Хороших недель получилось меньше, чем он рассчитывал: девять вместо двенадцати. Зато плохие, которые начались, оказались лучше, чем он опасался. Дальше будет видно, сказал врач. Дальше будет видно. С ибупрофеном боли были вполне терпимыми.

Он пока еще мог отводить Давида в детский сад и забирать.

– Ты дашь мне руку, большой мальчик? – спросил он сына на следующее утро после их разговора.

Давид смущенно рассмеялся, и они снова пошли, держась за руки.

Он пока еще мог вместе с Давидом заниматься компостной кучей, и они оба радовались, глядя, как Улла, стоя за плитой, с притворным отчаянием бросает пищевые отходы в специальное ведро, которое Мартин поставил на кухне.

Он пока еще играл с Давидом, укладывал его спать, читал ему книги. Он пока еще приходил в себя после очередного приступа усталости. Радовался весне, зелени, цветам, свежему воздуху, возможности ходить по улице без плаща.

Только мир как-то незаметно отделился от него. Его всегда интересовало то, что происходит в этом мире. Там все чаще и громче били тревогу, все больше шума поднимали по поводу зловещего изменения климата, войн и пандемий. Он уже давно воспринимал это так, как в молодости воспринимал угрозу ядерной катастрофы во время холодной войны. Словно день за днем, плывя по океану на пароходе, слышишь шум машинного отделения, и этот шум сначала действует на нервы, или чувствуешь под ногами стук машины и дрожание палубы и поневоле с тревогой прислушиваешься к этим звукам и стараешься ходить осторожней; а потом привыкаешь и в конце концов начинаешь слышать и чувствовать все это, только когда обращаешь внимание. Но он всегда находился на борту – пассажиром или даже матросом. Теперь же у него было такое чувство, будто он стоит на высоком берегу и смотрит вдаль на идущее к горизонту судно. Он мог бы взять бинокль, чтобы лучше видеть происходящее на пароходе. Это ничего бы не изменило – судно по-прежнему было бы далеко, а его бы не было на борту, ни в качестве пассажира, ни в качестве матроса.

«Но может, это не мир отделился от меня, – думал он, – а я сам отдаляюсь от него, прощаюсь с ним? Пароход уходит все дальше в море, становится все меньше и меньше и вот-вот превратится в белую точку, а потом и вовсе исчезнет. Может, это я, сойдя на берег, ухожу все дальше и потому пароход и море кажутся мне все меньше?»

Ему нравилось представлять себе прибрежный пейзаж, дорогу, ведущую вверх по предгорью к заснеженным вершинам, через перевал, в долину, к древней каменной церквушке посреди уютного погоста, от которого так заманчиво веяло вечным покоем.

Должен ли он позаботиться и об этом? Похороны, кладбище или крематорий, в лесу или в море, старинный надгробный камень после соответствующей обработки или новый, гражданская панихида или христианское погребение, кто должен произнести траурную речь, какая музыка должна звучать? Если он не сделает никаких распоряжений, практичная Улла, скорее всего, похоронит его в деревне. Ну что ж, он ничего не имеет против.