Отец Александр приехал в Алабино рано утром. В плаще, с чемоданом, вышел из автобуса, который привез его от железнодорожной станции. Было решено, что Наташа с детьми приедет, как только он обустроится на месте. Его встретила староста храма, Мария Ивановна – старая, сухая, как печеное яблоко. Глянула снизу вверх.

– Вы батюшка? Отец Александр?

– Да.

– А молодой вы какой… Господи…

– Ничего. Молодость – это временно.

Она улыбнулась, провела до домика при храме. Там семье Меней теперь предстояло жить.

На первом богослужении народу было немного. Смотрели внимательно, оценивающе – уж больно молод новый батюшка. Александр служил внимательно, каждое его слово ложилось как камень в основание нового дела. После службы к нему подошла женщина:

– У меня дочь замуж собралась. Венчать будете?

– Если они верующие и крещеные – конечно.

– Жених не крещеный.

– А хочет?

– Не знаю. Но она хочет.

– Тогда пусть придет, поговорим с ним, это дело серьезное.

– А можно ли вообще в церковь некрещеному человеку ходить?

– Конечно, можно! В эпоху отцов Церкви в храме больше половины людей было некрещеных. Люди подолгу готовились к крещению. Иногда крестились после сорока или после пятидесяти лет! Они не торопились, как теперь… Это был очень серьезный подход к таинству, и надо бы его вернуть.

Вскоре состоялся и разговор с женихом. Отец Александр не спешил, не давил, объяснял: любовь – это не только близость телами, но и духовная близость. Если хотите соединиться навсегда, соединяйтесь и душами. Жених – слушал с недоверием, но слушал. В следующее воскресение он пришел снова.

– Вы… правда верите в Бога?

– Конечно! А ты – нет?

– Не знаю.

– Так надо попробовать!

Было и первое крещение. Крестили мальчика, младенца, он громко плакал, мать была растеряна, бабушка смотрела строго и сурово. Но отец Александр крестил твердо и спокойно. Вдруг ребенок умолк и стал внимательно смотреть ему в лицо, и мать словно поняла, почувствовала важность происходящего. После крещения суровая бабушка сказала Александру: «Спасибо, батюшка. Душа у вас теплая. Греет».

Была, конечно, и первая исповедь. Пришел мужчина, бывший зек, страшный лицом – с перебитым носом, с татуировкой в виде перстней на пальцах. Долго молчал, потом прошептал:

– Кровь на мне… Не одна.

Александр не дрогнул.

– Каешься?

– А если не простят?

– Бог – не судья. Бог – Отец. Он давно ждал тебя.

Мужик тихо, беззвучно плакал, словно снова стал ребенком.

Вечером того же дня отец Александр сел за стол в своем домике, открыл Священное Писание и задумался. Он чувствовал, что это – начало, пока тихое, деревенское. Но внутри него нарастает сила, слово Божье хочет идти дальше. Он снял чехол с печатной машинки и начал писать: «Церковь – не музей. Она – не только храм. Она – сердце, открытое миру». Первый набросок книги «Сын Человеческий» он сделал давно, когда ему только исполнилось четырнадцать лет. Его мастерство изложения своих мыслей и чувств на бумаге со временем только росло. Слово выливалось, как вода, как дыхание, без усилия. Он писал до глубокой ночи, потом выключил лампу, помолился и лег. А утром – снова служба, и снова кто-то впервые зайдет в храм и… останется в нем.

Стихотворение Александра Меня

ИНОК

≈1950 г.

Деревня Алабино Наро-Фоминского района Подмосковья была маленькая, чуть больше пятисот человек. Пара магазинов, три школы и несколько десятков бабушек. Церковь внешне была в неплохом состоянии, но внутри – утраты невосполнимые. Здесь отец Александр не только служил священником, но и получил вскоре настоятельство. Он быстро установил добрые отношения как с местными прихожанами, так и со вторым священником отцом Сергием Хохловым. Ремонт и реконструкция храма, добывание стройматериалов и церковной утвари – никакой труд не казался слишком тяжелым для энергичного, влюбленного в свое дело настоятеля. Одаренный от природы тонким вкусом, чувствующий красоту и гармонию, он почти болезненно воспринимал часто небрежное, вульгарное, без всякого понимания церковного искусства, убранство наших храмов. Оклады и киоты для икон, деревянные распятия и сами иконы, светильники и роспись, окраска стен – все стало предметом его забот. С какой детской радостью рассказывал он своим знакомым, что предложил использовать в качестве лампадок чешские хрустальные фужеры! Как празднично выглядели они, как радужно преломлялись в них лучи света!

Но казалось, что с первых же дней служения отца Александра в Алабино Бог испытывал Своего священника на прочность. С одной стороны – завороженные его проповедями о Христе прихожане из местных жителей и уже появляющаяся интеллигенция из Москвы, а с другой – нарастающая неприязнь и откровенная враждебность со стороны завистников, светских и церковных властей, шипение вслед: «еврей… выскочка…».

В результате злобной клеветы в Алабино учинили первый обыск. На самом деле искали «антисоветчину», но формальным поводом для претензий стали работы по реставрации храма, а точнее, якобы сомнительное происхождение материалов для этой реставрации. Над отцом Александром сгустились тучи, следствие готовило шумный процесс. Это было время, когда в советской прессе проходила затеянная Хрущевым антирелигиозная кампания, по стране закрывались десятки храмов. Бог спас отца Александра, никакие подозрения против него не подтвердились, только в местной газете появился клеветнический пасквиль, обвинявший его во всех грехах.

Вскоре вышло запрещение ездить по домам, отпевать и совершать другие требы, но отец Александр воспользовался тем, что надо было отпевать человека в доме сотрудника райисполкома. Тот принес ему бумажку, что райисполком, в порядке исключения, не возражает. Если в одном случае не возражает, то не откажет и в другом. Люди шли и шли. И когда отца Александра, метая громы и молнии, вызвал уполномоченный, тот вытащил гигантский ворох разрешений, их было около двухсот пятидесяти – каждая его поездка была документирована.

Отцу Александру было тогда всего 26 лет, но он уже работал над своей второй книгой «Магизм и единобожие». Его интеллект, соединенный с горячей верой и умением ее проповедовать, привлекали в Алабино интересных людей, впоследствии ставших ближайшими соратниками отца Александра и продолжателями его дела. Это был Александр Борисов, ныне настоятель московского храма Космы и Дамиана в Шубине, Михаил Аксенов-Меерсон, ставший настоятелем храма Христа Спасителя в Нью-Йорке, Александр Юликов, теперь известный художник, его друг крупный искусствовед Евгений Барабанов и многие другие.

В Алабинском храме отец Александр осуществил «изгнание торгующих из храма». Храм был небольшой, построенный князем Мещерским в 19 веке, и «свечной ящик» просто вынесли из церкви и поставили в притворе. Старосту загородили сплошной деревянной стеной и оставили ей только окошечко, так что она теперь звенела монетами вне храма. А внутри на этом месте сделали канун и там служили панихиды. По субботам отец Александр объяснял Символ веры, молитвы и службу – день за днем, потихонечку, на быстрый эффект не особенно рассчитывая.

Алабинский храм входил в состав дворянской усадьбы. Отец Александр говорил прихожанам: «Интересно, что от усадьбы ничего не осталось, по кирпичику разнесли все постройки, только храм и галереи, окружавшие храм, сохранились, поскольку местные жители там сушили дрова. Приезжал наследник этого имения, который знал старую усадьбу, вспоминал, каким огромным был дом. И никакого следа от него! У тех, которые не в Бога богатеют, ничего не остается. А те, кто в Бога богатели, например в Поленово, там все сохранилось».

* * *

Статья против отца Александра, напечатанная в местной газете, не осталась незамеченной, и через некоторое время его перевели в храм, расположенный недалеко от железнодорожной станции Тарасовская. Начался самый сложный для него период жизни, когда за свою миссию надо было бороться, преодолевать ежедневные препятствия, которые ставили ему на каждом шагу. Настоятель храма отец Серафим Голубцов возненавидел молодого энергичного священника, к которому тянулись люди. Несмотря на это, отец Александр продолжал делать свое дело, слово его распространялось и уже выходило за рамки прихода.

Когда отец Александр служил в Тарасовке, известный режиссер Михаил Калик решил снять фильм под названием «Любить», в котором разным людям предоставлялась возможность высказаться о любви. Захотел он включить в этот фильм и слово священника. Долго выбивая разрешение на этот эпизод, в конце концов он его получил. Кто-то рекомендовал ему взять интервью у молодого священника из Подмосковья Александра Меня. В храм прибыла съемочная группа, которая записала беседу с о. Александром. В фильме он говорит просто, ясно, без суеты, смотрит с улыбкой в камеру и словно заглядывает в душу каждого зрителя: «Любовь между мужчиной и женщиной – это таинство, гораздо большее, чем физиология, гораздо большее, чем психология, – переживание божественного присутствия.

Любовь – это единение души и тела. Случается, что люди обращаются только к телесной стороне любви, забывая о духовном, бывает, что, наоборот, любовь представляется лишь платоническим чувством, оторванным от тела. И то, и другое является искажением. Истинная любовь – это целостность, в которой духовное и телесное соединены воедино. Любить – значит отдавать себя другому человеку. Любить – значит жертвовать собой ради другого. Любовь – это не только чувство, но и акт воли, путь преодоления своего эгоизма. Настоящая любовь открывает в человеке источник жизни, источник бессмертия. В этом ее тайна, ее сила, ее святость». Фильму долго не давали ход, но потом он каким-то чудом все-таки вышел на экраны. Так слово отца Александра впервые зазвучало явно и громко.

Тяжелая жизнь в Тарасовке окончилась тем, что отец Серафим Голубцов, известный своими доносами, написал на отца Александра рапорт, и попросил митрополита Пимена (позже Патриарха Московского и всея Руси) перевести его в другое место. Это очень соответствовало настроению самого отца Александра, и по его личной просьбе он был переведен в Новую Деревню, в храм Сретения Господня, куда давно стремился.