Письма теперь приходили не только из городов Советского Союза, но и из Вены, Парижа, Торонто. Кто-то присылал открытки, кто-то – необходимые книги, кто-то – вырезки из заграничных журналов. Это все было необходимо для новой большой работы над Библиологическим словарем.
Имя отца Александра всплыло в обзоре католического издания в Италии, в немецком ежемесячнике Ost-West, в передаче французского радио «Свободное слово Востока». Его называли «новым пророком для безмолвной России», «православным мыслителем вне системы», «пастырем без кафедры, но с народом». Новая Деревня и Семхоз стали точками на карте, в которые стремились попасть многие люди, искавшие веру.
В своих проповедях отец Александр называл несколько важнейших пунктов, которым необходимо следовать христианину: никого не осуждать, внимательно следить за собой и стараться жить чисто, прислушиваться к Господу и стараться понять Его волю, сострадать другим людям и стараться разделить их бремя, часто посещать храм и, главное, ежедневно читать Евангелие, молиться за себя и за других.
Это были практические правила, которые было просто применить к ежедневному течению жизни, они облегчали неофитам вхождение в новую реальность, столь для них непривычную. Благодаря отцу Александру в их мятущихся душах воцарялся порядок, и, как ни странно, это вводило в высшую реальность, к которой они всем существом стремились.
А на Лубянке нарастало раздражение, появлялись новые докладные записки в папке «Миссионер». Одна из них содержала фразы, которых раньше старались избегать: «Объект вызывает интерес в соответствующих кругах на Западе. В случае ареста объекта возможен международный скандал и удар по имиджу СССР на религиозном фронте. Контроль усложнен в связи с формальной законопослушностью объекта и широким кругом сочувствующих».
Майор Селиверстов читал материалы и все чаще откладывал их в сторону. Он старался отгонять от себя эту мысль, но он впервые начал сомневаться, появилась какая-то червоточина. Сомневался он не в приказах, не в службе, не в конкретных действиях. А, пожалуй, в смысле того, что они делают. Что дает нам борьба с этим человеком? И такой ли великий вред он приносит нашей стране? Он не был сентиментален, никогда не читал Евангелие. Но что-то в этом человеке, которого он отслеживал уже больше десяти лет, рождало странное чувство. Мень не боролся, не защищался, а просто делал свое дело. И это было сильнее, чем сопротивление.
Поздно вечером, вернувшись домой, Извил курил у окна с открытой форточкой. Снег шел тихий, крупный. На столе лежала стенограмма проповеди, записанная информатором на службе в храме. В ней, на первый взгляд, не было ничего опасного – только мощный посыл о том, что православный христианин должен быть абсолютно свободным человеком.
«Человек создан не для страха. И не для подчинения. А для любви. И если ты любишь – ты уже на стороне Бога. В Церкви есть семь таинств, семь священнодействий, и одно из них – это брак. Говоря о любви мужчины и женщины, мы рассматриваем будущее человечества, как оно представляется Церкви: основой будущего Царства Божия является взаимная любовь между людьми. Любовь семейная, любовь родовая, любовь национально-патриотическая. Это как бы школа для всеобщей любви между всеми людьми. Мы знаем людей, которые никого не любят, но все-таки свою семью они, оказывается, умеют любить. Это самое элементарное, самое первое, что Бог учит любить. Любить своего ребенка, свою мать, отца, молодого человека, девушку, потом свою семью, коллектив, с которым ты чем-то связан, – все это является школой любви. Но сказать только так – мало. Я убежден, что в основе единства мужчины и женщины лежит нечто глубоко метафизическое, что тайна пола – это огромная тайна природы. Человек – это не дух и не тело, а это уникальное в природе духовно-телесное существо, поэтому в слиянии мужчины и женщины имеет значение и то и другое, здесь нельзя разделять. А мы разделяем.
Для христианства любовь является сложным, очень важным взаимодействием, встречей души и тела на пути преодоления всех преград между людьми. Люди вообще-то одиноки, даже в обществе одиноки, и им нужен язык, чтобы понять друг друга. А язык, кстати, иногда, только мешает этому. Полюбившие друг друга мужчина и женщина часто совсем не нуждаются в языке. Значит, в этом процессе мы часто вступаем в то, что Царство Божие нам обещает: полное духовное единство людей, полное преодоление всех трагедий, катастроф и процесс развития в светлую бесконечность. В момент влюбленности человек переживает состояние вечности, переживает Бога. В творчестве, в общении с природой и в любви человек встречается с Богом. Даже неверующий. Всегда».
Извил смотрел на эти строки и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он был слишком умен, чтобы это не признать: человек, которого он должен был уничтожить, был по духу сильнее многих, кто им, Извилом, командовал.
Жена Галя позвала его ужинать. Он редко рассказывал ей о своей работе, даже о том, что не проходило под грифом «секретно». Она была врачом, и хорошим врачом, спасала людей. Но как-то раз он поделился с ней историей этого священника, и она, всегда его во всем поддерживающая, вдруг сказала: «Извил, мне кажется, вы какой-то ерундой там занимаетесь. Чем этот священник может быть опасен для страны? У нас завотделением был на одной его проповеди и вернулся в полном восторге».
Извил бросил окурок в открытую форточку и пошел на кухню. Он старательно отгонял от себя эти мысли и готовился к продолжению борьбы.
Итак, поскольку в обсуждении с генералом по делу «Миссионера» было решено среди прочих мер внедрить в приход агентуру, майор Селиверстов задумал подготовить для этой операции Владимира Рыжова, которого Извилу рекомендовали как сотрудника, подходящего для такой задачи. После инструктажа, составления легенды и соответствующей подготовки выбрали и момент для проведения операции: ночную пасхальную службу.
Агент Владимир Рыжов прибыл на станцию Пушкино в 10 вечера, ровно за час до пасхального богослужения. Он планировал присмотреться к обстановке, возможно, завязать личные контакты. Выданная ему под расписку экипировка – новые немецкие джинсы и слегка потертая монгольская кожаная куртка – вызывала в нем легкое возбуждение. Он чувствовал себя почти Джеймсом Бондом, фильм про которого недавно смотрел по видику. По легенде Володя был художником-авангардистом, для соответствия образу он три недели отращивал бородку, теперь она ужасно чесалась.
Рыжова рекомендовали Извилу как инициативного, коммуникабельного сотрудника, способного на внедрение в чужеродную среду. Наблюдатели часто присутствовали на службах у Александра Меня, записывали проповеди на магнитофон, прислушивались к разговорам. Пользы от них было мало: прихожане их вычисляли по отличной выправке, неприметной одежде и цепкому взгляду. Замолкали и отходили подальше. А в Новой Деревне явно велась какая-то нелегальная деятельность – после службы народ не расходился, собирался во дворе кучками, многие шли в церковный домик, организованными группами, отправлялись по частным квартирам. Агентов туда не приглашали.
Следовало найти человека, который сможет стать своим в этой тусовке. Извил поморщился при виде молодцеватого Рыжова с его юношеским румянцем и доверчивыми голубыми глазами, но рассудил, что в молодежном приходе ему самое место.
– Придешь на исповедь, скажешь, что уверовал, хочешь креститься. Евангелие прочитай. Хотя бы от Марка, оно короткое, – Извил протянул Владимиру крошечную книжечку Брюссельского издательства, недавно изъятую при обыске.
– Так меня же окрестят, – в ужасе воскликнул Володя, – а я ведь уже… Меня же бабка, она у меня простая, темная, младенцем крестила. Тайком, перед смертью только призналась.
– Ты что, Рыжов, верующий?
– Никак нет, товарищ майор!
– Так что с тобой сделается, если на тебя второй раз водой побрызгают?
– 24-й, слава Тебе, Господи! – бабуля шустро засеменила через привокзальную площадь к старинной водокачке, к которой выруливал долгожданный автобус.
– До Новой Деревни идет? – спросил Володя.
– Конечно, прямо до церкви.
Автобус быстро заполнялся пассажирами. Большая часть была знакома друг с другом, здоровались, обнимались. Владимир устроился на заднем сидении, стараясь запомнить входящих. Были местные старушки, были и москвичи. Две хохочущие на весь автобус молодые парочки, серьезный седой мужчина, сразу же нацепивший очки и уткнувшийся в книгу с дореволюционным шрифтом. Рядом уселась очень странная компания: деревенского вида круглолицая тетка в ситцевом платочке, длинноволосый студентик и немолодая, но вызывающе красивая блондинка в алой бархатной шляпке. Он прислушался к разговору. Тетка рассказывала про какого-то Каффареля, чьи письма она переводила с французского.
Володя попытался вникнуть и почему-то психанул: «Вот дура, кто ж такую галиматью читать будет! Про молитву, да еще целых сто писем! Только зря время потратила».
Город кончился, автобус свернул на Ярославку. По обеим сторонам горбатились низенькие домишки с темными окнами, только некоторые горели тусклым желтым светом. Голые ветки яблонь за хлипкими заборчиками, на улице ни души, одним словом – тоска.
На остановке вышли почти все пассажиры и дружной вереницей потянулись к храму. А там творилось что-то непонятное. На площадке перед церковью стояли, слепя фарами, два милицейских «пазика». Возле открытой калитки наряд милиции сдерживал толпу. Владимир встал неподалеку, чтобы разобраться в обстановке. В калитку по одной, торопливо крестясь, проходили бабушки в светлых платочках. Тех, что помоложе, не пропускали, говорили им одну и ту же фразу: «Туда нельзя, здесь стойте». Иногда добавляли: «Нечего тут стоять, домой идите».
Гражданских Володя разделил на три категории: старушки – они не задерживались, юрко проскакивали в церковный двор, а уже внутри, размашисто крестясь и низко кланяясь, чинно входили в высокие двери маленького деревянного храма. Местная молодежь – те особенно и не рвались вовнутрь. Стояли поодаль, негромко пересмеивались, иногда чем-то подозрительно позвякивали – видно, уже начали праздновать. И приезжие москвичи – эти сгрудились у калитки и возмущенно спорили с милицией. Володя присоединился к местным.
– А чего в церковь не пускают?
– Да черт их знает, приказ какой-то – только бабок пускать. В прошлом году нормально на крестный ход сходили, ничего такого не было.
Володя тоже чертыхнулся сквозь зубы. Об этом его не предупредили. Можно, конечно, показать удостоверение… Все равно, что во весь голос крикнуть: «Пропустите, я из КГБ!»
Из оцепления вышли двое ментов, остановились поблизости, закурили. От обоих отчетливо несло водкой. Владимир встал у них за спиной и прислушался.
– Чего-то я колбасы переел, аж дышать тяжело.
– Не надо было жрать, как в последний раз.
– Да как тут удержишься, когда кормят на халяву.
– А нормальный здесь поп – в дом пригласил, угостил, с праздником поздравил. Он к нам по-человечески, и мы к нему по-человечески.
Увлекшись наблюдением за милицией, Владимир не заметил, как в калитке показался молодой чернобородый священник. Похоже, сам Александр Мень.
– Пропустите их, это прихожане нашего храма.
Кордон расступился. Все, кто поблизости, рванули на церковный двор. Володя приготовился затесаться в хвост очереди, как только священник отвернется, но тот так и стоял снаружи ограды, пока последний из желающих не прошел вовнутрь. «Ну не может он знать всех своих прихожан в лицо, – терзался Володя. – Или все-таки может?»
Следовало найти другой способ проникновения в запретную зону.
Слева церковная территория примыкала к шоссе. Вдоль забора тянулась асфальтовая тропинка, отгороженная от дороги высокими кустами. Перемахнуть через забор – раз плюнуть, сразу, как уйдет идущий навстречу мужик… В свете фар блеснула кокарда на милицейской фуражке. «Да чтоб их, сторожат, как Алмазный фонд!» Володя с независимым видом прошел по тропинке до остановки, а вернулся по обочине шоссе, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Ну а справа церковь не охранялась. Там было вспаханное поле, отлично просматриваемое даже в темноте. Разве что подальше отойти, крюк сделать… Он представил себе, как ковыляет по размокшей пашне, а потом вваливается в храм, казенные джинсы по колено в жидкой глине. И его вежливо просят выйти. Отличная конспирация!
Тем временем площадка перед церковью снова заполнилась людьми с очередного автобуса. В основном они растерянно топтались у входа, а самые настойчивые по очереди подходили к калитке, где стоял усталый сержант с маленьким, в половину тетрадного, листочком в руке. Они что-то говорили, сержант кивал и делал знак проходить. «Что это может быть? – недоумевал Володя. – Список прихожан? Да вон их сколько, а бумажка маленькая. Пароль? Откуда здесь пароль, это я детективов перечитал». Ему было нестерпимо любопытно, и он встал у самого кордона, уже не опасаясь, что его запомнят.
Сначала ничего не происходило, потом к калитке пробилась маленькая, как мышка, девчонка в брюках и клетчатой куртке с капюшоном.
– Кто ваш начальник? Почему вы не пускаете людей на праздник? – голосок у нее был требовательный и звонкий, как у пионерки.
– Нельзя туда. Там народу, как сельдей в бочке, передавите друг друга, – добродушно ответил их старший, пожилой капитан.
– А бабушкам что, можно?
– Им можно. Они верующие, а вы так, поглазеть.
– Я тоже верующая!
– Посмотрим. Гриша, проверь ее.
Сержант вытащил из кармана помятый листок и аккуратно расправил его.
– Ну, если верующая, прочитай «Отче наш».
– Да пожалуйста! – девушка набрала побольше воздуха и на одном дыхании оттарабанила молитву.
Сержант, нахмурившись, сверял ее скороговорку с плохо различимым в темноте рукописным текстом.
– Вроде правильно. Проходи.
Володя ломанулся следом за девчонкой.
– Мы с ней вместе!
– Стоять! Эй, девушка! Этот товарищ с вами? – заорал капитан.
Она испуганно обернулась: «Ну да, наверное», – и побежала дальше.
– Наверное… не стыдно врать, а еще верующая.
Володя почувствовал, что другого шанса проникнуть в церковь у него не будет.
– Мы действительно с ней приехали, в одной компании. Я давно сюда хожу, и «Отче наш» знаю.
– Давай читай.
Память у Владимира была профессиональная, если б по-русски – запомнил бы пароль. А тут не пойми какой язык, да еще на скорости.
– Отче наш… иже еси небеси… – неразборчиво забормотал он и сбился.
– Да святится имя Твое, – послышался отчетливый шепот сзади.
– А вы не подсказывайте, гражданочка, не на уроке сидите. На службу пришли, вот и идите себе, – капитан галантно провел во двор шкодливо улыбающуюся даму.
– Значит так, уважаемый. Молитву вы не знаете, лезете на охраняемую территорию, порядок нарушаете. Я за вами давно уже наблюдаю. Ваши документы?
Володе до зубовного скрежета хотелось ткнуть под нос дотошному ментяре свою служебную корочку. Но вокруг опять столпился народ, привлеченный дурацким спектаклем. Да и непонятно, чего ждать от прикормленных ментов, могут ведь и заложить.
– Ничего я не нарушаю, – он отступил на шаг и исчез в толпе.
Стоять за воротами было бессмысленно и холодно, но он не хотел сдаваться и уходить ни с чем. В калитку по одному просачивались прихожане, из то и дело открывавшихся церковных дверей доносилось пение.
Звякнул колокол, над забором показались иконы на длинных шестах. Вместе с хлынувшей к ограде толпой Володя приник к забору. Сквозь редкий штакетник был отлично виден весь церковный двор. Под редкий тревожный звон колокола с высокого крыльца спускались женщины с иконами в руках, за ними хор, поющий про каких-то ангелов, потом священники в красных и желтых длинных одеждах. Нет, священников, наверное, было только двое, те, что в красном, а остальные, скорей всего, помощники. Один поп – обыкновенный, седобородый, солидный.
А второй – Александр Мень. «Ну и профессию выбрал. Ему бы в кино играть, царя какого-нибудь древнегреческого. Или Маркса», – Володя искренне не понимал, как можно такую мощную, бьющую аж через весь двор энергию, тратить на чтение молитв в захолустной церквушке.
Процессия двинулась вокруг храма, а из дверей валил и валил народ, заполняя все пространство двора. Над головами людей снова показались фонарь и иконы на шестах, выстроились в ряд перед входом. Все негромко пели и чего-то ждали, защищая ладонями сдуваемые ветром огоньки свечей.
– Христос воскресе! – раздался громогласный, во всю площадь, возглас Меня.
– Воистину воскресе! – нестройно загудела толпа.
– Христос воскресе!
Толкавшиеся рядом с Володей парни и девчонки тоже отвечали: «Воистину воскресе!», вставали, чтоб хоть что-то увидеть, на цыпочки, на лицах сами собой расплывались счастливые улыбки. А там, внутри ограды, народ кричал все громче и слаженней, многие уже целовались, поздравляли знакомых. Наконец священники скрылись в дверях, за ними и вся толпа стала понемногу втягиваться в храм.
Колокола заливались ликующим звоном, а Володя чувствовал себя ребенком, которого не пустили на елку, обиженным и злым. Злился он на все подряд – на не в меру принципиальных ментов, на начальство, не додумавшееся согласовать свою операцию с местным отделением милиции, на этих верующих, радующихся неизвестно чему. Каждый год небось сюда ходят, а радуются, как будто Он у них прямо сегодня воскрес.
Кто-то сунул ему в руку бумажный стаканчик с водкой.
– Христос воскресе, братишка!
– Воистину воскресе! – по-военному четко ответил Володя и с облегчением выпил.
В следующее воскресенье Владимиру Рыжову снова пришлось отправиться в Новую Деревню. Ехал как на каторгу, но долг есть долг. Служба только началась, пожилая женщина читала нараспев какую-то книгу. Церковь была полупустой, залитой косыми утренними лучами. В очереди на исповедь он оказался четырнадцатым и обрадовался этому. «Хоть посмотрю, что тут положено делать». Люди подходили к священнику, что-то ему рассказывали, он им отвечал, потом накрывал им голову широкой лентой, висевшей у него на груди, отходили – кто задумчивый, кто со слезами, кто с улыбкой. Что они ему говорили, было не разобрать – хор мешал. Значит, придется самому выкручиваться. Какие у Володи были грехи? В школе часто дрался, да. А потом? Жил, как все, учился, работал, делал что скажут. Не было у Володи никаких грехов. «Ладно, совру что-нибудь…»
К Владимиру подобралась низенькая женщина, промычала что-то, обняла его коротенькими ручками докуда дотянулась – то есть за талию – и дальше пошла. Ошарашенный Володя обернулся ей вслед.
– Вы не пугайтесь, это наша Зиночка, блаженная, – успокоила его прихожанка из очереди, – она немая, но многое чувствует, только к добрым людям подходит. Считайте, что вас благословили.
Володя заалел, как светофор, даже уши засветились. «Чего она там чувствует, к шпиону обниматься полезла».
Последнюю исповедь Володе посчастливилось выслушать почти целиком. Бойкая деревенская тетушка вдохновенно и красочно живописала скандал с невесткой. Сколько ни прижимал отец Александр палец к губам, ее звучный полушепот разносился на десять шагов. «Я ей так прямо и сказала… А она мне опять свое».
– Ну а вы-то в чем чувствуете себя виноватой? – прервал повествование священник.
– Не сдержалась я батюшка, дурой ее назвала и еще по-всякому. Так ведь она…
Отец Александр не дослушал эпопею и накрыл женщину епитрахилью.
– Постарайтесь не ссориться, вам с ней еще жить и жить, – и поманил к себе Владимира.
– Я вас слушаю, – мягко сказал он, внимательно глядя ему в глаза.
– Здравствуйте, Александр Владимирович. Я приехал креститься. Мне надо сейчас исповедоваться?
– Здравствуйте. Как вас зовут?
– Владимир.
– Понимаете, Володя, крещение – это очень серьезный шаг. К нему надо быть готовым. Вы сегодня не торопитесь, сможете подождать, пока я освобожусь?
– Конечно.
– Тогда давайте мы с вами после службы поговорим.
Володя мирно клевал носом под приятное пение хора. Но вот отец Александр вышел с крестом, сказал: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!», и он вспомнил о своих обязанностях. Незаметно сунул руку в сумку, щелкнул кнопкой диктофона, чтобы записать проповедь:
«Сегодня день апостола Фомы. Вы помните, что Господь явился ему особо. Десять учеников были вместе, когда Господь, победивший смерть, пришел к ним и сказал: “Мир вам!” Драгоценные слова: Он принес в души человеческие мир, тот мир, который сейчас и к нам приходит. И вот Он с ними беседует, и посылает их проповедовать слово Божие. А одного среди них нет – Фомы. И когда он приходит, все бросаются к нему и говорят: “Брат наш, Фома! Мы видели Господа, мы видели Его живым, мы прикасались к Нему!” И такая боль, такая обида в сердце Фомы вскипела, что он сказал: “Не верю!” Хотя ему говорили десять человек, его братьев, он сказал: “Не поверю, пока я своими руками не потрогаю Его ран, не буду осязать Его тело, ожившее вновь”.
И вот проходит время, снова собрались ученики, заперли двери, потому что они боялись преследований, и внезапно снова раздается знакомый голос, голос Иисуса: “Мир вам!” И Он стоит среди них. И первый, к кому Он обратился, – это Фома. Иисус говорит: “Фома, дай твою руку, прикоснись к Моим ранам, удостоверься, проверь”. Конечно, Фома не стал этого делать, только увидев Господа, он, потрясенный, пал перед Ним со слезами: “Господь мой и Бог мой!” А Иисус сказал ему: “Вот, ты поверил, потому что увидел. Но счастливы те, кто верит, не видя”. Кто же это? Это мы с вами…»
На этих словах Володя возмутился духом и больше не мог слушать. Вот-вот, ничего не видели, а разводят тут мракобесие, головы людям дурят. Правильным мужиком был этот Фома: «Не поверю, пока не потрогаю», – не то, что эти все!
Служба закончилась, но люди не спешили расходиться. Бродили по двору вокруг огромной клумбы с расцветающими тюльпанами, разговаривали.
Володя заприметил ту самую девчонку в красной клетчатой курточке, по ней и узнал пасхальную знакомую. Она стояла одна, искала кого-то глазами.
– Здравствуйте. Спасибо вам огромное, вы мне почти помогли попасть на Пасху.
Девушка непонимающе уставилась на незнакомого парня сквозь очки с толстыми стеклами.
– Ну, вы тогда сказали милиции, что я с вами.
– А-а-а… Вас пропустили?
– Нет, паспорт потребовали. А я его дома оставил.
– Как обидно… Вот ведь гады! – девушка жалостливо вздохнула. – А вы тоже на фильм остаетесь?
– Еще не решил. Вы мне советуете?
– Ой, обязательно, если вы не видели. Я второй раз хочу посмотреть, никак его забыть не могу.
– А о чем он?
– Слайд-фильм «Свет миру», – из кадров фильма Дзеффирелли «Иисус из Назарета», но как сделано! Текст читает отец Александр и музыка из «Jesus Christ Superstar», очень сильно получилось. Особенно концовка… «Свершилось!» Знаете, мне показалось, что я сама там стою, на Голгофе, среди учеников. Обязательно посмотрите!
На церковном крыльце появился отец Александр, на ходу беседуя с лысоватым парнем, похожим на молодого Ильича. Окинул взглядом территорию, заметил Владимира, нахмурился и быстрым шагом подошел к нему. Володя несколько растерялся, он никак не ожидал, что его вызовут первым. Даже с девушкой толком не познакомился. Ладно, успеется.
Священник бережно взял Владимира под локоть и повел в сторонку, за угол храма.
– Значит, вы решили креститься. Вы уверены? Это ведь начало совсем новой жизни. Очень большая ответственность.
– Да, уверен, – твердо ответил Володя. Ему почему-то стало зябко.
– Что ж… Вы давно чувствуете себя верующим?
– Не так давно. Я Евангелие прочитал. От Марка, – зачем-то добавил он.
– Это хорошо. Ну и?
– Ну… И понял, что там все правильно написано.
– А что вы оттуда поняли? Лично для себя?
Володя не рассчитывал на экзамен, но Евангелие он честно пролистал.
– Что Иисус жил в Израиле, работал учителем. У него было 12 учеников, уже взрослых. Он ходил с ними по разным городам и читал публичные лекции. Его захотели сделать царем, за это его приговорили к высшей мере. Похоронили, а он ожил. Наверное, это клиническая смерть была. Еще там чудеса описываются всякие, исцеления. И притчи – это вроде наших басен.
– Ну что же, неплохо, неплохо, – отец Александр ненадолго задумался. – Вы ведь из Москвы? А в каком районе живете?
– На Шаболовке.
– Замечательно. У вас там, на Октябрьской, есть церковь Иоанна Воина, у самого метро. Вот вы в нее и ходите. Зачем вам в такую даль ездить? Походите, может быть, когда-нибудь и в самом деле к Богу придете. А сюда вам ездить не надо. Заходите в храм иногда, просто постойте, подумайте о себе, о жизни, постарайтесь читать побольше, может быть, когда-нибудь всерьез к Богу придете. А сюда вам приезжать не надо.
Володя уцепился за последнюю соломинку:
– А что мне читать? У меня только Евангелие есть, а я даже не все слова там понимаю, очень сложно.
Священник глянул на него с сомнением. Этот молодой балбес был чем-то симпатичен ему, душа еще живая, не до конца разъеденная цинизмом Конторы.
– Вот, возьмите, – он вытащил из кармана подрясника книжку в бумажном переплете: Андрей Боголюбов, «Сын Человеческий». – Начальству не надо отдавать, у них она уже есть.
Отец Александр продолжал служить, без речей о борьбе, без громких манифестов, но каждое слово, сказанное им на проповеди, каждое письмо, отправленное в ответ неизвестному человеку, было частью одного большого дела: проповедью Евангелия в стране, забывшей Бога. У отца Александра получалось работать так, словно он не замечал запретов властей, будто не было вокруг недоброжелателей. Понимая, что за ним следят, он имел твердую, непоколебимую веру в то, что он не делает ничего дурного и запретного. Эта уверенность в чистоте намерений передавалась ученикам и единомышленникам. Она была тем воздухом свободы, который помогал жить и открывать давно забытые истины, сокрытые под мощным спудом страхов и завиральных идей.
Активно шла работа малых групп, причем не только из людей уже воцерковленных, но и из ищущей молодежи. Молодые люди рассаживались кружком, и начинался разговор. Отец Александр живо и с интересом расспрашивал их: кто они, чем занимаются, каковы их увлечения и интересы. Многие, понятное дело, важничали и всячески выказывали свою эрудицию, мелькали великие имена Джордано Бруно, Оригена, Дионисия Ареопагита. Когда дошла очередь до молодого музыканта Юры Пастернака, то он заявил, что сейчас читает книгу Бхагавана Шри Раджниша «Горчичное зерно» и лучшей книги об Иисусе он еще не встречал. Священник улыбнулся: «На самом деле о Нем есть и другие хорошие книги, – и переглянулся со своей помощницей Зоей Маслениковой. – Смотрите, Раджниш уже и сюда добрался!» Олег Поляков спросил его, как он относится к восточным путям просветления. Отец Александр ответил, что «предпочел бы оставаться последним грешником, но со Христом, чем быть величайшим просветленным, но без Христа». Он вообще отвечал им так, как только он мог это делать: кратко, образно, ярко и с мягким юмором. Говорил он так: «Отличие христианства от всех вероисповеданий мира в том, что христианство – не религия, а кризис всех религий. Целью всех дохристианских религий было достигнуть неба, задать Богу вопросы. Христос – это и есть ответ Бога на вопросы людей, рука, протянутая людям сверху».
Стараясь пояснить отличие Христа от «великих учителей человечества, Александр напоминал, что все они – Будда, Конфуций, Магомет, Лао-цзы и другие – считали себя грешными людьми и со страхом взирали на верховное Божество. А Иисус никогда не говорил, что Он грешник. Он говорил о Себе: «Я и Отец – одно… Никто не приходит к Отцу, как только через Меня. Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его».
– И заметьте, – продолжал отец Александр, – Иисус говорит о Себе, что Он есть Путь, Истина и Жизнь. Он прямо заявляет о Себе как о Боге. Этим Он радикально отличается от всех религиозных гениев человечества.
Для молодежи, слушающей этого необыкновенного, невероятно обаятельного человека с веселым улыбающимся лицом, сверкающими глазами, все то, что он говорил, было как гром среди ясного неба. Многие всю свою жизнь ждали этих слов! Большинство сразу же принимали услышанное, хотя порой еще утром придерживались других убеждений. Что это было? Сила убеждения? Яркая, уверенная, вдохновенная и вдохновляющая речь? Обаяние личности? Все это вместе. Но было что-то еще, что отличало этого человека от всех, кого они встречали до сих пор.
Позднее, спустя годы, многие из них поняли, что подкупало в нем: он смотрел на них с неподдельным интересом и даже с некоторым восхищением или, точнее сказать, предвосхищением, словно они тоже были необыкновенными людьми. В его глазах они читали свою жизнь, и она казалось им прекрасной, особенной; в его взгляде они необъяснимым образом смутно различали свое будущее, свою судьбу, избранность, то новое, что ожидает их за поворотом. В его смеющемся взгляде они видел ласковое одобрение, он принимал их такими, какие они есть, целиком, без изъятия, он словно говорил, ободряя их: «У вас все получится, все хорошо, а будет еще лучше!» В ближайшее воскресенье после первой же встречи многие из них уже стояли на литургии в новодеревенском храме.
Во главе таких малых групп отец Александр ставил того, кто мог постоянно держать с ним связь, получая необходимые книги или устные наставления для членов группы. Враг не дремал. Почти сразу это «нововведение» стало известным и гражданским, и церковным властям. Посыпались доносы, обвинения в «диссидентстве» со стороны светских и в «сектантстве» со стороны церковных властей. И не только на отца Александра, но и на его духовных детей.
Однажды к нему подошел молодой мужчина – в обычной одежде, с лицом «простого» человека, из тех, кого в советское время называли «честным трудягой».
– Батюшка, можно вопрос?
– Конечно.
– Я раньше думал: вера – это бабкам, ну, чтоб перед смертью не боялись. А теперь смотрю на вас и думаю… Может, наоборот? Чтобы жить не как все, а… по-настоящему?
Отец Александр кивнул:
– Именно. Вера – не страх смерти. Вера – это смелость жить. Жизнь, можно сказать, людей не любит и не балует, жизнь – суровая вещь, но Бог любит человека и его трудности. И даже зло, которое происходит в мире, Он поворачивает к добру. С такой верой можно все преодолеть.
Весна приближалась, но холод не отступал. Лубянка продолжала сосредоточенно работать. Майору Селиверстову спускались от начальства все новые и новые установки, готовились решительные шаги. Уже всерьез обсуждали возможность отлучения от сана, давление на отца Александра и на его семью с целью спровоцировать эмиграцию из СССР.
Москва и Новая Деревня жили разными жизнями. В столице – заседания, доклады, новые циркуляры о борьбе с «религиозным экстремизмом». В Новой Деревне – Пасха, литургии, исповеди, поздние беседы с прихожанами в церковной сторожке, общение с малыми группами.
Но в воздухе чувствовалось напряжение, как перед грозой. Не только над домом Меней – над всей Церковью. В КГБ усиливался интерес к так называемому «церковному подполью». Всплывали имена: Дмитрий Дудко, священник, открыто выступавший с критикой властей, дававший интервью западной прессе, публиковавший тексты, полные боли и вызова. В 1980-м он был арестован, его заставили публично, по ТВ, покаяться. Отец Александр хорошо знал отца Дмитрия. «Это прекрасный человек! Я говорил ему всегда: церковь – не место для политической проповеди. Но он не слушал – значит, я неубедительно говорил».
Начались закрытия храмов, пресса была полна враждебных выпадов, появились первые самиздатские ответы. Отец Сергий Желудков написал мощное открытое письмо отрекшемуся священнику Дарманскому. Но разгромы продолжались. Начались выступления отреченцев. Один из них – некто Чертков – в журнале «Наука и религия» поносил отца Александра и его статьи в «Журнале Московской Патриархии», обвинял его в неразличении религии и науки и в том, что он подменяет одно другим.
Власть показала зубы. Дело Дудко было одним из самых громких среди тех, что вел отдел майора Селиверстова.
В кабинете Извила сидел человек, похожий на актера Солоницына в роли Андрея Рублева. Смотрел исподлобья непримиримым взглядом, был готов на подвиг и на казнь. Нарочито мужественный, самолюбивый, явный неврастеник. Очень хорошо.
– Я не стану сотрудничать с вашей конторой.
– Это я уже понял, – сказал Извил и углубился в материалы дела. Папка была не слишком толстой, но содержательной. Тимур Сергеевич Арсеньев, 28 лет, выпускник иняза. Работал в НИИ, переводил техническую документацию. Имел доступ к ксероксу, чем и пользовался, печатая на нем антисоветские материалы. Донос написал его товарищ по работе, который там же распечатал «Лолиту», тиражом в 20 экземпляров, был арестован во время продажи и согласился сотрудничать. При обыске Арсеньев оказал сопротивление, дверь в квартиру пришлось ломать, в кухонной раковине догорала телефонная книжка. Список изъятой литературы занимал три с половиной страницы. Полный набор: «Хроники текущих событий», Солженицын, Шаламов, Зиновьев, Буковский, Марченко. Не считая собственных идеологически вредных сочинений гражданина Арсеньева. Собственно, Тимура уже можно было закрывать или попытаться расколоть на предмет контактов с заказчиками, хотя подозреваемый был не из разговорчивых. Но Арсеньев был нужен Извилу для совершенно другой цели. В списке изъятых предметов значилась Библия и четыре старинные, достаточно ценные иконы. Тимур был тем самым человеком, которого так долго искал Извил. Идеальной подсадной уткой.
Извил был очень зол. Несколько лет работы и никаких существенных результатов. Его люди регулярно выходили на контакт с окружением Александра Меня. Ближайшее окружение никого не знало, ничего не слышало, читало исключительно газету «Правда». От менее приближенных лиц удалось получить несколько книг Меня и услышать десяток антисоветских анекдотов.
Устанавливали прослушку на телефоны прихожан. Выяснилось, что те пользуются примитивным шифром, договариваясь о встречах в Новой Деревне. В итоге одна учительница, часто посещавшая храм, была уволена с работы и эмигрировала на Запад. Трое агентов пытались внедриться в новодеревенский приход. Их вычисляли максимум с третьего раза. Простые советские парни рабоче-крестьянского происхождения не умели найти подход к классово чуждым религиозникам и интеллигентам. В общем, единственным достижением за последнее время стал запрет Александру Меню принимать людей в прицерковном домике, да и это не было делом рук Извила – другие товарищи постарались.
А сейчас в ящике его стола лежало заявление этого идиота Владимира Рыжова. Которое он запомнил наизусть.
«Прошу освободить меня от работы в группе майора Селиверстова по причине моей неспособности к оперативно-розыскной деятельности, провалу доверенных мне заданий и неумению достоверно врать. Готов перейти на работу водителем». Самое неприятное, что эта бумажка легла на стол непосредственному начальству Извила и он получил разнос за неумение работать с кадрами и проводить грамотный инструктаж. Предателя Рыжова недавно видели в церкви.
– Что ж, Тимур Сергеевич, не хотите сотрудничать, так не хотите. Срок по 70-й статье вам известен – от 6 месяцев до 7 лет. В вашем случае – не только хранение антисоветчины, распространение тоже докажем. Еще и изготовление имеет место. Рассказики клеветнические пописываете? А зря. Получите 7 лет, по максимуму. Невеста ваша улетит в Израиль одна, впрочем, не в Израиль – вы ведь в Штаты с ней собирались, за воздухом свободы?
«Неужели Танька? Это Танька меня сдала?» – Тимур не шелохнулся, только побелели костяшки сцепленных на коленке пальцев. В детстве его любимой книгой был «Овод».
Извил вздохнул и посмотрел на Тимура с сочувствием.
– Впрочем, сидеть вам вряд ли придется. В тюрьме, я имею в виду. Смотрю я на вас – ведете вы себя замкнуто, на контакт не идете, свою вину не осознаете. Скорей всего, проблемы у вас с психикой. Про вялотекущую шизофрению, наверное, слышали? Ее у вас, диссидентов, часто обнаруживают. Поедете в Белые Столбы, полежите, там вас подлечат. Конкретных сроков у них нет, так что до полного выздоровления. Вытаскивать вас оттуда некому, отец ваш только рад будет, когда вас изолируют, мы с ним уже беседовали. На такой должности, как у него, сын-антисоветчик – не просто позор, а угроза карьере. Так что выпишут вас лет через пять, совершенно выздоровевшим. Килограммов на пятьдесят от нейролептиков поправитесь. И ни одной крамольной мысли в голове – только про поесть и про поспать. Будете пускать слюни со счастливой улыбкой.
– Что вам от меня надо?! – заорал Тимур.
– Для начала – подписку о неразглашении.
– Ничего я не буду подписывать.
– Как хотите. Если мы с вами не договоримся, отсюда вы уже не выйдете, так что и разглашать некому будет. Вот, посмотрите, – Извил выложил на стол фотографию – полноватый человек в широкополой шляпе, в руке держит распухший от книг портфель. Тонкие, выразительные черты лица, черная борода.
– Александр Мень? Он-то вам на что сдался?
– Вы с ним знакомы?
– Нет. Фотографию его видел.
– У вашего знакомого?
– Не помню.
– Хорошо. Вот с этим человеком, которого вы не помните, вам надо будет поехать в Новую Деревню, пусть он вас представит Меню. Расскажете, что у вас этот, как его… экзистенциональный кризис. В Бога веруете, но для чего живете, не знаете. Невеста эмигрировала, работа не удовлетворяет, хочется чего-то большего, служения какого-то. Вы переводчик, вас там быстро к делу приставят. Включитесь в приходскую жизнь…
– Хотите, чтобы я доносил на священника?
– А кто вам сказал, что надо на кого-то доносить? Мень оказался под ударом, у него возникли проблемы с нашей организацией. Заметьте – не из-за его собственных ошибок, он их редко делает, это его прихожане глупостей натворили. Вы можете ему помочь.
– С каких пор КГБ беспокоится о безопасности священников?
– Знаете, Тимур Сергеевич, я вам сейчас честно отвечу. Нет, мы этим не занимаемся. Это отчасти моя инициатива. Убеждения Александра Владимировича, как вы понимаете, для меня неприемлемы. Но как человека я его уважаю. Он порядочный, последовательный, очень смелый человек. Пользуется большим влиянием в молодежной среде. По сути, ничего особенно вредного для страны он не делает. Учит прихожан людям помогать, честности, работать на совесть. Сейчас часть молодежи потянулась к духовности, это у них модно. Так уж лучше они к Меню пойдут, чем к баптистам или к экстрасенсам каким-нибудь. Беда в том, что приход у него большой, за всеми не уследить. И в него проникли разные темные личности, фанатики, махровые антисоветчики. Рано или поздно все они сядут, но потащат за собой и других. И самого отца Александра тоже. От вас многого не требуется – найти источники этой заразы. И свою вину искупите, и людей убережете. А через год мы вам поможем выехать за границу.
Тимур смотрел в пол, по его скулам ходили желваки.
– Ну, так что? Подписываете о неразглашении или готовитесь к психиатрической экспертизе?
– О неразглашении подпишу.
«Главное – выйти отсюда. Никто не заставит меня стать стукачом».
– Отлично. И еще вот здесь подпишите.
На утро после допроса Тимур пришел на работу с уже готовым заявлением об увольнении по собственному желанию. Подписали без возражений, тем же числом, стараясь не смотреть в глаза. Оттуда он поехал в Банный переулок, где в те времена находилась народная риэлторская контора. Потолкавшись в толпе настырных тетенек и хитроватых мужичков, он понял, что в каждом человеке ему мерещится гебешник, и сорвал с обклеенной объявлениями стены несколько язычков с телефонами. Там же нашел молодую пару из Красноярска, готовую снять его квартиру на длительный срок.
Он сидел на полу, крест-накрест перевязывая бечевками стопки книг. Направо – на продажу, налево – с собой, остальное в кучу хлама возле двери. Огромная старинная Библия, оставленная ему при обыске, чуть было не полетела в хлам, потом все-таки перекочевала в правую часть комнаты. То и дело попадались Танины фотографии: Таня с мороженым, с котом, на лошади, на вершине скалы. Он рвал их на четыре части и кидал в мусор.
Временами приходила мысль встретиться и поговорить на прощанье. Бессмысленно. Будет смотреть глазами испуганного котенка и все отрицать. Танька, зачем? У них были одни привычки, одни взгляды. Часами рылась в самиздате, утаскивала книжки домой.
Дотаскалась…
Она позвонила в последний момент, когда Тимур изучал объявления в «Вечерке», чтобы заказать машину.
– Не надо мне больше звонить. Прости, но мы расстаемся.
– Тимур, что случилось?!
– Ничего. Просто встретил другую девушку. Моложе, да и красивее тебя.
– Ты мне врешь!
– В чем, что она красивее? К сожалению, нет, не вру. И красивее, и образованней, и родители у нее совсем другого уровня. Не придется бежать из страны, чтобы сделать нормальную карьеру.
Короткие гудки.
Как же он себя ненавидел! А если все-таки не она настучала? Да наплевать, пусть считает подлецом. Быстрее забудет.
Тимур стоял посередине своего нового жилья, обшарпанной комнатушки в Лианозово, в окружении чемоданов, сумок и связок с книгами, и пытался понять, куда рассовать все это богатство. В дверь тихонечко постучала хозяйка.
– Тимур, к тебе пришли.
– Я никого не жду, не открывайте.
– Нельзя, это из милиции.
На пороге, с любопытством оглядываясь, стоял Извил.
– Неплохая была попытка, но глупая. От нас бесполезно скрываться. Надо же, в какую дыру перебрался… Собирайся, поедешь со мной. Теперь уже насовсем.
– Я не собирался от вас скрываться, Извил Степанович. Решил оборвать все старые связи. Не хочу никого подставлять.
– Благородно. Только зря ты Лианозово выбрал, отсюда в Новую Деревню неудобно добираться. Едешь в воскресенье, чтоб в 8:30 был на месте.
В этот день очередь на исповедь оказалась недлинной. Отец Александр мог обстоятельно поговорить с каждым. Приехали в основном постоянные прихожане, трое были новенькими. Один из них, мрачный молодой человек, уставившийся неподвижным взглядом на подножие большого деревянного креста, вызывал у священника смутную тревогу.
Казалось, что вокруг него клубится тьма.
– Кажется, я потерял веру. И не уверен, что хочу жить.
– Раз уж Господь привел вас в церковь, значит, еще не все потеряно.
«Господь или Извил Степанович?» – прокомментировал кто-то язвительный в голове Тимура.
– Да я уже все, что можно, потерял. Работу, друзей, дом, невесту. Позади одни развалины, впереди – пустота. Хоть в петлю.
– Самоубийство – не выход. Говорят, они попадают в какую-то петлю времени, бесконечное повторение той же самой ситуации. С другой стороны, это один из видов естественного отбора, очищение популяции от слабых и нежизнеспособных особей.
Тимур дернулся, как от пощечины:
– Да не собираюсь я ничего такого делать! Я знаю, что мне придется начинать жизнь заново, просто пока не понимаю, как.
– Давайте мы с вами поговорим после службы, что-нибудь придумаем.
Недалеко от правого хора сидел краснощекий бутуз и возил машинку по краю амвона. Когда из алтаря показывался отец Александр, он приоткрывал рот и завороженно слушал возгласы священника. Внезапно из толпы прихожан вынырнула сухонькая старушка, ухватила малолетнего нарушителя за шиворот и поволокла к выходу. Мальчишка взвыл, как пожарная сирена. Он упирался ногами, колошматил руками и упорно пытался сесть на попу. Из-за иконы рванулась молоденькая певчая, очевидно, мама похищенного младенца. Регент жестом и строгим взглядом приказала ей: «Пой!» Хористка стояла на цыпочках, провожая орущего сына огромными, полными муки глазами, и добросовестно выводила рулады красивым сильным сопрано.
В этот трагический миг из царских врат вышел отец Александр, торжественно вознося перед собой тяжелое, окованное металлом, Евангелие. Оценив ситуацию, он перехватил книгу подмышку, устремился за похитительницей и аккуратно высвободил воротник вопящего дитяти из цепких лапок старушки.
В храме наступила тишина. Мальчишка гордо шел, держа священника за руку и доверчиво прижимался к его облачению. Отец Александр усадил ребенка на прежнее место на амвоне, подмигнул ему и водрузил Евангелие на аналой.
– Премудрость, прости! – разлился по храму звучный рокот. – От Луки Святаго Евангелия чтение!
«А пожалуй, он смог бы мне помочь», – неожиданно подумал Тимур.
– Сегодня отличная погода, не хотите немного пройтись?
Сразу за церковью лежало широкое поле, засеянное овсом. Его прорезала светлая грунтовая дорога, упиравшаяся в темную полосу леса. Теплый ветер гнал серебристые волны по морю колосьев, раздувал, как паруса, широкие черные рукава рясы.
Спокойный, внимательный священник на фоне яркого неба, белых облаков и высоких трав казался частью иного, может быть, давно ушедшего, а может быть, нездешнего мира.
– Все это – образ Творца. Деревья, травы, облака, даже такой невзрачный цветок, – он сорвал колючую головку репейника и залюбовался ее конструкцией, – говорят нам о Боге больше, чем самые прекрасные иконы… Вы хотели рассказать мне о вашей ситуации?
Тимур выложил все до конца. Про крещение в 20 лет и постепенный отход от Церкви после смерти духовника. Про друзей-диссидентов и разрыв с отцом, партийным работником. Про самиздат, обыск и допросы, расставание с невестой и бегство. Не упомянул он только о том, что Извил нашел его на новой квартире и заставил подписать согласие на сотрудничество с КГБ.
В лесу скрывалось сельское кладбище. Голубенькие оградки, простые железные кресты, пирамидки с красной звездой наверху. Отец Александр молча постоял у первого ряда могил и повернул обратно. Наверное, помолился за кого-то, лежащего там, под соснами. А может быть, за всех вместе.
– Вы знаете, зачем живете – для Бога. А все, что я пытался делать, оказалось бессмысленно. Мы давно существуем в концлагере.
– Наша страна пережила катастрофу, но она не окончательна. Представьте себе извержение вулкана – потоки лавы, грязи, не может там ничего жить, – и вот появляется маленький зеленый росток. Он бесконечно слаб по сравнению с этими мертвыми громадами, но он живой, и он преображает все. Так и добро. Оно как жизнь среди мертвых, оно маленькое, слабое, но в нем суть истории. Вся эта громада зла превратится в пыль, потому что она ничего не стоит. А добро заполнит мир.
Они вернулись к церкви, Тимур уже собрался прощаться, но отец Александр неожиданно спросил:
– Тимур, а какими языками вы владеете?
– Английский, французский, датский.
– Замечательно. Не хотите немного помочь? Мне для работы надо перевести одну статью.
– Конечно, хочу.
– Тогда подождите меня чуть-чуть.
Отец Александр вынес из церковного домика тоненькую папку.
– Вот, посмотрите.
Тимур пролистал стопку отксеренных страниц. Французский автор, богословие. Совсем небольшой объем.
– Вам сколько времени на нее потребуется?
– Дня три-четыре.
– Не спешите. Если успеете, привозите в следующее воскресенье. Заодно и немного подработаете, у вас же сейчас трудное положение.
– Это не обязательно, мне хочется быть полезным для вашего прихода.
– Обязательно-обязательно. Трудящийся достоин пропитания.
С этих пор Тимур приезжал в Новую Деревню пару раз в месяц, привозил готовые переводы. Иногда получал новую работу, иногда книги, которые он не читал. Старался ни с кем не знакомиться. Раз в месяц заставлял себя исповедоваться и причаститься, а молиться не мог, хотя и пробовал. Внимание соскальзывало с когда-то затверженных витиеватых фраз, как с ледяной горки.
Денег на жизнь хватало за счет разницы в цене между сдачей квартиры и арендой комнаты. Понемногу распродавал библиотеку, днем сидел за машинкой, вечерами смотрел телевизор и пил. Ему казалось, что серый водоворот одинаковых дней затягивает его в мир бесконечной пустоты.
Извил не проявлял нетерпения, довольствовался краткими отчетами о беседах с А. М. с прикрепленными вторыми экземплярами переведенных статей. Ничего нелегального в них не было – западное богословие, современная библеистика. Через несколько месяцев у Тимура появилась надежда, что ему удастся протянуть год рабства у сатаны, как он называл сотрудничество с КГБ, без ущерба для совести.
Однажды отец Александр познакомил его с Зоей Афанасьевной. Эту прихожанку Тимур часто замечал на службах. Невысокая энергичная блондинка лет 60-ти, с ней многие здоровались, уходила она в сопровождении стайки знакомых. Оказалось, что Зоя Афанасьевна переводила французскую энциклопедию католических святых и была готова поделиться частью работы.
Обитала она недалеко от церкви, в чистеньком деревенском доме без удобств, зато напротив колодца. Не слушая возражений Тимура, накормила его тарелкой ухи и налила чаю.
– Расскажите немного о себе.
Под проницательным, слегка недоверчивым взглядом Зои Афанасьевны Тимур изложил сокращенную версию своей биографии, нутром чувствуя, что упоминать об обыске и допросах ни в коем случае не следует. Зато подробно перечислил все сделанные для отца Александра работы и выразил надежду, что впереди ему предстоит много плодотворного труда.
– Батюшка когда-то сказал, что его приход можно разделить на три категории: пациенты, попутчики и сотрудники. С пациентами он терпеливо возится, как психолог, а иногда и как психиатр. Попутчики появляются на какой-то период, получают, что им нужно, и исчезают. А сотрудников, людей, которые хотят не только брать, но и отдавать, всегда слишком мало. Мы с вами из этой породы, Тимур. На отце Александре лежит непосильный груз, счастье, что Господь посылает ему помощников.
В этой женщине странно сочеталась бдительная забота о благополучии отца Александра и его дела с наивным доверием ко всякому, кто казался ей самоотверженным тружеником. Тимур решил не писать о ней в донесении Извилу.
Но вскоре идиллия закончилась. Майор Селиверстов вызвал Тимура на Лубянку, посадил его на стул в углу кабинета и, нависая над ним, как разъяренный медведь, заорал:
– Ты что, говнюк, решил, что твой долбаный саботаж у меня прокатит? Где информация?! Думаешь, твоя сраная писанина – это информация?! Это гнилая религиозная пропаганда! Попом, что ли, решил заделаться? Твое дело у меня в столе лежит, ты у меня в розыске числишься, сейчас позвоню, тебя прямо на выходе примут и обратно приведут, только уже в наручниках!
– Извил Степанович, я делаю все что могу. Мне нужно было время, чтобы войти в доверие. Сейчас у меня есть кое-какие контакты, появилась возможность попросить Александра Владимировича включить меня в так называемое молитвенное общение. Я уже выяснил, что такие группы существуют внутри прихода.
– Постарайся этой своей возможностью получше воспользоваться. Она у тебя последняя. Даю тебе месяц.
«Надо бежать. Как можно дальше от Москвы. Вообще в другую республику. Или в Сибирь». Тимур даже начал собирать вещи, но он был слишком пьян, чтобы принять какое-нибудь решение.
На исповеди отец Александр смотрел на Тимура как-то тревожно и очень внимательно. На мгновение он решил рассказать священнику все, как есть, а потом опомнился. Что рассказать? Что после каждого приезда в Новую Деревню он звонит на Лубянку? Это надо было делать сразу, там, на овсяном поле, а теперь-то что уж…
У выхода из храма Тимура остановила радостная Зоя Афанасьевна.
– Тимур, а заходите ко мне в гости, если не торопитесь.
– Батюшка обещал к нам сегодня заглянуть, – добавила она шепотом, – погуляйте полчасика, чтобы не всем скопом идти, а потом заходите.
В доме намечалось большое пиршество. Сама З. А. стояла у плиты, помешивала в пятилитровой кастрюле кукурузную кашу и к ней же жарила лук. В комнате две девицы расставляли посуду по длинному столу с белоснежной скатертью. Тимуру тут же всучили доску с ножом, велели нарезать три батона. Приходящие выкладывали дары – кто сыр, кто селедку, кто колбасу. Рядом, на чайном столике, ждали своей очереди тарелки с черной деревенской халвой, вазочки с сушками и печеньем.
Хозяйка рассадила гостей и уже раскладывала по тарелкам дымящуюся кашу, когда в дверях появился улыбающийся отец Александр с двумя бутылками вина в руках. Ловко увернулся от предложенного места во главе стола, усадив туда одну из девиц, сам устроился на углу.
– Мне можно семь лет замуж не выходить, я давно уже женат, а вам, Людочка, следует поберечься.
Хозяйка, укоризненно качая головой, поставила перед батюшкой тарелку с бутербродами, которые он тут же начал раздавать соседям.
– Благословите трапезу, батюшка!
Все встали, дружно пропели «Отче наш» и с жаром набросились на еду. Постепенно пустые со вчерашнего дня желудки прихожан наполнялись кашей, полилось тихое журчание болтовни. На противоположном от батюшки конце стола расположилась кучка интеллектуалов. Непринужденный обмен мнениями быстро перерос в яростный спор.
– Современный христианин не может быть монархистом!
– Никакого современного христианства не бывает. Или мы следуем неизменным заветам Христа, или не являемся христианами.
– Напомни мне, пожалуйста, в каком месте Евангелия Христос говорит о самодержавии?
Отец Александр тихо сидел в своем уголке и с удовольствием пил чай с овсяным печеньем. Зоя Афанасьевна не выдержала и громко постучала вилкой по краю тарелки.
– Минуточку внимания! Если вы не заметили, у нас в гостях отец Александр. Между собой вы всегда можете поговорить, а сейчас давайте послушаем батюшку.
Над столом повисла неловкая тишина. Ее прервала веселая женщина в грубом мужском свитере.
– Отец Александр, а я икону закончила, можно вам показать?
Это было чудо святого Георгия о змие, список с какого-то псковского образца. Все немного сказочное, игрушечное – кудрявый Георгий, удалой конь в яблоках, спасенная дева в башенке.
– Превосходно! Делаете успехи, Ирина! Только зверушку все-таки жалко – отец Александр погладил пальцем неказистого дракона, похожего на панголина с красными цыплячьими крылышками.
– Так он же девушек ел!
– А он разве сам заказывал их на обед? Ну посудите сами. Селяне обнаружили в пещере уникальное реликтовое пресмыкающееся, возможно, последнего представителя вымирающего вида. Это же научная сенсация! Надо было построить большой вольер вокруг пещеры и изучать образец древней фауны. А местные жрецы, чтобы держать народ в страхе и подчинении, организовали кровавый культ. Зачем-то кормили животное несчастными девицами, от которых у него случалось несварение желудка. Судя по его размеру, ему бы одной овцы раз в неделю хватило, даже, может быть, и курицы. А потом прискакал заезжий воин и убил бедное пресмыкающееся без всякой пользы для науки. Хотя бы скелет сохранили!
Такая интерпретация легенды вызвала большое оживление за столом.
Отец Александр прошел с одним из прихожан в соседнюю комнату.
– Давайте, ребята, понемногу расходиться, – сказала З. А., собирая со стола посуду. Кто уже поговорил с отцом – сразу на выход. И не забывайте: по одному, максимум по двое.
– За вашим домом следят? – спросил Тимур.
– Ну конечно. Соседки доносы пишут – и жидомасонская ложа у меня, и бордель, кто во что горазд.
– А бордель-то почему? – хихикнула аккуратная, похожая на учительницу, женщина.
– Ну надо же как-то себе объяснить – живет немолодая, небогатая, ничем не интересная женщина, а к ней народ десятками ходит. А там уж на что у бабок фантазии хватит. Раз батюшка еврей, да и среди прихожан такие попадаются, – З. А. изобразила пальцем внушительный нос, – ну, значит, жидомасоны. А с другой стороны, ходят-то, в основном, молодые парни и девушки. Ну а чего молодежи надо? Сами знаете – чего. Так что у меня тут притон, а я в роли мадам.
– Бедный батюшка…
– Да, бедный. Живет как тот самый Кук среди аборигенов, не знаешь, когда съедят.
В комнате остались только «учительница» и Тимур, и уставшая Зоя Афанасьевна разоткровенничалась
– Ладно бы одни бабки, что с них взять – свои прихожане еще хуже подставляют. В прошлом году мой собственный крестник такое учудил… Неглупый парень, очень активный, мы с батюшкой большие надежды на него возлагали. Задружился с баптистами, какие-то выездные лагеря с ними устраивал, а потом они Библию начали через границу ввозить.
Тоннами. Хорошо хоть отцу Александру похвастался, тот ему запретил в приходе появляться. Ну и он, конечно, страшно обиделся. Теперь, когда его арестуют, а при таких масштабах деятельности арестуют его обязательно, на кого все шишки полетят? На отца Александра.
Из донесения Арсеньева Т. С. майору Селиверстову:
«А. М. тайно принимает прихожан в доме по адресу: Новая Деревня, ул. Центральная, 31. Проводит лекции и частные беседы. Там же по четвергам собирается одна из “молитвенных групп” с целью изучения Евангелия. В личном разговоре с З. А., арендующей это помещение, мне удалось узнать, что один из бывших прихожан А. М. поддерживает контакты с баптистами и занимается нелегальным ввозом Библии на территорию СССР. В настоящий момент С. М. выдворен из прихода».
Тимур был доволен этим текстом. Соблюдена видимость серьезной агентурной работы, Извилу не к чему будет прикопаться, но все, о чем он написал, КГБ знало и без его помощи.
В этот четверг в Новую Деревню Тимур приехал с опозданием. Он вообще не хотел никуда ехать: сильно перебрал накануне, тело было ватным, а мир не совсем реальным. К тому же от него наверняка пахло. Но Извил требовал отчета о молитвенных собраниях, а Зоя Афанасьевна впервые пригласила его на встречу.
На стук долго не открывали, потом вышла З. А. с каким-то потерянным лицом.
– Тимур, у нас беда. Помните, я рассказывала вам про Сережу? Который дружил с баптистами? Его арестовали, и он вовсю дает показания.
Сегодня по этому поводу вызвали отца Александра. Прямо сейчас он на допросе, мы молимся. Хотите присоединиться?
В комнате с задернутыми занавесками горела свеча, ее передавали по кругу.
– Господи, спаси и сохрани нашего батюшку, не дай победить силам зла…
– Господи, защити отца Александра, он нужен на этой земле…
Читали «Живый в помощи Вышнего», еще какие-то псалмы. Тимур не слушал. «Неужели это из-за меня? Не может быть, слишком мало времени прошло». Он никак не мог вспомнить, когда подавал это треклятое донесение. Совсем недавно, тем более что баптистами наверняка занимается не Извил, а совершенно другие люди… Нет, слишком быстро, это простое совпадение.
Зоя Афанасьевна стояла на коленях, закрыв лицо ладонями. Внезапно она опустила руки и перекрестилась.
– Кажется, с батюшкой все в порядке. Его отпустили. Слава Тебе, Господи!
Тимур молча вышел из комнаты.
В карманах лежали паспорт, трудовая и 154 рубля сбережений. В рюкзаке – смена одежды. Электричками до Питера, потом автобусом до Пскова. Его не разыщут. Почему именно Псков?
Да просто слово в голову залетело, а так – какая разница?
Он вернется в Москву через два года, потрудившись рабочим в археологической экспедиции, послушником в Киево-Печерской лавре, матросом на барже. Женится на добросердечной еврейке, чем-то похожей на его Таньку, и уедет с ней в Америку.