Во вторник, привезя Уллу к мастерской, Петер Гундольт не остановился на дороге, а нашел место для парковки, и они вместе вошли в дом, он – обняв ее за плечи, она – прижавшись к нему. Когда Мартину пора было забирать Давида из детского сада, они еще не вышли.

– Ты приехал за мной на машине! – обрадовался Давид.

А когда Мартин готовил ужин, он крикнул:

– Мама сегодня тоже приехала на машине!

И они оба увидели, как она выходит из черного «БМВ».

Мне очень жаль, что я так задержалась, сказала она. В галерею пришел очень важный покупатель, чтобы поговорить о картинах.

– Я продала две картины! – гордо сообщила она. – Потом пришлось разориться на такси, а то бы я приехала еще позже.

Номера он не видел. Гундольт не единственный владелец «БМВ» черного цвета в Берлине, так что это вполне могло быть такси-убер. И Уллу вполне могли вызвать из мастерской в галерею ради важного клиента. И этим клиентом вполне мог быть Петер Гундольт; увидев ее картины в мастерской, он приехал в галерею, чтобы поговорить с ней о покупке. Почему бы и нет?

Он помог ей снять пальто и обнял ее. Она не сопротивлялась, но приняла его объятия более чем сдержанно. От нее пахло не духами, которые он знал и любил. От нее пахло сексом. Нет, после обеда она занималась не продажей картин.

Очередной приступ усталости стал настоящим подарком, благословением, освобождением. Он не погасил мир вокруг него, а защитил его от этого мира. Мартин сохранил ясность сознания. Улла, которая помогла ему подняться наверх и раздеться, была опорой и помощью, не более того, а озабоченное лицо Давида светило маленьким солнцем любви во мрак его усталости. Он то и дело говорил: «Спасибо».

– Тебе необязательно все время повторять «спасибо», – сказала Улла.

Однако он испытывал такое острое чувство благодарности, что непременно хотел выразить его, пока оставались силы. Ему больше не надо было ни думать об Улле или о себе, ни стыдиться, ни готовить – ничего. Это была еще не смерть, но, возможно, когда она наступит, она будет именно такой – последняя, великая усталость, которую человек принимает с благодарностью, потому что наконец-то ничего больше не должен – ни делать, ни думать, ни чувствовать.

Когда он проснулся, было темно. Он сел, нащупал будильник – была полночь. Рядом спала Улла. Он склонился над ней, подышал запахом ее мыла и сна. Она снова пахла так, как будто была его Уллой. Неужели они занимались любовью в мастерской, на ковре, над крышами, под самым небом? И у Уллы с этим типом то же, что у нее было с ним, Мартином, и она разделила со своим Гундольтом то, что принадлежало только им двоим? Или она испытывала к нему нечто иное – страсть, растворение в другом, наслаждение, то, чего никогда не мог дать ей он? Но ведь и это принадлежало только им двоим и никому больше. Мысль о том, что Улла испытала с другим то же, что и с ним, причиняла боль. Как и мысль о том, что опыт с Мартином она оставила позади как пройденный этап. Он говорил себе: человек испытывает одно и то же с разными людьми по-разному; до встречи с Уллой он много чего испытал с другими; Улла лишь наверстывает упущенное. Но это не помогало.

– Ты не спишь?

– Может, еще усну.

Улла обняла его за плечи и притянула к себе.