Мартин всегда видел в картинах Уллы много жизни. Она писала не цветные поверхности, большие или маленькие, гармонирующие или диссонирующие друг с другом, а некое динамичное взаимодействие красок и штрихов, некое пространство – здесь плотное, там разреженное, в котором он, как ему казалось, узнавал то водопад, сметающий на своем пути деревья и кусты и творения рук человеческих, то поле в ярком, серебристом утреннем свете или в багровых сумерках, то дерево, простирающее к небу голые ветви на фоне лесного пожара, то лес в пышном осеннем уборе. Когда он говорил об этом Улле, она улыбалась, а на его вопрос, думала ли она о чем-то подобном, когда писала упомянутую картину, отвечала:

– Я знаю, что ты видишь только так.

В ее новых картинах это взаимодействие превратилось в динамичное сосуществование и противоборство образов, в котором мазки обрели такое же значение, как и краски, но уже не было ни событий, ни настроений. Мартину приходилось довольствоваться красками и мазками. И как ни странно, от этих новых картин, хотя они на первый взгляд казались спокойнее, менее хаотичными, менее взрыхленными, исходила тревога. Краски и мазки будто не желали подчиняться никакому порядку, выстраиваться в определенную систему. Изменился и формат картин: они и раньше были довольно большими, в среднем метр на полтора, а теперь стали еще больше, и, возможно, это тоже способствовало их будоражащему воздействию. Мартин постоял перед каждой; их было семь. Он чувствовал, что Улла – талантливая художница, и сказал ей это. Она обрадовалась его словам, хотя он выразил свое восхищение лишь в общих фразах. У Давида это получилось лучше; он радовался краскам и то и дело показывал на какую-нибудь из них, находя ее неожиданной или особенно яркой.

– Ну все, – сказала она, – вам пора ехать, а мне пора приниматься за работу.

Мартин отвез Давида в детский сад, вернулся назад, нашел место для парковки, откуда мог наблюдать за подъездом и сразу же поехать за «БМВ», если он опять появится, и стал ждать. Ожидание не очень его тяготило. Он то представлял себе, как преследует «БМВ», то мысленно ехал домой, радуясь, что этот тип не приехал. То готов был прямо посмотреть правде в глаза и признать, что у Уллы есть другой, то стыдился своего малодушия. Он всегда знал или думал, что знает свои мысли и чувства. Теперь он ни в чем не был уверен. Ревновал он или нет? Что заставляло его сидеть в машине и ждать? Действительно ли он хотел знать другую жизнь Уллы? Или готов был довольствоваться половиной Уллы? При этом он боялся, что его опять неожиданно одолеет усталость. Если его детективная деятельность затянется, ему потребуется допинг, а чтобы его получить, понадобится рецепт. Он и в самом деле уснул, но лишь на двадцать минут и после этого почувствовал прилив бодрости.

Это было похоже на фильм, который смотришь во второй раз. «БМВ» остановился во втором ряду, мужчина вышел из машины, Улла выбежала из дома, бросилась в его объятия, они постояли с полминуты, обнявшись, сели в машину и уехали.

Следовать за ними оказалось сложнее, чем он себе представлял. В кинофильмах преследуемый старается оторваться от хвоста, а преследователю нужно оставаться незамеченным и в то же время не упустить объект. Мартину стоило немалых усилий не потерять «БМВ» из виду. Они остановились перед скромным итальянским рестораном, вышли из машины, молодой официант в белом фартуке сел в «БМВ», чтобы его припарковать, а они направились внутрь. Мартин записал номер машины, хотя он так долго маячил у него перед глазами, что надолго врезался в память. Припарковавшись так, чтобы хорошо видеть вход в ресторан, он снова сидел и ждал.

Через час они вышли из ресторана, официант подогнал машину, они сели и поехали назад к мастерской. Мужчина проводил Уллу до подъезда, они со смехом обменялись двумя-тремя фразами и обнялись. Сначала Мартин почувствовал облегчение. Но для художницы и коллекционера они обнимались слишком долго.