Вечер приносит с собой очередные дожди. Эмма выглядывает из окна кухни в сад и мысленно возвращается к разговору с Бетти и Лесом. От воспоминаний по телу разливается приятное тепло и появляется слабый проблеск чего-то еще… может, надежды? Она сказала, что пишет книгу, и, вероятно, именно так и сделает. Эмма понятия не имеет, какой будет книга, но чувствует, что она может стать началом чего-то.

Звонит телефон. Это ее мать. Эмма чувствует, как в виски начинает стучаться боль, однако ощущение тепла во всем теле дает ей силы ответить.

– Привет, мама. Как поживаешь?

– Ах, ты тут. Очень мило с твоей стороны, что перезвонила… – Мать оставляет фразу висеть в воздухе: первый признак того, что она претендует на все пространство между ними. – Я тут думала о своем дне рождения.

Эмма поспешно производит мысленный подсчет. Она не пропустила никакой важной даты. Матери шестьдесят семь лет.

– Но ведь твой день рождения только в октябре.

Из-за волнения Эмма выжимает из себя лишь сухое утверждение, оставив вопросы вертеться на языке. Я что-то упустила, что-то не так поняла?

Мать пропускает это замечание мимо ушей; слова дочери для нее – лишь ступеньки на подступах к тому, что она реально собирается сказать.

– Матиас хочет заранее знать число гостей. Мы все поедем в его шато на Луаре.

– Матиас?

– Ну ты знаешь, Матиас и Лина – друзья Пола и Селии. Я сто раз о них упоминала. Матиас настаивает на том, чтобы мы провели с ним неделю в шато.

Эмма понятия не имеет, кто это такие. Ее мать живет одна в Париже, но окружает себя постоянно меняющимся кругом «правильных» людей. Скорее, поправляет себя Эмма, правильных мужчин. Мысленно возвращаясь к Матиасу, она невольно задает себе вопрос, что думает его жена Лина по поводу недели в шато «с ним», а не «с ними», как успевает заметить Эмма.

Между тем мать продолжает тарахтеть:

– Матиас держит больше ста садовников. У него есть липовая роща, садовый лабиринт с фигурно подстриженными кустами и пять тысяч восточных лилий.

Эмма снова поспешно прикидывает в уме: пятьдесят лилий на одного садовника. Похоже, Матиас не из тех, кто любит пачкать руки.

– Мама, я подумываю о том, чтобы написать книгу. – Она сама не знает, зачем это говорит. Вероятно, ей нужно за что-то зацепиться и перестать сползать в мир своей матери.

Мать пропускает и это мимо ушей. Может, Эмма вообще ничего не сказала?

– Мы собираемся туда на неделю, но я хочу, чтобы ты приехала на уик-энд. Матиас устраивает для меня вечеринку в субботу вечером. Ты можешь приурочить это к одной из своих конференций…

Отлично! Я попрошу научный мир назначить международный симпозиум на даты непосредственно до или после твоего дня рождения. и кстати, мама, я уволилась с работы.

Эмма снова мысленно перебирает слова, которые лишь резонируют у нее в голове. Она не сообщила матери о новой работе, а поскольку мать никогда не спрашивает ее о рабочих делах, проходят недели, проходят месяцы, а та по-прежнему пребывает в полном неведении относительно жизни дочери.

– В пятницу вечером мы поплывем вниз по реке на яхте Матиаса, но в нашу компанию я тебя не включила. Ты переночуешь в шато. Оно чудесное, оригинальное барокко. Мы не можем взять на яхту детей – это не совсем уместно… – (Каких детей?) – Но я обещала, что ты за ними присмотришь. – (Ага, теперь я бесплатная нянька.) – Ты ведь так хорошо ладишь с детьми. – Мать делает паузу, и Эмма слегка расслабляется. – Я всегда говорила, вам с Уиллом следовало создать полноценную семью.

Эмма задыхается, словно получила удар прямо под дых. Комплимент, чтобы обезоружить, а затем нанести мощный удар.

Она не стала рассказывать матери о том, что не может иметь детей, и теперь гадает, не могла ли та каким-то чудом узнать о бесплодии дочери.

– Мы хотели создать полноценную семью.

– Эмма, тебе следует говорить громче. Твоя привычка бормотать никуда не годится. Ты должна с этим разобраться. Тебе нужно больше стараться.

– Мама, я пишу книгу. – Она уже начинает потеть и судорожно пытается хоть что-то сказать о себе, о своей жизни – что угодно, лишь бы облегчить боль, возникшую в желудке и теперь распространявшуюся в область сердца.

– Неужели? Ты нашла издателя? – Мать прекрасно изображает скепсис.

– Книгу о цветах.

– Тогда тебе понравится шато. У Матиаса больше ста садовников.

– Ты говорила.

И мне наплевать. Никому не нужно столько садовников.

– Тебе понадобится агент. У Кэрри ушло больше шести лет на то, чтобы найти своего, и только тогда она смогла продать хотя бы одну книгу. Я эту книгу прочла и, положа руку на сердце, ничуть не удивлена. Кэрри следует винить только себя. Я всегда считала, мне следует написать книгу…

Пока мать рассказывает о том, сколько книг она могла бы написать и какой бешеный успех они имели бы, Эмма пытается напомнить себе о своих достижениях. Однако ее квалификация, знание языков, друзья и любимые – это вообще ничто, пыль на ветру. Она говорит себе, что в свои сорок лет должна быть нечувствительна к злобе матери. И что они вообще живут в разных странах. Но логике и здравому смыслу здесь не место. Остается только принять простую мысль: если твоя мать не способна тебя любить или хотя бы хорошо к тебе относиться, то надеяться не на что. Эмме хочется сформулировать свою мысль в виде вопроса, заронив малюсенькое зерно сомнения, но она не может его подобрать. Не может она найти и нужные инструменты, чтобы выкорчевать негативную мысль.

Уилл был единственным человеком, способным вырывать с корнем посеянные матерью слова, и вот теперь придется провести остаток жизни уже без него.

Эмма сидит за кухонным столом, уставившись в пустоту. Внезапно до нее доходит, что кто-то настойчиво стучится в заднюю дверь. На пороге возникает чья-то крупная фигура, дождь капает с капюшона.

Лес.

Подскочив от неожиданности, Эмма натужно улыбается.

Лес отряхивается на коврике, словно большой сенбернар, капли воды блестят в его бороде. Затем он протягивает Эмме мокрое длинное тонкое растение:

– Я тут проходил мимо. Это бородатый ирис. Сейчас он выглядит не ахти, но в следующем году будет очень хорош. Цветок просто красавец. Только учти, он долго не живет. – Спохватившись, Лес громко кашляет и добавляет: – Ладно, время покажет.

– Лес, спасибо тебе большое. Может, чашечку чая?

– Нет-нет. Мне еще нужно сделать доставку. Время не ждет. – Он смотрит себе под ноги, но продолжает топтаться на месте. – Эмма, нам просто интересно. Это, конечно, не имеет значения… но почему ты сразу не сказала, что… э-э-э… ты доктор и ученый? Мы с Бетти… Ну… Бетти просила меня узнать.

Похоже, Лес был не слишком рад этой миссии, возложенной на него женой.

– Ах, Лес, мне и правда очень жаль! Я боялась, вы с Бетти можете решить, что у меня слишком высокая квалификация, но в неподходящей области. Полагаю, я просто хотела перемен.

– Всегда полезно иметь козырь в рукаве, – явно повеселев, отвечает Лес.

– Мне тогда казалось, если я сделаю упор на знании языков, ты решишь, что мне будет легко запомнить названия растений.

– А вот это уже интересно, – кивает Лес. – Я вечно мучаюсь с латинскими названиями.

– Лес… – Голос Эммы звучит неуверенно, она понимает, что ей может не представиться другого такого случая выложить все как на духу. – Прости, если иногда я кажусь невежливой…

– Нет-нет, вовсе нет! – перебивает ее Лес.

Тем не менее Эмма настойчиво продолжает:

– Иногда у меня в голове возникает какая-то мысль, но, когда я пытаюсь ее выразить, получается совсем не то, что я имела в виду.

– Мина замедленного действия? – подсказывает Лес.

– Похоже, что да, – смеется Эмма. – Семь раз отмерь, а один раз отрежь.

Она надеется, это заставит его улыбнуться или ответить в том же духе, но Лес почему-то хмурится. Наконец он нарушает молчание:

– Мой первый босс знал несколько языков. Так вот, он сказал, самое главное – на каком языке ты думаешь. Сказал, от этого зависит манера говорить с другими людьми. Он даже немного знал японский. Сказал, что японцы – очень вежливый народ.

Осознание обрушивается на Эмму, словно мощный удар Тамаса по спине. Она кажется грубой лишь тогда, когда говорит по-английски. И тут же возникает вторая поразительная мысль: возможно, она не говорит по-японски, но что, если она будет думать на испанском (это ее любимый язык), а отвечать на английском? По крайней мере, это сэкономит ей время.

– Похоже, все эти языки… хорошая пища для размышлений, да? – Бросив прощальный взгляд на кухню, Лес поворачивается и уходит.

Закрыв за ним дверь, Эмма останавливается и оглядывает кухню, совсем как до этого ее гость.

На кухне действительно царит жуткий бардак. Хорошо еще, что Лес пришел без Бетти, – не хотелось бы, чтобы она увидела все это безобразие.

Эмма выкидывает из головы мысли о Лесе и неприятном разговоре с матерью. Прямо сейчас у нее есть более важные дела.

На уборку кухни у Эммы уходит почти весь вечер. Она начинает с кухонного стола, сортируя, утилизируя и выкидывая в помойку залежи, образовавшиеся за прошедшие месяцы. Когда завалы, по-прежнему остающиеся в углах кухни, начинают резать глаза, Эмма, засучив рукава, приступает к их ликвидации. Уже много месяцев у нее не было ни сил, ни желания заняться уборкой, но сейчас появляется новый стимул. Причем дело не только в том, что Эмме не хочется ударить в грязь лицом перед Бетти с Лесом, но и в том, что ей требуется больше места для работы.

Пока она занимается уборкой, в голову приходит новая идея. Ее исследовательская работа в университете была направлена в основном на установление связей. А разве не то же самое требуется от нее прямо сейчас?

К десяти вечера она снова сидит за письменным столом, перед ней ноутбук и принтер, к стулу прислонена пробковая доска. Время от времени Эмма прикрепляет к доске фото или записку. Она собирает фотографии женского состава экипажа. Некоторые снимки были сделаны прямо на палубе; некоторые оказались копиями фото из старых семейных альбомов. Женщины разного возраста, с разными внешними данными: у одних – честные, открытые лица, у других – лица мрачные, суровые, потрепанные жизнью. Эмме всего-навсего нужно продолжать двигаться вперед, используя логический научный подход и устанавливая необходимые связи. Имел ли кто-либо из них особый интерес к цветам? Или опыт во флористике?

И только один постулат остается для Эммы неизменным: ее убежденность в том, что флористом была женщина.