Вечером он с гордостью рассказал Улле о своей новой идее. Давид уже лежал в постели, довольный книгами, блинами, которые они втроем напекли и съели, и историей о дружбе слона и кита, которую Мартин с Уллой прочитали ему по ролям. Они навели порядок на кухне и сидели за кухонным столом.

– Ты хочешь открыть ему счет в книжном магазине?..

Она смотрела на него как на сумасшедшего.

– Мальчишкой я был бы счастлив, если бы мне кто-то открыл такой счет. И Давид, я думаю, тоже будет доволен.

Улла молча покачала головой. Потом захотела что-то сказать, но передумала и снова покачала головой:

– Почему ты так уверен, что он будет читать? Мне, например, никогда не хотелось читать. А если он пойдет в меня? И чтению предпочтет рисование? Или спорт? Или компьютерные игры с другими детьми?

– Я совсем не уверен, что он будет читать. Я ни к чему его не принуждаю. Просто мне было бы приятно, если бы…

– Тебе было бы приятно? Ты хочешь, чтобы ему нравилось то, что нравится тебе. Ты хочешь, чтобы он стал таким, как ты. Я нашла письмо, которое ты ему написал. Он должен думать так же, как ты, о Боге, о любви, обо всем.

– Совсем не обязательно…

– Зачем же ты тогда написал это письмо?

– Ты же сама хотела, чтобы я что-нибудь оставил Давиду!

– Да, но не такие заумные вещи. Какое-нибудь маленькое видео – не о бритье, так о каких-нибудь кулинарных фокусах, о коллекционировании марок, или монет, или еще чего-нибудь… О домашних животных… – Мартину показалось, что она плачет. – Почему ты ни слова не написал обо мне? О том, что он… Когда отцы уходят на войну, где их могут убить, они говорят своим сыновьям: ты теперь в доме мужчина и должен заботиться о матери.

Теперь она и в самом деле заплакала.

Мартин ничего не понимал. Улле, которая решительно пресекала любые попытки ее опекать, которая отстаивала свою независимую жизнь между семьей и мастерской, между ним и Петером Гундольтом, вдруг понадобилось больше заботы? Может, и Петер Гундольт нужен ей, потому что заботы одного мужчины ей показалось недостаточно? Разве он, Мартин, мало о ней заботился? Как же ему еще надо было заботиться о ней? Но перед ее слезами эти вопросы не имели никакого значения. Она беззвучно плакала, склонив голову, и вытирала рукой слезы со стола. Он встал, подошел к ней, опустился на колени и обнял ее.

– Это несправедливо… – всхлипывала она. – Это несправедливо…

– Улла!.. Улла!..

Через какое-то время она тоже обняла его, а еще через несколько минут вновь заговорила:

– Это хорошо, что ты не жалуешься, не сидишь сложа руки, что ты занимаешься Давидом, мной, пишешь это письмо. Но когда ты умрешь, нам с Давидом придется находить общий язык без тебя. Давид должен стать моим сыном…

– Ты…

– Давид – твой сын. И не говори, что ты этого не знаешь. Твоя рука, твои мысли, твое письмо, твои книги, твоя компостная куча!.. Так больше продолжаться не может. Давид должен отпустить тебя и обрести себя. И меня. – Она говорила сквозь слезы. – Зачем ты еще больше усложняешь мне жизнь? Даже ту, которая начнется после твоей смерти? Зачем делаешь так, чтобы Давид был с тобой и после твоей смерти? Мне страшно!