Они успевают сесть в поезд «Евростар» за минуту до отправления. Эмма совсем забыла, сколько времени занимает досмотр службы безопасности. Она рассчитывала приехать и сразу сесть в поезд, что создало у нее ложное ощущение, будто у них в запасе еще полно времени. Пока они ждали досмотра багажа, волнение подруги невольно передалось Бетти, в связи с чем она ни на секунду не умолкала.

– Ну вот и все, и даже все кости целы, – заканчивает она свою тираду, когда поезд трогается с места.

Эмме срочно требуется кофе. А еще она жалеет, что не позвонила матери. Эмма всячески откладывала этот звонок, решив, что позвонит, когда уже сядет в поезд и отступать будет поздно. Кроме просьбы показать ей старые фото и документы, у Эммы нет ни малейшего представления о том, что еще она скажет матери. Оставалось уповать на то, что идея придет в голову, когда они встретятся. Эмма всячески старается заглушить тихий голос в голове, который продолжает нашептывать: «Неужели после сорока лет молчания о своих реальных чувствах сейчас что-то изменится?»

Она открывает в WhatsApp информацию о маленьком отеле, который забронировала для них с Бетти, и, оставив подругу изучать детали, отправляется на поиски спокойного места, чтобы сделать звонок.

Мать отвечает после второго гудка.

– Мама, я на пути в Париж. Надеюсь, мы сможем пересечься за ужином завтра или послезавтра. Хотя можно встретиться за ланчем или за завтраком, если ты занята. – С большим трудом выдавив эти слова, Эмма с ужасом понимает, что в ее голосе появляются примирительные нотки.

– Эмма, о чем ты говоришь? О Париже?

– Я ведь сказала, что уже выехала. Я в поезде «Евростар», – отвечает она, чувствуя себя по-дурацки.

– Но о чем, ради всего святого, ты только думала?

– Я приезжаю в Париж на несколько дней, – повторяет Эмма.

Неужели она неясно выразилась? Или мать просто наказывает ее за тот последний звонок?

– Но ты не можешь!

Похоже, мать до сих пор сердится за отказ приехать в шато в октябре.

– Нет, могу, – бесстрашно возражает Эмма.

– Но в августе в Париже никого не бывает. – (Эмма останавливается возле багажной полки раскачивающегося поезда и закрывает глаза. Ну как можно было об этом забыть?) – Эмма, ты еще там? Какой Париж в августе? – (Эмма слышит, как мать, повернувшись к невидимому собеседнику, невнятно говорит: «Эмма едет в Париж. Понятия не имею, что на нее нашло».) Затем голос матери слышится в трубке уже отчетливее. – В августе в Париже никого не бывает, – заявляет мать с таким видом, будто любое возражение станет для нее личным оскорблением.

– Например, я там буду. – Эмма начинает нервно смеяться. – Ой, и Бетти тоже там будет.

– Бетти? Эмма, о чем ты говоришь? Ты ведь знаешь, что в августе я всегда уезжаю в Антиб. – Голос матери становится ворчливым, после чего она снова невнятно объясняет своему невидимому собеседнику: – Матиас, я понятия не имею, о чем она говорит.

Эмма садится напротив Бетти, продолжая смеяться: ее переполняет чувство невероятного облегчения. Она едет в Париж, но ей не придется встречаться с матерью. Встречу отменили без ее, Эммы, ведома. Она знает, что консьерж в мамином доме впустит ее в квартиру, и она спокойно возьмет старые фотографии и документы. Тем более что в конце разговора мать, несмотря на крайнее удивление, согласилась их одолжить. А кроме того, Эмма получила электронное письмо от Филиппа, в котором он сообщил, что по-прежнему находится в Париже и будет счастлив с ней встретиться. Она пока не знает, что ждет от встречи с Филиппом. Однако он настойчиво предлагал связаться с ним, если она окажется в Париже, а он определенно из тех, кто разбирается в цветочных ароматах.

Погруженная в свои мысли, Эмма продолжает мечтательно улыбаться, но Бетти возвращает ее с небес на грешную землю:

– Я заказала два бокала шампанского. Я угощаю… Значит, твоей мамы не будет в Париже?

– Нет.

– И тебя это совсем не волнует? – В голосе Бетти слышится растерянность.

– Ни капельки, – ухмыляется Эмма. – Я знаю, что должно волновать… отчасти именно поэтому мы сейчас и едем туда… но нет, не волнует.

– Но мне казалось, ты хотела поговорить с ней о кое-каких вещах?

Эмма не отвечает на вопрос, способный на несколько часов вывести их из равновесия, и вместо этого спрашивает:

– Бетти, а какой была твоя мама?

Бетти устраивается поудобнее.

– Ой, она была чудесной! Невероятно талантливой. Она работала швеей у дизайнера Нормана Хартнелла и в результате доросла до вышивальщицы. Мама как-то показала мне фото белого вечернего платья, сшитого для покойной королевы. Платье было вручную расшито крошечными гардениями. Мама работала в Лондоне. Там она встретила моего папу. Он был бухгалтером…

– Мой тоже! – улыбается Эмма. – Ну… он начинал как бухгалтер, а закончил работой в Сити. У него были особенные мозги, умевшие видеть закономерности в цифрах.

– Почти как у моего… Впрочем, в результате папу перевели в Глоссоп, что совсем не устраивало мою маму. Но что она могла сделать? В те времена жена должна была следовать за мужем. – Бетти делает глоток шампанского.

– А твоя мама продолжила работать после их переезда?

– Да, сперва в ателье мод, а затем она начала обшивать частных клиентов. Хотя, конечно, все это и рядом не стояло с работой у известного дизайнера.

– Она была очень разочарована?

– Можно и так сказать. – В голосе Бетти слышатся непривычные саркастические нотки, и Эмма молчит, подозревая, что Бетти хочет продолжить. – Полагаю, фото из серии «Разочарованная женщина» суммируют разочарования моей мамы. Похоже, ее разочаровывало буквально все: работа, соседи, дом и собственный муж. Впрочем, она была рада, что сестра удачно вышла замуж. Мама даже немножко воспряла духом.

– А какие у тебя были с ней отношения?

– Ну… моя дорогая, а ты сама-то как думаешь? Посмотри на меня.

Эмма смотрит на сидящую перед ней миниатюрную, аккуратную, кругленькую женщину с кудрявыми волосами, в старомодных очках и свитшоте с пайетками и бабочками, и думает, что ей нравится то, что она видит.

– По-моему, если она смогла воспитать такую дочь, то уже сделала что-то хорошее в этой жизни и вполне могла собой гордиться.

Бетти начинает часто-часто моргать, и Эмма боится, что подруга сейчас разрыдается. Впрочем, она и сама готова заплакать.

– Ну… ближе к концу жизни, – задумчиво улыбается Бетти, – она действительно немного смягчилась. И это стало благословением.

– А тебе… удалось примириться с ней перед тем, как она умерла?

– Дорогая, я не уверена, что сумела настолько продвинуться, – задумчиво хмыкает Бетти. – Но все более-менее наладилось. Да, все стало лучше. А как насчет тебя и твоей мамы?

И с чего же она может начать? Эмма внезапно понимает, что их с Бетти объединяет нечто большее, нежели любовь к цветам и отцы-бухгалтеры. В свое время Эмма читала об эксперименте, в ходе которого людей самого разного происхождения собирали в одной комнате. Затем их просили молча подойти к тому, с кем, по их мнению, им было бы комфортнее. Выяснилось, что близнецов тянуло к близнецам, единственного ребенка в семье – к единственному ребенку и так далее. Интересно, а ей удалось бы найти Бетти в той комнате?

Эмма делает глубокий вдох:

– В молодости моя мама была редкостной красавицей. Я видела ее фотографии, и она действительно казалась невероятной. Она и сейчас, в свои шестьдесят семь, выглядит неплохо. – Эмма думает о Матиасе. – Мужчины до сих пор обращают на нее внимание, и она привыкла, пользуясь своими внешними данными, заставлять всех плясать под свою дудку. – Эмме хотелось бы знать, волновало ли это отца. Уходил он в сад из-за бесконечного потока «друзей» жены или «друзья» появлялись именно потому, что он уходил в сад? Вздохнув, Эмма добавляет: – Она очень элегантная, любит красивые вещи…

– И?..

– И она недобрая женщина.

Бабуля Мария любила говорить, что доброта – самое главное качество для супруга. Будучи романтичным подростком, Эмма считала бабушкины слова удручающе банальными, но теперь у нее впервые возник вопрос: не имела ли бабуля в виду жену своего сына? И Эмма даже отчетливее, чем обычно, начинает понимать важность такого качества, как доброта. Ведь, как ни крути, именно доброта мало-помалу вытащила ее из омута депрессии. Взять хотя бы Тамаса, приложившего столько усилий, чтобы найти Билингов; ту улыбчивую девушку из библиотеки; миссис Пепперпот, не пожалевшую времени на встречу с ними; Клем, поделившуюся своей мудростью и вином; Роберто, опекавшего ее в Кембридже; Алистера с его глубокими знаниями, который прямо сейчас проводит для нее изыскания. Все они очень добрые люди. Не говоря уже о Бетти с Лесом.

Эмма смотрит на Бетти, которая, сморщив нос, нерешительно потягивает шампанское. Эмма в жизни не встречала человека добрее.

– Что? Почему ты смотришь на меня и улыбаешься? – Бетти ставит бокал. – Расскажи еще о своей маме. Ты говорила, тебе нужно было сказать ей нечто важное.

Эмма немедленно перестает улыбаться.

– Бетти, я пытаюсь с этим бороться, но сколько бы я ни твердила себе, что мне уже сорок, и сколько бы ни прокручивала в голове свое резюме, каждый раз, встречаясь с матерью, я вновь становлюсь пятилетним ребенком и чувствую себя так, словно она опять на меня кричит.

– А разве можно кричать на детей?! – охает Бетти.

– Такое случалось не слишком часто. Я не могу сказать, что со мной плохо обращались. Ничего подобного. – (Ну как можно все это объяснить?) – Просто дело было в недостатке доброты, а отнюдь не в недобром отношении.

Хотя, положа руку на сердце, можно ли это назвать правдой? Разве ее детство не было омрачено мелкими проявлениями недоброго отношения? И разве последствия отсутствия доброты не превращались в новые слои льда вокруг растущего снежного кома?

– Но ты вроде говорила, что хорошо ладила со своим папой?

Эмма с удовольствием меняет тему:

– Да, он был славным человеком, очень деликатным, и он всегда меня защищал. Мы проводили с ним в саду много времени. Но к сожалению, не все время.

– А ты знаешь, что хочешь сказать своей маме?

Эмма молча качает головой и в свою очередь задает вопрос, ответить на который намного проще:

– Ну что, еще по бокалу шампанского?

– О да, с удовольствием, моя дорогая.

Дождавшись, когда Эмма сделает заказ, Бетти спрашивает:

– А как твоя мама относилась к Уиллу?

– Он был привлекательным корпоративным юристом из хорошей семьи, поэтому она его одобрила.

– Она его любила?

– Без понятия. Я даже не уверена, что она по-настоящему его знала.

Эмма вспоминает день их с Уиллом свадьбы и маму, такую красивую в белом шелковом костюме и огромной шляпе. Ни одна женщина не могла сравниться с ней – и, уж конечно, не невеста. Что для Эммы вовсе не стало неожиданностью, и она, собственно, не возражала, ведь у нее теперь был Уилл. Она тогда думала только о женихе, а еще о том, что отец поведет ее по проходу. Теперь, спустя много лет, ее мучает вопрос: знал ли тогда отец, что болен раком? Он умер меньше чем через год после ее свадьбы.

Бетти задумчиво вертит бокал в руках.

– Дорогая, а тебе стало хоть немного легче? – Она делает паузу. – Я имею в виду Уилла.

Эмма чувствует, как включаются защитные механизмы, и психологически готовится к приступу душевной боли. И боль действительно захлестывает ее тяжелой волной, однако на сей раз не сбивает с ног. А значит, ей действительно стало легче.

Бетти ждет, но Эмма не может найти нужных слов.

– Дорогая, как думаешь, ты его простила?

– Нет.

А что еще она может сказать, кроме правды?

Эмма забронировала им номер в маленьком отеле на Монмартре. Из отеля она повела Бетти по крутой лестнице к базилике Сакре-Кёр, чтобы та могла сориентироваться и увидеть расстилающийся перед ней Париж. Солнце окрасило облака розовым цветом и позолотило крыши домов. Бетти взволнованно показывает на виднеющуюся вдалеке Эйфелеву башню, в предвечернем свете ее кудри приобретают рыжеватый оттенок.

За ужином в ресторане возле отеля подруги обсуждают предложения Эммы относительно садового центра.

– Думаю, ты здорово воодушевила Леса, – говорит Бетти, отщипывая кусочек белого багета. – Я слышала, как он сегодня утром пел, поливая растения. Я уже и не припомню, когда он делал это в последний раз.

– А у него получится перестроить кафе?

– Ой, это его меньше всего беспокоит, моя дорогая. Он даже подумывает о том, чтобы пристроить веранду с видом на холмы, а вдоль нее посадить глицинии. Он всегда питал слабость к глицинии. Перед моим отъездом он сказал, что у него тоже есть кое-какие идеи и он расскажет о них, когда я вернусь домой.

На Эмму внезапно накатывает острое желание оказаться рано утром в садовом центре и послушать, как Лес поет своим бегониям. Быть может, после нескольких дней в Париже придет время вернуться домой, чтобы продолжить заново строить свою жизнь, создавая для себя нечто вроде новой нормальности.

По дороге в отель она уже в который раз проверяет телефон. Однако новостей от Алистера по-прежнему нет.