Совершенно измученная, Милли сразу после завтрака рухнула в постель и мгновенно провалилась в сон, а когда проснулась, было темно: оказывается уже наступил вечер.

Милли села на кровати и машинально привела в порядок волосы. Освещенное окно в доме напротив давало достаточно света, и она заметила, что поднос с завтраком исчез. Значит, пока она спала, кто-то побывал в комнате, а она не услышала ни звука, ни единого звука за весь день.

«Благословенный сон! Несуетная птица!»[21] – вспомнила Милли (Артур читал ей так много стихов, что не все запомнились точно). Желание цитировать возвышенные строки объяснялось необычайным душевным подъемом: на несколько часов она погрузилась в полнейшее бесчувствие, сбросила непомерную тяжесть жизни и проснулась освеженной, головная боль исчезла, мысли прояснились. Милли даже не сразу вспомнила, что оказалась в положении беглянки и кающейся грешницы. Когда же память вернулась к ней, мысль эта глубоко ее потрясла, разрушив блаженное чувство покоя. Неужели она и вправду такая испорченная? Да, конечно. Теперь Ботты уже знают о ней все, и вот это как раз и делало ее грешницей. Эрнест уличил ее. Если бы никто не узнал…

Милли решительно отбросила эти постыдные мысли, весьма далекие от покаяния. Ну вот, она опять переживала из-за огласки, искала прибежища в обмане. Сейчас она встанет и, если не слишком поздно, выйдет на площадь прогуляться, а заодно попытается направить мысли в верное русло. Тем временем ее комнату приведут в порядок и приготовят постель на ночь. Пусть она хорошенько выспалась, но это не повод закрывать глаза на очевидное. Пора принять реальность, совесть не может служить на побегушках у самочувствия.

Ей пришлось ощупью пробираться в тот конец комнаты, где лежал ее капор, поскольку поблизости не оказалось ни спичек, ни свечи, ни электрической лампы, а в доме по другую сторону площади опустили шторы, когда вдруг что-то буквально пригвоздило ее к месту.

Голос.

Милли застыла, напряженно прислушиваясь.

Голос был до боли знаком, но чей он?..

Все еще не в силах вдохнуть, она отвела волосы назад и заправила за уши. Неужели в этом доме и вправду водятся привидения?

Голос доносился снизу. Но чей он? Чей это голос? О боже… чей?

Дрожь охватила ее тело, она ощупью добралась до двери и слегка приоткрыла ее.

Похоже, знакомый голос раздавался из холла. Ему отвечал другой – дамы-управляющей.

Казалось, время вдруг повернуло вспять и завертелось колесом, отматывая назад годы, а завороженная Милли все прислушивалась, глядя в темноту.

– Нет-нет… благодарю вас, уже слишком поздно для ужина, – услышала она отчетливо. – Нет ли для меня писем? Я жду письма. Значит, оно придет завтра с первой же почтой, и тогда я уеду…

– Уедете? – послышался голос хозяйки. – Но это невозможно.

– Как это невозможно? – удивилась ее собеседница.

– Вы можете съехать, лишь предупредив за неделю. Здесь не гостиница.

– Я уеду, как только получу письмо, – жестко повторила дама. – Я жду весточки от своей сестры из Титфорда. Я написала ей сегодня утром и, разумеется, надеюсь, скоро получу ответ…

Милли больше не стала ждать. Распахнув дверь, она выбежала в коридор и попыталась в кромешной тьме добраться до лестницы. Ориентиром ей служила тускло светившая далеко внизу, в холле, лампа. Наконец Милли нащупала перила и, цепляясь за них, начала спускаться. Было так темно, что приходилось идти, нашаривая ногой каждую ступеньку, и все же, хоть и с великим трудом, она продолжала спускаться. То и дело ноги путались в длинной юбке, она спотыкалась, хваталась за стену в поисках опоры, но шла. Наконец спуск закончился, и, охваченная страхом, что знакомый голос исчезнет вместе с сестрой, прежде чем она до нее доберется, что случится несчастье и они опять потеряют друг друга, Милли крикнула:

– Агги! Это я, Милли… Я тоже здесь…

Высокая, закутанная в черное фигура во вдовьем чепце, темная даже в темноте, метнулась к лестнице и побежала наверх, ей навстречу. Она тоже что-то кричала, звала сестру, и последние слова Милли заглушили рыдания в объятиях Агаты.

* * *

Ну и ну, подумала хозяйка. Бывает же такое!..

Она стояла у подножия лестницы, скрытая в полумраке, и с изумлением наблюдала, как две ее новые постоялицы сжимают друг друга в объятиях. Как странно, что тихоня миссис Ботт способна на такие эмоции, а вторая квартирантка, та, что с длинным тощим лицом, всхлипывает и что-то лепечет. Скажите, пожалуйста, какая чувствительная! Такого гвалта здесь не слышали с тех самых пор, как съехала мисс Скримджер, не пожелавшая полностью оплатить счет.

Хозяйка немного постояла в нерешительности, раздумывая, не тот ли это редкий случай, когда стоит включить яркий свет на крыльце, но потом решила, что в этом нет необходимости. Ни к чему выбрасывать деньги на ветер. Но чуткость проявить все-таки нужно. Без сомнения, встреча эта оказалась неожиданной для обеих ее постоялиц. Она покажет им, что знает, когда не следует вмешиваться. И хозяйка скрылась в столовой, но прежде, дабы избежать возможных недоразумений (ибо чувствительные дамы в приступе волнения склонны ускользать из дома, позабыв о таких мелочах, как счета), из предосторожности тихо заперла входную дверь, а ключ положила в карман.

Вечером в этот час дамам пансиона полагалось быть или в гостиной, где имелось для этого все необходимое, хотя свет никто не назвал бы излишне ярким, или у себя в спальне, где к услугам каждой была свеча. Разговоры на лестнице не были предусмотрены вовсе, а потому об удобстве подобных бесед никто не заботился. Лестницы и коридоры тонули в густой темноте. Дамы, как обнаружила хозяйка, не жаловались на недостаток света и терпеливо пробирались в свои спальни на ощупь, а потому она, естественно, предпочла не менять порядок вещей, твердо придерживаясь правила экономить на всем, на чем только можно. Жизнь тяжела, и любого разорение может поджидать за каждым углом.

Так и случилось, что сестры встретились в полнейшей темноте и узнали друг друга лишь по голосам. Две чернильные кляксы слились в одну на ступенях лестницы, и теперь стояли, покачивались, не в силах разжать объятия, а тем временем хозяйка, проявив деликатность, удалилась в столовую, но из любопытства оставила дверь приоткрытой.

Они не видели друг друга, могли лишь слышать и ощущать, и некоторое время из холла слышались только рыдания да всхлипывания. Все их мысли, все переживания вытеснило блаженное чувство покоя: они снова вместе, вдвоем, в этом суровом, пугающем мире. Какое чудо свело их здесь?

– О, как я счастлива, что не одна в этом мире! – рыдала Милли, вцепившись в сестру и зарывшись лицом в складки ее вдовьего платья. Ее переполняли радость и облегчение оттого, что каким-то чудом она обрела вдруг любовь и заботу. Забытое блаженство заполнило ее сердце. Она словно вернулась домой после долгих нелегких странствий, словно спаслась от смертельного страха, не дававшего ей вздохнуть.

– Ах, моя Милли, моя страдалица! – всхлипывала и Агата, крепко обнимая сестру. Фигура, которую она прижимала к себе, настолько изменилась и располнела, что теперь в ней невозможно было узнать прежнюю девчушку, однако охваченная сильнейшим волнением Агата не только не удивилась, но даже не заметила этого.

– Моя Агги, моя милая Агги! – рыдала одна.

– Дорогая Милли, моя Милли! – вторила ей другая, еще крепче сжимая сестру в объятиях.

А хозяйка, подглядывая и подслушивая у двери столовой, удивленно думала: «Ну и ну».

То было одно из редких мгновений беспредельной любви, когда внезапно нахлынувшее чувство захлестывает все существо. Сестры не задали друг другу ни единого вопроса: им это даже в голову не пришло, ибо в ту минуту думали только сердцами. Впрочем, они и не думали вовсе – только чувствовали. Невыразимо приятно, сладостно и утешительно было снова обнять сестру, прикоснуться к ней, прижать к груди впервые за столько лет. Милли забыла обо всем, что произошло с того дня, когда в последний раз видела Агату, забыла о существовании Боттов и мужчины по имени Ле Бон. Все связанное с Эрнестом стерлось из ее памяти, словно мелкий досадный эпизод, а об Артуре она даже не вспомнила. Лишь кровные узы имели теперь значение да общие воспоминания детства. Только у сестер могут быть общие воспоминания, только сестры способны любить, ничего не требуя взамен, любить безоглядно, искренне, самоотверженно.

– Помнишь, как мы с тобой смеялись? – пробормотала Милли сквозь рыдания, уткнувшись в плечо сестры.

– Увы, – простонала Агата в ответ.

– Двадцать пять лет… Ты только подумай, Агги, двадцать пять!

Да, именно столько прошло с того дня, когда они в последний раз слышали голоса друг друга. В тот последний вечер на Мандевилл-Парк-роуд двадцать пять лет назад они мельком пожелали друг другу доброй ночи – Милли рассеянно кивнула сестре на пороге спальни, а Агата, старательно изображая беззаботность, скрылась за дверью своей комнаты, чтобы почти тотчас покинуть ее через окно. Как живо помнила Милли сестру в тот вечер перед расставанием: Агата стояла у двери своей спальни, взявшись за дверную ручку, грациозная, высокая, тонкая как тростинка, с тяжелым узлом темных волос, чуть сползшим на стройную белую шею; голова повернута к ней, и свет газового рожка озаряет красивое юное лицо. А у Агаты, крепко обнимавшей сейчас сестру, перед глазами тоже вставала яркая картинка из далекого прошлого: миниатюрная тоненькая девушка по другую сторону коридора беспечно бросила ей: «Доброй ночи, старушка Агги». Эта девушка – ее маленькая, легкая как птичка сестренка, всего на год старше самой Агаты, но уже замужняя, хоть и такая же невинная. Ей неведомы сомнения, страхи и терзания, что испытывает женщина, когда мужчина стоит и ждет у нее под окном.

– Милли, моя малютка Милли…

– Агги, дорогая сестричка…

И хозяйка, навострив уши за дверью столовой, повторила про себя: «Сестры, ну надо же…»

То было великое мгновение, но и оно не могло длиться вечно. Агате понадобилось достать платок и вытереть мокрые от слез глаза, и сестрам пришлось разжать объятия. Милли тоже было необходимо перевести дыхание. Когда обе сестры пришли в себя и заговорили, вместо того чтобы рыдать, всхлипывать и произносить нечленораздельные звуки, чары развеялись, мгновения чистой, незамутненной радости и беззаветной благодарности, когда говорят лишь сердца, прошли.

– Но как, как? – Милли поспешно вытерла глаза и вгляделась в скрытое полумраком лицо в обрамлении складок отброшенной вуали.

– Не странно ли, что нам довелось встретиться вновь вот так и здесь? – спросила Агата. Голос ее так дрожал, что звук «р» она выговаривала более резко, чем раньше, словно иностранка, что, конечно же, не так, разве что формально, отметила про себя Милли.

– Ох, Агги, и в самом деле странно, – с благоговейным восхищением произнесла Милли. Пораженная этим удивительным совпадением, она забыла, что они стоят на лестнице и, возможно, их слышат все в доме. – Мы обе овдовели.

– Да, овдовели, – повторила Агата. – Теперь мы с тобой старые вдовушки, сестрица.

– Не такие уж и старые, – не согласилась Милли. – Прошло всего три месяца с тех пор, как ты… а бедный Эрнест… Это случилось лишь на прошлой неделе.

– Увы, как ни печально, в этом смысле мы обе еще молоды, – согласилась Агата. – Я говорила о нашем возрасте.

– О нашем возрасте? – эхом отозвалась Милли. Она обычно не задумывалась о своем возрасте, ведь рядом был Артур и обожавшие ее деверья, к тому же она была намного моложе Эрнеста. – Ну, я не такая уж и старая, а ты и вовсе на год младше меня, дорогая Агги.

– И все-таки я старая, – настойчиво возразила Агата своим низким грудным голосом, – старая и сломленная.

– Никогда ничего подобного не слышала! – воскликнула Милли едва ли не со смехом: ее все еще переполняла радость от чудесной встречи с сестрой, которая вселила в нее уверенность.

Не так они начнут вместе новую жизнь, не старыми и сломленными. Может, они и не слишком молоды, но Милли знала, что настало время обновления. Так или иначе, с этого дня она станет другим человеком, совершенно. Это единственный способ все исправить, освободиться от прошлого, начать жизнь с чистого листа. – Агги, дорогая, как же ты можешь быть старой и сломленной, если я не считаю себя такой?

После этих слов Агата отстранилась, будто желала заглянуть сестре в лицо, что ей не удалось из-за чернильной темноты на лестнице, и произнесла:

– Только не говори, что ты одна их тех женщин, что отказываются признать свой возраст, дорогая.

И легкое удивление, такое легкое, что его и удивлением, пожалуй, нельзя назвать, едва заметной тенью омрачило восторженную радость Милли.

– Давай поднимемся ко мне в комнату или к тебе, – предложила та, когда тихий звук, донесшийся из холла внизу, напомнил им, что они, возможно, не одни на лестнице, хотя темнота и создавала подобную иллюзию. – Нам так много нужно сказать друг другу. Мы не можем говорить здесь…

– Да-да, нам действительно нужно сказать друг другу так много, – согласилась Агата, и они начали медленно подниматься по узкой лестнице. Движения их сковывала одежда, к тому же Агата обнимала Милли за талию, что замедляло восхождение. Ее костлявая жилистая рука железным обручем сжимала тучное тело сестры.

– Нам придется просидеть за разговорами всю ночь, – продолжила Милли. – Но как ты узнала, Агги? Как оказалась здесь, да еще в этом самом доме?

– Как ты оказалась здесь, моя малютка, вдали от дома, почти сразу после…

– Но как ты узнала об Эрнесте? Я не успела написать. Все произошло так неожиданно, так ужасно…

– Тише, тише, – оборвала сестру Агата и крепче обняла, будто хотела защитить от тягостных мыслей; трудно было взбираться по крутой лестнице в длинных юбках, да еще в обнимку, вдобавок мешало несходство их фигур. – Не будем говорить сейчас об этой стороне случившегося… о страшных обстоятельствах его смерти. Ты должна думать лишь о том, что сейчас он счастлив, дорогая моя Милли, Эрнест обрел покой.

– И все же как ты узнала? – настойчиво повторила Милли.

Воспоминания о призраке в спальне не давали ей поверить, что Эрнест обрел покой, но рассказывать о нем Агате ей не хотелось – во всяком случае, сейчас, на ступенях. Она собиралась открыть все сестре позже, с самого начала: признаться, ничего не скрывая и не утаивая. Между ними не должно быть ни тени тайны, ни намека на обман. Прежде, до того как ее разоблачили, Милли многого не понимала, но теперь ей открылась истина: совершить дурной поступок не такой тяжкий грех, как притворяться перед близким человеком, будто ничего не было: именно ложь разрушает душу. А кроме того, к чему притворяться? Агги ее сестра, она любит ее. Любовь всегда готова понять и простить. Она не осуждает. Если любовь велика, то не может не понять, а значит, и простить. А их с Агги любовь друг к другу настолько сильна, что выдержит и пятьдесят Артуров. В этот великий миг воссоединения с сестрой Милли чувствовала, что без колебаний поведала бы Агги и о куда более тяжких прегрешениях, нежели Артур, будь они у нее на совести.

– Как я узнала? – переспросила Агата дрожащим голосом, который, казалось, стал более густым и звучным, рокочущим. И от этого рокота тело пронизывало дрожью, словно где-то внутри жужжал пчелиный рой. Возможно, причиной тому были долгие годы, прожитые среди высоких гор: голос Агаты стал им под стать – и не только голос, но и сердце, весь ее облик. Свидетельством тому – ее письма: удивительные, полные… созерцания жизни, мысленно закончила фразу Милли, не найдя более подходящих слов. – Похоже, – продолжила Агата, пока они медленно поднимались, – сама судьба решает порой, что мы должны тотчас узнать о несчастье. Я случайно взяла в руки газету, которую обычно не читала, «Континентал дейли мейл», и там увидела заметку об Эрнесте. Я была так потрясена, дорогая Милли – осторожно, не споткнись, – так потрясена, когда вдруг прочла ту статью. Его имя сразу бросилось мне в глаза. Там говорилось и о других авариях. Бедный, бедный Эрнест. Пожалуй, он был слишком резким в суждениях, а по своим взглядам – твердолобым. Иногда мне казалось, что он из упрямства так упорствует в своих убеждениях…

«Эрнест, – отметила про себя хозяйка заведения, прислушиваясь к разговору сестер из холла, куда она прокралась из столовой, поскольку голоса удалялись и разбирать слова становилось все труднее. – Должно быть, речь о покойном мистере Ботте».

«Агги говорит теперь иначе, совсем не так, как раньше, – подумала Милли. – Или у меня воображение разыгралось?»

– Но все это теперь в прошлом, – продолжала Агата. – Его смерть вызывает у меня только жалость и ничего больше, уверяю тебя. Мне его искренне жаль, и я прощаю его, больше не держу на него зла. Бедняжка Эрнест: умереть вот так, в один миг! – Она шумно вздохнула. – Я сейчас же приехала.

– Но что, если бы мы разминулись? Только представь. – Милли на мгновение остановилась, чтобы отдышаться, но не одна только крутая лестница заставила ее задохнуться. Ей вдруг пришло в голову, что все могло обернуться сущим кошмаром, если бы она приехала в горы к Агате и не застала ее, а сестра, добравшись до Титфорда, угодила бы прямиком в осиное гнездо разъяренных Боттов. – Вот был бы ужас…

– Как мы могли разминуться? – прогудела Агата и тоже остановилась, но не убрала руки с талии Милли. – Я бы ждала твоего возвращения в Титфорде. Сегодня утром, с первой же почтой, я отправила тебе письмо.

– Но я не собираюсь возвращаться: я направлялась в Швейцарию.

– В Швейцарию?

– К тебе. Я только о том и думала со вчераш… с тех самых пор, как все случилось, стремилась к тебе.

– Но… – начала было Агата и вдруг осеклась, глядя на скрытое темнотой лицо сестры.

Поистине их спасло чудо, вмешательство Провидения. Она тоже твердо решила, что между ней и Милли не должно быть притворства. Агата собиралась открыть сестре все, отбросить гордость, которая стала ее броней со дня побега, и рассказать наконец о бесчисленных горестях и невзгодах, выпавших на ее долю. После всех ее восторженных писем правда окажется горькой и мучительной, но куда большую боль испытала бы Милли, если б по приезде в отель услышала истинную историю из чужих уст, одни лишь неприглядные факты без объяснений и оправданий. Хотя настоящая причина вовсе не была постыдной или недостойной, разве не так? – спросила себя Агата. Любить мужа, которого выбрала сама, и защищать свой выбор от нападок мстительных родственников, что только и ждут случая дать волю злобе и прошипеть: «Мы тебе говорили», – разве это позорно? Пусть лучше Милли узнает все от нее, да, так будет лучше. Конечно, признаться будет нелегко, ведь она годами внушала сестре обманчивые иллюзии – пожалуй, ее враги могли бы даже сказать, что лгала. Разумеется, Милли помнит восторженный тон ее писем, бесконечные славословия, картины мнимого благополучия, выдуманную жизнь, полную добра, красоты и преданной любви. При мысли о том, что ей предстоит, Агата невольно поежилась. Разумеется, лучше было бы продолжать скрывать правду, но жить с кем-то бок о бок, как собирались теперь они с Милли, совсем не то же самое, что обмениваться письмами. Увы, в каждодневных разговорах невозможно подменить правду вымыслом, что так легко удавалось в письмах.

– Если бы ты приехала в Швейцарию, то не нашла бы там того, что ожидала, – особенно гулко прозвучал басовитый голос Агаты, которую тяготила мысль о неизбежном скором разоблачении.

– Да. – Милли потянулась и поцеловала сестру. – Я не нашла бы там тебя, дорогая.

– Я не совсем это имела в виду, – возразила Агата и добавила после минутного колебания: – Мне нужно кое в чем тебе признаться.

– Признаться? – эхом отозвалась Милли. – В чем, дорогая Агги?

«Признаться?» – мысленно повторила хозяйка пансиона и крадучись поднялась на несколько ступеней, чтобы не пропустить ни слова.

– Наверное, мне следовало бы сказать: «Кое-что объяснить», – поправилась Агата (гордость ее еще брыкалась даже на полпути к смертному одру).

– Пусть уж лучше это будет признание, – с нервным смешком заметила Милли.

Если сестра тоже хотела в чем-то признаться, насколько проще сразу все становилось. Однако сама мысль об этом казалась нелепой: что могла натворить Агги, одна-одинешенька в своих горах? Когда дело доходит до греха, в одиночку не справиться, тут нужна помощь. Вдобавок был еще и Ле Бон, и ее чудесные письма.

Милли неуверенно рассмеялась. Было неприлично желать, чтобы и Агги совершила что-то дурное, и все же ей этого хотелось. Будь это так, все стало бы куда проще. Подруги по несчастью, они нашли бы утешение и опору друг в друге и вместе каялись бы в своих прегрешениях. К какому бы кругу ты ни принадлежал, будь хоть святой, хоть грешник, подумалось Милли, близость родственной души дает уверенность.

Ее короткий смешок показался Агате странным, но еще больше озадачило ее замечание сестры, и она спросила с удивлением и досадой в голосе:

– Ты смеешься, моя дорогая Милли?

А может, это истерика? Вероятно, так и есть. Агата крепче обняла сестру и прижала к своей обтянутой крепом (очень грубой, отнюдь не того сорта, что несет утешение, тканью) груди.

– Бедная, измученная малютка… У тебя расшатаны нервы.

«А я бы сказала, что она попросту не в себе», – мысленно заметила хозяйка заведения.

– Да, я была расстроена. – Милли пришла в ужас и от собственных мыслей, и от того, что, пусть и натянуто, рассмеялась, хотя после похорон и двух дней не прошло, а на душе у нее лежит груз бесчестья. – Но отныне все будет иначе. Теперь, когда ты со мной, милая Агата, я стану другой, смогу наконец выговориться. Раньше мне не с кем было поговорить по душам, как это бывает между сестрами. Даже с Артуром я…

– С Эрнестом, – мягко поправила ее Агата.

– Нет… с Артуром. Даже с ним…

– Милли, дорогая, твоего мужа звали Эрнест, – ласково возразила Агата и снова потянула сестру наверх, туда, где есть постель.

Ей нужно прилечь. Бедняжка близка к истерике, больше она не выдержит. Лучше отложить объяснения на следующий день, решила Агата. Сестра должна как следует выспаться, прежде чем услышит ее признание.

Милли раздумывала, что заставило ее заговорить вдруг об Артуре вот так, без всяких предисловий, да еще на лестнице, когда неожиданно поняла, что они уже на площадке второго этажа и Агата ведет ее к двери спальни, откуда утром выскочила та угрюмого вида женщина, чтобы забрать бидон с горячей водой.

Она быстро отпрянула и прошептала:

– Нет-нет! Только не туда. Эта комната занята. Давай поднимемся ко мне.

– Занята? – изумленно переспросила Агата.

«Занята?» – удивилась и хозяйка, которую теперь отделяло от сестер лишь несколько ступеней.

– Да, там уже живут, – подтвердила Милли. – Я ее видела.

– Кто живет? – удивилась Агата.

«Кто живет?» – поразилась и хозяйка.

– Тсс! А то услышит, – прошептала Милли. – Пойдем лучше ко мне.

– Но… – начала было Агата.

– Тише! – оборвала ее Милли.

Огорошенная, хозяйка застыла на месте, а голоса наверху становились все глуше, удаляясь к следующему этажу, и последним, что она смогла разобрать, было «удивительно» – это произнесла сухопарая дама.

«Вот уж правда: удивительно», – подумала управляющая, и, едва захлопнулась дверь комнаты на третьем этаже, немедленно ринулась к спальне на втором, чтобы собственными глазами увидеть, кто посмел самовольно ее занять. Но комната оказалась пуста.

«Ну и ну», – сказала она себе, оглядывая комнату, и тотчас решила, что двум этим черным перелетным птицам не место в ее заведении. Мало того, что эти сомнительные особы связаны с некой смертью при ужасных обстоятельствах, готовы сделать загадочные признания и, едва поселившись в пансионе, уже желают съехать; мало того, что их ботинки (во всяком случае, одной из них) – позорище для почтенного половика – покрывают бесчестьем весь ее дом, так они еще и со странностями: выдумывают, будто в комнатах кто-то поселился без ее ведома. «Малахольные, если хотите знать мое мнение», – заключила хозяйка и, продолжив осмотр, не обнаружила ничего, кроме скудных туалетных принадлежностей, которые она уже видела и оценила утром, да пары тапочек под кроватью, тех же, что стояли здесь и раньше, еще более изношенных, чем ботинки, хотя едва ли вообще стоило о них упоминать.