Кто-то однажды сказал ей, что Казначей несколько лет учился на священника. Она иногда узнает характерные нотки в тембре его голоса, когда он инструктирует собравшихся стюардов: он может прочесть список дел так, словно это литургия. Она слышала, как кто-то из работников ресторана за спиной называл его Преподобным Казначеем. Она знает, что никто не осмелится назвать Казначея так прямо в лицо, причем не потому, что его боялись, а потому, что он, по общему признанию, был честным и прямым человеком, совсем как стрелки на его брюках. На памяти Вайолет он только один раз повысил голос: когда стюард, ответственный за багаж, грубо обложил коридорного. Преподобный Казначей – не из тех людей, кто позволяет поминать имя Господа всуе.

Вайолет невольно представляет, каким бы он был священником. На нем наверняка элегантно смотрелись бы облачения, его сутана красиво развевалась бы, когда он поворачивался, чтобы взойти на кафедру. А глаза, которые, казалось, строго глядели поверх позолоченной Библии, заставляют ее грезить наяву. Его глаза не похожи на глаза тех священников, которых она знала. У священнослужителей из ее детства был совсем другой взгляд: у одного были глаза голодного ястреба, а у другого они слезились, словно он смотрел на мир сквозь тонкую пленку слез Девы Марии. А еще был один, который смотрел на детей так, будто хотел попробовать их слезы на вкус.

Казначей не похож ни на одного из них. Он переводит взгляд то в одну, то в другую сторону – проверяя, проверяя, – но, когда его глаза останавливаются на тебе (если вы выдерживаете испытание), они словно приглашают вас разделить с ним нечто, известное только ему. Вайолет кажется, что в детстве он, должно быть, прятал в карманах ириски, бечевку и жуков. Она подозревает, что он был из тех сорванцов, кто любил пошутить.

И вот однажды, когда она несет тарелку булочек даме, которая сама похожа на сдобную булочку, к ней подходит какая-то женщина в бледно-лимонном платье.

– Прошу прощения, но мне нужно задать вам вопрос, – неуверенно говорит она. – Вы напоминаете мне ребенка, которого я когда-то выхаживала в Буэнос-Айресе. – Она извиняюще улыбается, но глаза у нее веселые.

И на секунду Вайолет представляет себя на больничной кровати в саду под сенью жимолости.

Женщина поворачивается к присоединившемуся к ним высокому темноволосому мужчине, и Вайолет хочется спросить, принес ли он ей в подарок раковину улитки, завернутую в носовой платок.

Доктор и миссис Веселые Глаза счастливы, что маленькая девочка, которую они выхаживали много лет назад, не умерла.

Доктор смотрит на Вайолет с удивлением:

– Я очень хорошо вас помню. Должен сказать, я считаю это чудом. У нас было совсем мало надежды – на самом деле, ее вообще не осталось. – Он качает головой, но при этом улыбается Вайолет.

Она решает не говорить доктору, что ее мать тоже называет это чудом или что ему следовало прописать лечение жимолостью.

Доктор признается, что велел перенести больную в сад, так как слышал, что ей нравился запах фрезий. Поскольку она все равно умирала, он не видел в этом большого вреда.

Вайолет ненадолго задерживается возле них, уже не умирая, а мило беседуя.

Но она не может слишком долго болтать: сливки в булочках начинают таять, и нужно спешить. Она не хочет, чтобы на ней остановился взгляд Казначея и он решил, что она не выдержала испытания.