Это был простой отель, без вестибюля и без бара. Мартин взял с собой в номер четверть литра вина и устроился в кресле в углу. Он завесил торшер рубашкой Давида, так что получилось нечто вроде абажура, и мог читать, в то время как комната и кровать Давида были погружены в полумрак. Но ему не читалось.

Останется ли в памяти Давида это путешествие? Мартин может завтра сфотографировать его у запруды. У него самого почти не было детских фотографий, да и Давида он мало фотографировал. Может, Давид запомнит экзотическое фото у запруды, как он сам запомнил экзотическое фото, сделанное во время сбора крапивы?

Он посмотрел на спящего сына. Почему Давид должен помнить его? Что это – тщеславие? Страх быть забытым? Невозможность смириться с мыслью, что он умрет? Будет уничтожен, удален – сначала из жизни, потом из памяти?

Этот вопрос смутил его. Он не считал себя тщеславным. Да, он радовался, что его лекции и семинары в университете пользовались успехом, что его статьи и книги вызывали уважительный интерес, а его учебник стал бестселлером, но не трубил об этом на каждом шагу. Гордился, что не был одним из тех, кто старается привлекать к себе внимание, всегда быть на первом плане, задавать тон. Он презирал хвастунов, коллег, которые хотели казаться чем-то бо́льшим, чем были на самом деле. Может, это заносчивость? Может, его скромность – всего лишь разновидность тщеславия? И он только теперь, из страха, что Давид его забудет, вынужден признаться себе в том, что отрицал всю свою сознательную жизнь и чему даже перед лицом смерти не придал значения?

Он опять посмотрел на Давида. Плюшевый мишка упал с кровати на пол. Прежде чем лечь, Мартин поднимет его, положит рядом с сыном и укроет их обоих одеялом. Он видел голову Давида, повернутую в другую сторону, его светлые волосы, часть лба и щеки, видел, как едва заметно поднимается и опускается его грудь от ровного дыхания. Уже такой большой и еще такой маленький, уже травмированный Беном и не только Беном, но и самой жизнью, уже познавший разочарование, но все же исполненный надежды и ожидания, такой сосредоточенный и сильный в труде и в то же время такой робкий.

Любовь к сыну настолько заполнила его сердце, что ему стало трудно дышать, и если бы оно разорвалось от этой любви и он умер, здесь, сейчас, это его вполне устроило бы.

Тщеславие? Нет, это не тщеславие. Но что же это тогда? Может, ему хотелось, чтобы у Давида были такие же тесные отношения с прошлым, как у него самого? Потому что жизнь с прошлым делает жизнь в настоящем богаче? Да, можно жить, что называется, здесь и сейчас, не только в данный момент, который так полон, так насыщен жизнью, что все вокруг словно исчезает, а день за днем. Он знал людей, которые именно так и жили. Как часто он завидовал им, а еще чаще ему было их жалко.

Но у Давида будет свое прошлое, и Давид будет с ним жить, независимо от того, найдется там место для него, Мартина, или нет. Он понимал: главное не в том, что прошлое обогащает жизнь в настоящем. Годы, прожитые с отцом, и воспоминания о нем должны стать для Давида свидетельством того, что он был любим. Что жизнь и окружающий мир для него – родной дом. Он не должен – ни сейчас, ни потом, когда вырастет, – прилагать усилия, чтобы быть принятым и желанным. Сознание, что он любим, должно окрылять его во всех испытаниях, а не быть наградой за них. Мартин хотел дать ему то, чего ему самому недоставало и по чему он тосковал. Давид должен любить и быть любимым, не совершая ради этого подвигов, не продираясь через терновник и не мучаясь при этом сомнениями, достаточно ли он хорош.

Мартин теперь уже мало что мог для этого сделать. У него было шесть лет; что получилось, то получилось, а что упущено, то упущено.

Он допил вино и поднял плюшевого мишку. Маленькую, растрепанную зверюшку с обшарпанной от Давидовых ласк мордочкой и выразительными глазками. Мишка – Давид не дал ему другого имени, он не желал и других мягких игрушек; Мишка был для него медвежонком и одновременно олицетворением всех остальных зверей. И для Мартина тоже. Радуясь соседству этого милого cпутника, он положил его под бок Давиду, заботливо укрыл обоих и тихонько лег на свою кровать.

Что еще было в его возможностях? Он уснул и проснулся с этим вопросом. Было уже светло, Давид спал беспокойно и должен был вот-вот открыть глаза. И тут его осенило. Они с Давидом соорудят компостную кучу. В детстве на семейном совете ему поручили взять на себя заботу о компостной куче, и это поручение принесло ему много радости. Он косил газон и сгребал граблями листву, следил за тем, чтобы все домашние отходы отправлялись на компостную кучу. Он целый год собирал компост, посыпал его костной мукой, укрывал землей, еще через год – за это время выросла еще одна компостная куча – просеял маленькой лопаткой через крупное сито, отделив от земли палочки и камешки. Как приятна была эта земля на ощупь! А как она пахла!

Он не сомневался, что Давид займется компостной кучей с азартом и усердием, будет увлеченно косить газон и сгребать граблями листву, с радостью щупать и нюхать полученную землю. Он снова представил его себе тинейджером. Вот он показывает своей подружке компостную кучу, немного смущенно, потому что компост не самое подходящее занятие для настоящих парней, но с гордостью, поскольку в совершенстве овладел этой садовой наукой. «Когда моему отцу оставалось жить каких-нибудь несколько недель, он научил меня делать компостную кучу». Это уже звучит лучше. И Давид сразу поймет, та ли это подружка, которая ему нужна.