вызова секретаря:

– Соедините меня с этим архиереем Ювеналием.

* * *

В приемной правящего архиерея Московской епархии митрополита Ювеналия, расположенной в Новодевичьем монастыре, долго и как будто вкрадчиво звонил телефон. В трубке владыку ждал холодный голос:

– Уважаемый владыко, приглашаем вас пообщаться.

Ювеналий положил трубку и вздохнул. Он знал, о чем пойдет речь. В последние месяцы звонки из КГБ участились. Его подчиненного, священника Александра Меня, вызывали на «беседы», приход в Новой Деревне проверяли, молодежь фотографировали. Даже на литургии появились новые лица – не молящиеся, а фиксирующие.

Когда Ювеналий вошел в кабинет и сел на предложенный ему стул, Извил, принципиально называя владыку по имени-отчеству, сразу вручил ему папку. Там было многое: фразы из проповедей и бесед с прихожанами, отчеты агентуры, доносы от настоятеля и старосты, фотография, где отец Александр жмет руку протестантскому пастору, приезжавшему в СССР из Германии.

– Владыко, – уже доверительно, как учили, сказал Селиверстов, – вы же понимаете, что этот священник вас подставляет? Он дискредитирует Церковь. Он открыто говорит о «невидимой Церкви Христовой», независимой от иерархии. Это ведь подрывная деятельность. А вы – его прямой начальник.

Ювеналий выслушал, потом медленно перелистал документы, спокойно, но твердо ответил:

– Церковь он не подрывает – он дает людям ответы на вопросы, на которые они не знают как ответить. Он ничего не разрушает – он объясняет. Если вы хотите, чтобы я перестал его поддерживать, – мой ответ: «Нет!». Но я обязательно поговорю с ним. Я посоветую ему, как обойти острые углы, как не давать поводов для ненужных вопросов. Но он останется на месте и, пока я жив, он будет под моим покровительством. Ведь вас устраивает, что в епархии, которой я руковожу, все спокойно?

Извил промолчал. Он знал, что Ювеналий был непрост, опытен, закален, не склонен к панике. Его слова в патриархии значили много, недаром он считался вторым лицом во всей Церкви.

Позже, тем же вечером, митрополит Ювеналий пригласил отца Александра к себе, без официальных причин, просто на вечернюю беседу за чашкой чая.

– Отец Александр, – сказал он устало, – вас окружают, смотрят, слушают. Я не могу отменить ветер, но я могу дать дорожную карту, как обходить грозовые фронты.

Отец Александр кивнул.

– Они боятся даже не слов. Они боятся, что вы зажигаете огонь, который не гаснет. Но вы должны остаться, даже в темноте, даже если придется говорить шепотом и с максимальной осторожностью.

В комнате повисло молчание. Они понимали друг друга с полуслова.

* * *

Еще с одним иерархом связала отца Александра судьба. Это был молодой митрополит Кирилл. Как представитель Русской Православной Церкви во Всемирном Совете Церквей, он принципиально отказался голосовать за резолюцию, осуждающую Всемирный Совет Церквей, который до этого выступил с критикой в адрес СССР по поводу ввода войск в Афганистан. На митрополита Кирилла обрушился шквал обвинений, его перевели на провинциальную кафедру. Это была настоящая опала, изоляция, унижение. И только одно письмо со словами поддержки пришло к нему в те дни – письмо от священника Александра Меня. Спустя годы, теперь уже патриарх Кирилл благодарно вспоминал об этом в разговоре с сыном отца Александра, Михаилом:

– Это был единственный человек, который не побоялся написать мне слова поддержки.