Элиза Джозеф, разумеется, даже представить не могла, что в ту прохладную июньскую ночь, когда ее старший сын свалится с высокой крыши, муж будет сидеть возле ее могилы. Она так многого не понимала ни в час кончины, ни задолго до нее.

Начать с того, что она совершенно не знала, что предполагает замужняя жизнь. Что от нее при этом потребуется, что будет взято взамен. Ее всегда учили, что брак ― это обязательство, на котором строится вся дальнейшая жизнь, и это нечто более святое и достойное, нежели клятва, данная подруге или сестре.

С Миком они познакомились в 1969 году, когда он уже получил повестку о призыве. Она была пожелтелая и скрученная, имя и фамилия Мика были криво напечатаны на машинке рядом с круглой печатью Службы воинского учета. Эти карточки, которые никто видеть не хотел у себя в почтовом ящике, стремительно распространялись по округе, как чума. Некоторые молодые люди прикидывались больными или же накачивались водой, пока не лопнут, чтобы их сочли слишком тучными для отправки во Вьетнам. Иные, у кого водились деньги, возвращались на школьную скамью. Мик, которому только стукнуло двадцать два, ничем подобным не занимался. Не потому, что считал себя порядочней других, или потому, что жаждал крови. Он не бежал от этого из осознания фатальной истины: если он сбежит, кого-то другого возьмут на его место. Мик Джозеф не всегда стремился спасти себя ценой всех остальных. Война довольно скоро его этому научила.

В тот вечер, когда Элиза с Миком познакомились, он ничего об этом не сказал. Местная церковь, куда ходила Элиза, устраивала в городке «амбарные танцы» в стиле Grand Ole Opry[50], чтобы новобранцы могли немного расслабиться, прежде чем улететь за океан, в неведомые дали. Долли Партон певуче щебетала о своем парне с горы Блу-Ридж, таком красивом и одиноком. В тот вечер вообще звучало много романтики, много патриотических баллад ― и без малейшего намека на резкие и мрачные тона в духе Creedence или Rolling Stones. Солдаты появлялись один за другим, точно капли дождя на сухом асфальте, поскольку армейский вербовочный центр находился как раз недалеко, в окрестностях Чикаго. Их болотного цвета военная форма была новенькой и отглаженной, с аккуратно пришитыми шевронами.

Отец Элизы ― фермер, выращивавший в основном кукурузу, пшеницу и рожь, ― прежде часто сетовал, что у него четыре дочери вместо сыновей. Но когда объявили призыв, когда крепкие краснощекие юноши, работавшие на его полях и обедавшие за его столом, ушли на войну и не вернулись, мистер Дженкинз больше таких слов не говорил. Обычно он был не из тех, кто позволял дочерям общаться с незнакомыми мужчинами на субботних танцах. Но поскольку он и сам был ветераном Второй мировой, его сердце разрывалось за каждого из этих мальчишек в униформе. В его понимании в жертву сейчас приносились только их жизни, а потому он не осознавал, какой жертвы требовал от собственных дочерей. Его жена одела своих девочек в льняные платья, завила им локоны, так что они стали выглядеть более юными, чем были на самом деле, и напоминали скорее кукол, нежели созданий из плоти и крови. И родители отправили их на танцы. В тот вечер только Элизе довелось найти себе мужа.

За несколько дней до этого Мик на «Шевроле», точно ковбой на резвом коне, ворвался в их городок, с широкой белозубой улыбкой и крепкими массивными плечами. Он задирал на макушку свою армейскую каску, точно цилиндр, играл в солдатской столовой на расстроенном пианино, вдохновляя угрюмых товарищей-призывников распевать бойкие матросские песни и мелодии популярных биг-бендов. Мик веселился и шутил и лихо отбивал чечетку. Он даже починил смеситель у одного из офицеров. Он был пульсирующей жизнью в их сборном пункте, ощущавшемся вратами в неминуемую смерть, и потому всех без исключения ― и новоиспеченных солдат, и их здешних подруг ― к нему тянуло как магнитом.

Когда Элиза вошла в спортзал старшей школы, Мик уже был окутан облаком всеобщего обожания. Пахло застарелым потом и кожаными баскетбольными мячами. Элиза с ходу прихлопнула муху. Вдоль задней стенки выстроились столы с пирогами от местных прихожанок. С потолка, точно мертвые конечности, свисали растяжки с надписями, где сообщались приличествующие случаю лозунги. Не «Нет, черт подери! Мы не пойдем!», как на протестных плакатах хиппи, а «Нет большей доблести, чем Доблесть прошлого»[51].

Элиза никогда не была любительницей танцев, и на нее вообще трудно было произвести впечатление. В числе того, что она любила, были церковные гимны, что играли на пианино на воскресной утренней службе, и первые пастельные мазки рассвета, поднимающегося над холмами, где была ее родная ферма. Она провела ладонями по пуговкам бело-голубого платья, которое они с матерью сшили из старой скатерти, и пожалела, что не надела что-нибудь более модное и суперсовременное, как другие девушки, пришедшие в широких повязках на голове и джемперах с укороченными рукавами, в брючках-капри и лодочках-балетках. Хотя у нее по-любому не было денег на подобные вещицы. Все, что было в ее распоряжении, делалось лишь своими руками ― сливочное масло и завтрак, платья и обед.

Она понаблюдала за этим крепышом в камуфляже, явно набивающим себе цену, который то и дело выбегал на импровизированную сцену и вообще вел себя так, будто бы знал разницу между чечеткой и степом. Чего, естественно, не было. «Вот же дурень», ― думала она. Его ботинки поскрипывали по виниловому настилу, а она, поглядывая на него, потягивала из маленького стаканчика фруктовый пунш. Сестры ее смешались с толпой, Элиза же не любила светских разговоров. Толку от них не было никакого. Она гадала, сколько же ей придется здесь проторчать, прежде чем ей разрешат наконец уйти и вернуться домой к книге, которую она оставила на тумбочке у кровати. Свои грошовые книжонки с любовными романами она хранила в кулинарных книгах, подальше от внешнего мира. Книги питали ее воображение, поскольку Элиза никогда в жизни не встречала такого мужчину, как на печатной странице.

Вернувшись к толпе отдыхающих, она поставила стаканчик на пустой поднос. Когда же Лоретта Линн из динамиков запела «Светскую женщину», Элиза почувствовала, как кто-то снисходительно похлопал ее по плечу. Развернувшись, она обнаружила перед собой того самого топотуна, за которым тянулась стайка воздыхательниц.

– Простите, ― сказал он, ― но вы как будто нарядились в скатерть?

Она не улыбнулась, не выдала никаких отговорок вроде «Да неужели?»

– Да, ― просто ответила она. И он расхохотался.

Звук его смеха заглушил музыку, вырвался наружу через распахнутую дверь. Она, Элиза Дженкинз, такая рассудительная, начитанная, скучная, рассмешила главного комика сегодняшнего вечера! Осознание этого пронзило ее до глубины души, и девушка начала излучать чарующий жар. Он был от нее в таком восторге, что ― впервые в жизни ― заставил ее восхищаться собой. В тот самый момент и зародилась их история любви. Ее никто не учил, что означает настоящая любовь, ― она знала лишь то, что любовь к сестрам хороша в пору девичества, а любовь к мужчине превратит ее в женщину.

– Потанцуем? ― предложил он, и Элиза подала ему руку.

Он кружил ее как пушинку, с такой легкостью и беззаботностью, будто не его призвала страна, чтобы пожертвовать жизнью. Создавалось впечатление, будто Мик Джозеф не придерживается ничьих посторонних правил и установок, и Элиза решила, что он и ей предложит такую же независимость. «Никакая война такого не сломит, ― думала она, кружась. ― Никакие стихии, ничто, созданное человеком, его не сможет подкосить».

Однако она ошибалась.

Вечером, в канун отъезда Мика на войну, они венчались в церкви. На Элизе было расширяющееся к низу платье-«колокол», наспех сшитое по выкройкам из Simplicity Pattern, и коротенькая фата, от которой чесалась шея. Она планировала провести первую брачную ночь в городе, в номере отеля, после чего вернуться домой на ферму и ждать возвращения Мика.

Бракосочетание прошло быстро, фуршет ― еще быстрее. Вероятно, Мик хотел поскорее увлечь ее в постель, предположила Элиза. Она читала о таком в своих любовных романах: якобы мужчину настолько переполняет желание, что он неспособен долго соблюдать приличия. Впрочем, ей самой этого хотелось не меньше.

Они оказались не единственной новобрачной парой на украшенном позолотой этаже отеля (перед лицом военного времени любовь приобрела особую, зловещую насущность), но они были самыми тихими. Элиза выскользнула из ванной в подаренной сестрами кружевной белой сорочке с высоким разрезом на бедре… и обнаружила, что Мик меряет шагами комнату. В незашнурованных армейских ботинках и незаправленной рубашке. Он мельком оглядел Элизу, отвернулся и продолжил вышагивать по номеру.

– Я не могу, ― сказал он, остановившись перед похожим на сердечко пятном на стене. ― Я не могу так поступить, как ты не понимаешь! Если ты забеременеешь, а меня там убьют, тебе здесь некому будет помочь.

Элиза раскрыв рот глядела на его затравленные глаза, на глубокие морщины, избороздившие лоб, пытаясь постичь всю жестокость того, к чему вынуждали этого совсем молодого мужчину. Без лишних слов Мик привел в порядок на себе одежду, закинул на плечо вещмешок и ушел, оставив Элизу в номере одну. В ту ночь он уже не вернулся, а Элиза была слишком обескуражена таким окончанием свадьбы, что не решилась вернуться к себе на ферму до утра. Мика она не видела больше до тех пор, пока он не вернулся с войны.

На протяжении всего года своего отсутствия Мик писал ей письма, и она всякий раз отвечала ему, неизменно подписываясь: «С любовью, Элиза», ― как будто тем самым способна была превратить слова в истину. Она начала носить туфли на высоком каблуке, юбки с ремешком и колготки, как настоящая замужняя женщина, хотя по-прежнему ощущала себя девчонкой. Она все гадала: то ли ее обманули красивые сюжеты любовных романов, то ли она просто встретила не того человека. Элиза не могла этого понять. Она устроилась работать стенографисткой и быстро довела до совершенства свое знание стенографии. Попутно она копила деньги, чтобы поступить в педагогический колледж. Ранним утром она кормила свиней. Любовалась восходом. Выходные просиживала в библиотеке. По воскресеньям писала письма Мику. И именно так, в переписке, она лучше узнала супруга.

Его почерк был размашистым и резким и занимал на странице вдвое больше места, чем ровное письмо Элизы. Она представляла, как Мик в каске на ремешке пишет ей под покровом ночи на дне глубокого окопа, подсвечивая себе скудным лучом фонарика. Иллюзия эта была наполнена какой-то нездоровой, тягостной романтикой. В письмах он ей рассказывал о чем угодно, только не о битвах. О кровлях, о бассейне, который отец его вырыл, когда Мик был мальчишкой. О том, как однажды погрузил целый деревянный дом на железнодорожные платформы и перевез его по улице. Короче говоря, про все, на что были способны его руки, прежде чем взяли оружие.

До Вьетнама Мик Джозеф прожил целую жизнь, а другую, невыразимую словами, ― пока был там. Элиза тоже писала ему об обыденных вещах: о том, какая высокая удалась кукуруза этим летом на отцовских полях, как посадили озимую пшеницу, о любимых семенах томата «Блэк Крим». Она не стала ему писать, что свою белую сорочку она завернула в папиросную бумагу и упаковала на хранение в фирменную «диллардовскую» коробку, а также о том, что время от времени она все же надевала ее, запершись в своей комнате, и не могла понять, что так не понравилось в этой сорочке Мику, что вызвало такую сдержанность.

Конечно, то, что он сделал, было благородно, и правильно, и честно… Но Элиза все равно чувствовала себя обманутой.

По мере того как приближался конец срока службы, послания от Мика приходили все реже. Затем она получила отпечатанное на машинке письмо из военного ведомства в Вашингтоне, где сообщалось, что произошел какой-то взрыв и Мик оказался единственным, кто выжил. Как странно и потрясенно почувствовала себя Элиза, держа этот официальный листок, пришедший к ней как к ближайшей родственнице. Они носили теперь одну фамилию. После этого Элиза и думать ни о чем не могла, кроме как о дате, когда назначено было его возвращение домой. Она как могла находила утешение в работе, церкви, общении с сестрами. А когда Мик нагрянул, точно грозовая туча, благословенно уцелевший и живой, и объявил, что они переезжают в западную Пенсильванию, Элиза ответила то, что сказала бы любая другая женщина, которая целый год прожила сама по себе.

Она ответила «нет».

– Это ведь даже и не настоящий брак, ― сказала она, глядя в его пустые глаза, когда он остановился перед ней точно так же, как их в первую брачную ночь.

Вот теперь он был напуган. Теперь он чувствовал себя опустошенным.

– Ты волен делать то, что тебе вздумается, ― сказала она. ― Равно как и я.

Однако оказалось, что такой уж вольной она не была. Ее отец по-прежнему питал слабость к молодому собрату по оружию и понимал то, что недоступно было пониманию Элизы.

– Ты отправишься с ним, ― коротко и с предельной ясностью заявил отец. ― Он заслужил твою преданность.

Быть может, так оно и было, и все же Элизе отчаянно хотелось тоже заслужить к себе преданность. Отец отобрал у нее шанс сделать собственный выбор. Остаться с сестрами, которые со временем тоже найдут себе мужей. Что еще ей оставалось делать? Элиза сложила в чемодан белую сорочку, бело-голубое платье, бабушкин фартук, семена томатов и, надеясь на лучшее, отправилась в путь.

Между тем Мик был словно сам не свой. Элиза это ясно видела ― даже при том, что почти его не знала, когда они поженились. При письме у него дрожали руки, и он не хотел играть на пианино, стоявшее в пресвитерианской церкви, которую они стали регулярно посещать. Они поселились в старом железнодорожном вагоне, и Мик ради случайного заработка целыми днями колол дрова, красил дома, заборы, крылечки. Он бы мог найти себе работу в офисе или устроиться дворником, уборщиком или в смену на сталелитейный завод, но он этого не делал. Мику требовалось держаться автономно. У него недалеко жили родственники, но после того как они предложили платить двести баксов за аренду вагончика, Мик стал сторонился общения с ними.

На первых порах Элиза очень переживала из-за мужа. Что ж это за правительство, которое в тяжелую пору не пришло ему на помощь, и что же это за семья, где вместо любви лишь деньги! Она вспоминала улыбку на его лице, когда он впервые похлопал ее по плечу, вспоминала, как Мик кружил ее по школьному спортзалу, как будто гравитации не существовало вовсе. К ее удивлению, Элиза догадалась, что именно необходимо Мику. Теперь она была его семьей.

Вот в тот самый момент она и стала по-настоящему женой Мика.

Однажды вечером, спустя месяц, когда он решал очередной ежедневный кроссворд, Элиза надела сорочку и явилась туда, где сидел в кресле с «крылышками» Мик. С темнеющей под ногтями грязью и с залежами всяких винтиков в карманах. Элиза наклонилась над ним, пропустила пальцы сквозь его густые волосы и прикоснулась к нему с исключительной нежностью, которой, впрочем, не испытывала. Они редко разговаривали с тех пор, как он вернулся ― или вообще почти не разговаривали, ― но теперь его тело само начало говорить то, чего не мог высказать Мик.

Послышался глубокий вздох, после чего Мик ухватил сорочку за подол и стянул с Элизы через голову. Затем он заключил ее в объятия и уткнулся головою меж ключиц.

– Ты помнишь, ― тихо заговорил он, ― как пришла в скатерти на эти дурацкие танцы?

Элиза кивнула, не отнимая пальцев от его волос. Мик поднял на нее взгляд:

– Клянусь, я никого и ничего не видел столь прекрасного, как тебя в том платье. ― Он провел большим пальцем по ее губам. ― Каждую ночь я вспоминал о нем.

Элиза склонилась к нему для поцелуя… И Мика затрясло.

– Я боюсь причинить тебе зло, ― прошептал он.

«Уже причинил», ― подумала Элиза.

– Не бойся, ― ответила она вслух.

Мик отнес ее в постель, и вместе они обрели свое счастье. Это единственное, что в те дни имелось у них свое ― и оно было настоящее. Элиза так мало требовала от мужа. Постепенно к Мику вернулась способность сосредоточивать внимание, а вместе с этим ― и желание держаться за постоянную работу. Он уже пресытился случайными заказами, к которым порой не лежала душа.

Элиза забеременела и произвела на свет сына. И дала ему такое имя, чтобы муж мог гордиться. Что он поначалу и делал. Однако эта радость занимала все меньше и меньше места в его душе, а остальное в ней просто безвольно плыло по течению, точно упавший сухостой. Элиза это замечала ― и его пустой, невидящий взгляд, когда голосил малютка Бэйлор, и затянувшееся молчание. «Не стоит на меня рассчитывать», ― было написано у мужа на лице. Когда Элиза снова забеременела, она переживала, что Мик однажды не сможет выбраться из тех глубоких и мрачных ущелий, куда он проваливался на все более долгие промежутки времени.

В какой-то момент ему понадобились доктора и принудительное лечение в больнице. И Элиза осталась с маленьким Бэйлором на руках. Стало ли ей от этого легче или тяжелее, трудно было сказать. Когда она поехала забрать Мика из больницы ― после лечения таблетками и электрошоком, ― ей вспомнилось, каким побитым выглядел он в тот день, когда вернулся домой в военной форме и должен был переродиться из солдата в прежнего нормального человека. Как будто бы он сделал ставку на себя и проиграл.

Мик забрался в салон и даже не попытался настоять на том, чтобы самому вести машину, при том что живот у Элизы был уже таким большим, что она едва помещалась за рулем.

– Я хочу нормальный дом, ― объявил Мик, когда они выкатили на главную дорогу и психлечебница осталась лишь в зеркале заднего вида.

– Хорошо, ― ответила Элиза.

– А еще я хочу собственный бизнес, названный моим именем, как наследство, что останется после меня. Я создам его для сыновей ― чтобы они не были вынуждены записываться в армию, поскольку нет другого выбора. И им никогда не придется держать ответ ни перед кем, кроме меня.

Чтобы совершить такой гигантский сдвиг, заполнить эту вечную пустоту, потребовалась могучая сила, и это сделалось самым значительным фактором всей дальнейшей жизни Мика Джозефа.

Элиза кивнула, сочтя его слова скорее за очередной полет фантазии, которых у Мика было хоть отбавляй. Тем не менее уже через месяц Мик нашел и даже купил большущий особняк, хотя на тот момент от него остался скорее лишь остов. Когда он привез жену, чтобы показать свое приобретение, сложив все их совместное имущество в багажник «Форда», Элиза побледнела, увидев на полу конский навоз, а в крыше ― огромную пробоину и почувствовав затхлый дух воды, гниющей под пленкой пыли.

Довольный Мик между тем невозмутимо расхаживал среди обломков, предсказывая, как будет выглядеть их дом в дальнейшем.

– Вот здесь будет музыкальная гостиная для моего пианино, ― вещал он. ― А вот тут будет твоя кухня, отделанная бело-голубым, ― в точности как твое прелестное платье. А вот здесь будет столовая для всей нашей семьи с самым огромным на свете столом.

Светившийся в нем сейчас огонек был словно отблеск того парня, которым Мик когда-то был, ― того, кто отбивал чечетку на виниловом полу и весело хохотал над ее едкими шутками. Такого человека Элиза вполне могла бы полюбить и с таким могла бы работать бок о бок. Нужно было только найти способ сохранить его в таком варианте. Если она рассчитывала выжить и вырастить сыновей, ей требовалось, чтобы дела у Мика процветали.

Элиза засучила рукава, достала из-за водительского сиденья упакованные в дорогу чистящие средства. Затем, надев старые рабочие штаны мужа, она опустилась на четвереньки и принялась оттирать щеткой пол в кухне. Недалеко от нее в манеже запищал Бэйлор.

«Все будет хорошо, ― твердила про себя Элиза. ― Все непременно получится».

И все, что она построила, действительно вышло хорошо ― пусть даже после этого она сделалась озлобленной, усталой и выдохшейся. Пусть даже никогда не получала того, в чем нуждалась ― ни как жена, ни как мать, ни как подруга.

И хотя сама она не дожила до этого дня, но то, каким Элиза видела их будущее в тот далекий день, воплотилось десятикратно благодаря стараниям ее детей.

Было солнечное июньское утро, и на небе виднелась дневная луна, когда Бэйлор Джозеф наконец открыл глаза. Он пролежал в больнице уже двое суток, и единственное, что могли сказать врачи о его травме головы: «Поживем ― увидим». Говорили, что он счастливчик. Бэй знал, что падать нужно ногами вперед ― так учил его Мик. Мол, со временем сломанные кости и ребра срастутся.

Остальные Джозефы (за исключением Мика, который закрашивал в церкви пурпурные разводы на потолке), расселись в коридоре возле палаты Бэйлора. Когда в пропитанном антисептиками воздухе пронесся громкий рык, в его источнике ни у кого не возникло сомнений.

– Эй! ― выкрикнул хриплый голос. ― И кто у нас, блин, в семье нынче герой?

Вскочив со стула, Уэйлон устремился к старшему брату ― как делал и будет делать всегда.

С минуту братья глядели друг на друга, причем Уэйлон, не скрываясь, обливался слезами.

– Чё, кто-то помер? ― округлил губы Бэй.

– Да ты едва не помер, придурок. ― Уэйлон сел на край койки и коснулся ноги брата. ― Надо было нацепить страховку.

– Это выбьют на твоем надгробии, ― хмыкнул Бэйлор.

Уэйлон бережно прижался лбом ко лбу брата. Ему не нужно было ни фирмы со своей фамилией, ни отца, которого надо было от чего-то спасать, ни списка исполненных им обещаний. Все, что ему требовалось, чтобы считаться Джозефом, лежало сейчас перед ним, хрипло вдыхая и выдыхая.

– Просто всегда надевай эти чертовы обвязки, ― сказал он.

– Ладно, ― сдался Бэйлор. ― Договорились.

Они говорили так, будто Бэй снова собирался лезть на крышу, при том что оба знали, что этого может уже никогда не случиться. Однако Бэйлор ― самолюбивый, прямодушный, грубоватый и готовый измениться ― заслуживал веры в то, что свои лучшие моменты в жизни он еще не упустил. И Уэй готов был сделать все возможное, чтобы Бэйлор не потерял этой надежды ― так же, как Бэй делал все, чтобы Уэйлон не потерял жену.

В палату зашли Шэй и Марли. Их настолько переполняли радость и облегчение, что они даже забыли позвонить Мику и сообщить, что его сын сумел-таки выжить.

Еще среди них отсутствовала Элиза, которая, несомненно, захотела бы нести в этой больнице караул рядом с детьми, даже при том, что именно она их прежде разлучала. Все они ― Бэйлор, Уэйлон, Шэй и Марли ― отчасти рисковали собой, пытаясь ее защитить, и потерпели неудачу.

И все же когда у Элизы не осталось ничего, что она могла бы им отдать, она подарила их друг другу.

Спустя два года Джозефы собрались в той же больнице опять, когда Марли родила крохотную девочку. Эванджелина Рут родилась во время жуткого урагана, и первый ее крик разнесся по пустому коридору под мигающими из-за грозы лампами. Когда Уэйлон вышел в коридор с малюсеньким младенцем, завернутым в розовое одеяльце, его братья замерли, затаив дыхание, и прищурились, чтобы получше разглядеть.

– Она просто новорожденная, ― сказала им Марли из родильной палаты. ― Она же не пришелец.

Шэй первым осторожно подошел, чтобы взять ее на руки, затем подержал Бэйлор, после чего малютка вернулась к матери. Так Эванджелина и росла ― переходя с одних джозефовских рук на другие. Бэйлор ее баюкал, Шэй раскачивал на качелях, а Уэйлон пел ей вечерами колыбельные. Когда девочка выросла, то стала смелой, как Марли, и нежной, как отец. Непредсказуемой, как Мик, и любящей книги, как Элиза.

Став старше, она начала расспрашивать, что же случилось с ее бабушкой.

В роду Джозефов всегда будут существовать три версии смерти Элизы. Согласно первой, это произошло случайно. Все просто и ясно. По второй, Элиза сама попросила об этом. Звучит жестко и вызывает сострадание. Согласно третьей, ее муж совершил это по собственному усмотрению. Эгоистично и исподтишка. Никто, кроме Мика Джозефа, так никогда и не узнал, что произошло на самом деле, а сам он унес свою тайну в могилу, где лежит рядом с женой.

Марли могла бы отвести дочь посмотреть на надгробие Элизы на том кладбище, над которым они с Уэйлоном когда-то смотрели старые фильмы, могла бы позволить Эви поводить нежными пальчиками по высеченным на камне словам:

От любящей невестки и сыновей

Но вместо этого Марли повела Эванджелину на старый церковный чердак. Подсадила на лесенку под люком, затем помогла забраться к верхушке колокольни. Потом пристегнула девочку к страховочной веревке, натянутой тогда, когда Уэйлон наконец взялся менять черепицу. Отсюда, с высоты, они поглядели на свой дом. Затем Марли показала на дорогу мимо череды кедров, ведущую к автостраде. И рассказала дочери такую историю.

Две молодые женщины приехали в этот городок с разницей в двадцать лет. Первую звали Элиза, вторую ― Марли. Жили они в одном и том же доме. Любили одних и тех же мужчин. Растили их детей. Элиза никогда не приняла Марли как дочь, и тем не менее они сумели построить семью.

– В этой жизни есть нечто гораздо большее, чем просто выживание, ― сказала Марли Эванджелине. ― Возможно, твоей бабушке не выпало такой возможности, но у тебя и у меня она есть.

Крепко удерживаемая матерью за пояс, девочка встала на карниз звонницы и потянулась руками в небо. Легкий ветер пробежал игриво сквозь пальцы, и Эванджелина Джозеф слегка наклонилась ему навстречу. Этот мягкий ветерок вспорхнул и позвал ее в выси, точно дурман фортепианной прелюдии, точно шелест дождя по полуночной крыше, точно легкое биение сердца, похожее на трепещущее крыло.