Утро начинается слишком внезапно. С соленой и холодной волны, окатившей нас обоих.

Нестеров просыпается первым и быстро откатывается, утащив за собой меня. Отплевываясь от воды и песка, дрожа от неожиданности и холода, я оказываюсь лежащей на его широкой груди. Сонное состояние улетучивается слишком быстро. Я успокаиваюсь, осознавая, что ничего критически страшного не произошло.

Мгновение мы смотрим друг на друга. Рассветные лучи падают на лицо Марка, придавая зелени его глаз оттенок свежей весенней травы. Белые песчинки запутались в темных волосах, а припухлость его губ очень манит. Уголки рта заразительно подрагивают от едва сдерживаемой улыбки.

Мы начинаем хохотать одновременно. Торс Нестерова, на котором я так удобно устроилась, подрагивает от смеха. Обвинить некого, поэтому наше пробуждение действительно кажется глупой шуткой природы.

– Доброе утро, моя девочка, – он ласково убирает мокрую прядь волос с моего лица.

Теперь на двоих у нас лишь один сухой плед, а второй насквозь вымок.

Я улыбаюсь и целую его в покрытый темной щетиной подбородок, а затем рассеянно бормочу:

– Доброе. Такое себе возвращение к действительности из мира сладких грез, знаешь ли.

– Обычно так и бывает, – его голос звучит тихо и бархатно, проникая сразу под кожу и вызывая мурашки. – Но у нас еще есть немного времени для того, чтобы то, что было в грезах, произошло наяву.

– Может, позавтракаем сначала? – предлагаю я, сладко зевая. – Сейчас бы крепкого кофе, а потом уже все остальное.

Марк легко соглашается:

– Как скажешь.

Но размыкает объятия с видимой неохотой.

Никогда не встаю так рано, но после столь бодрящего пробуждения спать уже не хочется. Тем не менее состояние такое, что на порцию кофеина я возлагаю большие надежды.

Когда мы выбираемся из-под пледа, обнаруживается страшное: волной прилива, что так некстати окатила нас с утра, унесло и часть одежды, причем преимущественно моей. Остался только айфон, к счастью не намокший, и шорты, да и те пыльные от песка.

За неимением иных вариантов приходится прямо на голое тело облачиться в них и галантно предложенную Марком футболку.

Несмотря на это, мой настрой непривычно оптимистичен: даже у такой ситуации есть несомненный плюс, который заключается в том, что можно любоваться шикарным телосложением Нестерова, оставшегося в одних шортах. Я без зазрения совести рассматриваю, как красиво перекатываются под бронзовой кожей его мышцы. Как редкие рассветные лучи бликуют золотом на его груди и прессе, пока мы возвращаемся в лагерь.

Под мышкой у Нестерова зажата его бессменная папка с рисунками. Волна чудом не достала до нее. Марк не берет меня за руку, но мы идем настолько близко, что наши пальцы часто соприкасаются. На щиколотках до сих пор идентичные ссадины от страховочных лишей, и они не кажутся мне уродливыми. Это частичка нашего общего прошлого. Еще одна деталь, что сближает нас, помимо тысячи прочих.

Вокруг настолько тихо, что мне не хочется нарушать тишину разговорами. В прохладной утренней свежести шелестят волны и еле слышно шуршит под ногами песок. Даже кузнечики в траве молчат, и вечно голодные крикливые чайки, кажется, тоже еще не проснулись. Это создает ощущение, что кроме нас двоих в целом мире никого не осталось. Как в каком-нибудь постапокалиптическом кино. Понимаю, что это иллюзия, но мне не хочется, чтобы она развеивалась.

Я еще не успела полностью осознать то, что произошло между мной и Нестеровым. Не уложила в голове тот факт, что Марк и я вместе. Не свыклась с ним. Он до сих пор вызывает в моем сознании восхищенное недоверие. Словно неожиданно сбывшаяся заветная мечта или сон, который после пробуждения никуда не делся.

Между нами больше нет соперничества, нет борьбы. Их место неожиданно заняли доверие, понимание и нежность. Я не стесняюсь того, что смотрю на него с восхищением. В голове маленькими ростками начинают проклевываться мысли и мечты о нашем совместном будущем.

– Послушай, я, наверное, слишком тороплюсь, – все же решается нарушить благословенную тишину Нестеров, когда мы огибаем одну из высоких скал и до лагеря остается меньше сотни метров. – Но поскольку после возвращения я все время буду занят…

Я прерываю его с усмешкой:

– Опять о работе? Я не буду о ней слушать!

Я смеюсь и демонстративно закрываю уши ладонями, но Марк сгребает меня в охапку за плечи и прижимает к груди.

– Не о работе, – он касается горячими пальцами моего подбородка, заставляя посмотреть в глаза. – Хочу, чтобы ты переехала ко мне. Я буду гораздо охотней и быстрей возвращаться из командировок, если буду знать, что ты меня ждешь.

Я замираю, глядя на Нестерова с недоверием. Но в его чарующих темно-зеленых глазах никакого подвоха. Там что-то другое, чему я пока не могу дать определения.

– Марк, я… – у меня перехватывает дыхание.

Его предложение слишком неожиданное. Понимаю, что в этом нет ничего сверхъестественного. Это логично, хоть и слишком быстро. Разве я не успела удостовериться, что этот мужчина – лучший из всех, кого я встречала в своей жизни? Что он – идеален? Что с ним я впервые поняла, что мир вокруг не такой, каким я привыкла его видеть?

Нестеров ласково целует меня в кончик носа.

– Я не прошу отвечать прямо сейчас. Просто подумай. А я приготовлю нам завтрак, чтобы ты стала более сговорчивой.

– Так нечестно, – смеюсь я. – Еда – это запрещенный прием.

Нестеров лукаво подмигивает и легонько щелкает меня по кончику носа:

– Когда мне что-то действительно нужно, честность заботит меня в последнюю очередь. И если ты не согласишься даже после завтрака, то у меня есть еще пара беспроигрышных способов, после которых у тебя не останется выбора.

Я не могу сдержать улыбку, потому что воображение уже рисует мне эти способы и заставляет смущенно отвести взгляд.

Все, кто был до Нестерова, после близости становились неинтересны. Превращались в эдакие сувениры, которые я мысленно вешала на стену, как охотники вывешивают трофейные оленьи рога. Но, вопреки обыкновению, после этой ночи такого желания у меня не возникло. Хотелось повторить.

Когда Марк, получив от меня согласный кивок, размыкает объятия, мы продолжаем путь, во время которого я пытаюсь представить, каково это, после стольких лет одиночества, жить с кем-то. Не иметь от этого человека секретов. Просыпаться и засыпать вместе. Подстраиваться под его планы. Ссориться и мириться. Находить компромиссы. Звучит интригующе и заманчиво.

В нашем лагере тоже царит тишина. Костер давно потух, на столе полупустая пивная бутылка и бокал с остатками шампанского. Кажется, Лера и Ник тоже вчера неплохо отдохнули вдвоем и сейчас отсыпаются.

Оказавшись в палатке, Нестеров берет несессер с зубной щеткой и пастой, перекидывает через плечо чистое полотенце. Прежде чем уйти, он внезапно останавливается на пороге тамбура и снова притягивает меня к себе, утыкаясь носом в волосы на макушке.

Я с удовольствием обнимаю его в ответ. Легко касаюсь губами горячей кожи на его груди. Тону в аромате бергамота и непривычном ощущении счастья, которое накрывает меня рядом с этим мужчиной. Оно приятно кружит голову и густым теплом разливается внутри.

Несколько мгновений мы стоим так, наслаждаясь друг другом и тишиной. Потом Марк все-таки уходит к ручью, оставив меня одну, чтобы я переоделась.

Я нехотя стягиваю с себя его футболку, чувствуя, как мягкая ткань скользит по коже. Все ощущения кажутся теперь новыми. Яркими, настоящими, живыми. Словно я сама теперь другая, а весь мир успел измениться за одну короткую летнюю ночь. Я надеваю свежее нижнее белье и хлопковый бежевый костюм «Джейкоб Ли», сбрызгиваю волосы сухим шампунем и собираю в объемный низкий пучок.

Уже представляю, как здорово будет, вернувшись домой, полежать в горячей ванне, смыв с себя соль и песок, и с новыми силами вернуться к блогерской деятельности, воспользовавшись тем, что о моей эпической битве с Зориной все забыли. У меня теперь столько вдохновения, оригинальных идей и мыслей, которыми я могу поделиться.

В мечтах об этом я выбираюсь из палатки. Выливаю в пустой чайник воду из пятилитровки, а затем вставляю в специальный отсек плиты ярко-красный газовый баллончик. Щелкаю переключателем, подношу спичку к конфорке и зажигаю огонь.

Внутри спокойно и легко. Даже чертенок, которого я вчера настойчиво попросила не вмешиваться в мою личную жизнь, послушно не появляется, чтобы отчитать меня, обозвать влюбленной дурочкой или отговорить от идеи жить вместе с Марком.

Я ведь уже поняла для себя, что соглашусь. Не столько потому, что Нестеров этого хочет. Скорее потому, что я и сама не хочу с ним расставаться. И мысль о том, чтобы быть с Марком рядом, начитает казаться последовательной и правильной.

Поглощенная этими расслабленными и приятными раздумьями, я вздрагиваю от неожиданного появления Никиты.

– Ты провела эту ночь с Нестеровым, да? – резко спрашивает он.

– Конечно, потому что имела на это полное право, – отвечаю я уверенно.

Понимаю, что мы давно должны были выяснить отношения и расставить все точки над «ё» в слове «просчёт». Все эти непонятные отношения с ним, все намеки и ложные надежды – моя ошибка, и я готова ее признать и исправить.

– Послушай, Ник, – примирительно начинаю я, но Сахаров прерывает:

– В тот день, когда я встретил тебя, понял, что ты – особенная. Рядом с тобой я чувствовал себя не тем, кто я есть. Кем-то более важным и значимым. Кем-то, кто может добиться большего. Кем-то, кто может пойти против всего ради собственных интересов…

Надо же, сколько всего он успел надумать после моих призрачных обещаний и неясных намеков. Правду говорят, что человек видит то, что хочет видеть, и слышит то, что хочет слышать.

– Ты и без меня можешь быть кем угодно. Но то, что было между нами, – неправильно и глупо, – помня о разбитом сердце брата Зориной, будь он неладен, я стараюсь быть мягкой и тактичной.

– Не могу, Лана. Я чувствую себя проигравшим и униженным. А Марку просто в очередной раз нужно было доказать собственное превосходство надо мной и отобрать то, что я считал своим! – и, когда я думаю, что ситуация не сможет стать еще глупее, Сахаров принимается читать стихотворение: – «Любимая! / Меня вы не любили. / Не знали вы, что в сонмище людском / Я был как лошадь, загнанная в мыле, / Пришпоренная смелым ездоком. / Не знали вы, / Что я в сплошном дыму, / В развороченном бурей быте / С того и мучаюсь, что не пойму – / Куда несет нас рок событий. / Лицом к лицу / Лица не увидать. / Большое видится на расстоянье. / Когда кипит морская гладь – / Корабль в плачевном состоянье»[10]…

Мне хочется театрально закатить глаза, но я сдерживаюсь. Мозг у него в плачевном состоянии, а не корабль.

Глядя на Сахарова, я не могу понять, как эта дурацкая страсть к поэзии могла когда-то казаться мне романтичной? Он видится сейчас настолько мелким, слабым и глупым, что все, что я чувствую к нему, – испанский стыд.

– Никита, – обрываю я уже жестче. – Прекрати этот фарс.

Но вместо того, чтобы прекратить, он делает шаг ближе:

– Просто дай мне хотя бы шанс доказать, что я лучше Марка!

Он перехватывает мое запястье, резко притягивает к себе и впивается в губы. Одновременно с этим его вторая ладонь болезненно зарывается в волосы на затылке, не позволяя отстраниться.

В сознании тут же цветными образами вспыхивают сцены из прошлого, когда я, еще подросток, прижата к кровати сильной мужской рукой, и меня точно так же насильно целуют, не позволяя закричать, пока вторая рука забирается под тонкую ночную сорочку.

Дыхание сбивается. Сердце разгоняется, словно мотоцикл, несущийся по пустой дороге. Подступающая паника уже касается липкими лапами холодеющих от ужаса плеч и открывает огромную зубастую пасть за моей спиной, готовясь проглотить целиком. Я на секунду замираю от ужаса, но усилием воли все же заставляю себя вспомнить, что давно уже не беззащитный подросток.

Сомневаюсь всего пару секунд, прежде чем сильно укусить Сахарова за нижнюю губу и, упершись руками ему в грудь, наконец оттолкнуть его от себя.

«Придурок», – гневно проносится в голове, когда я, тяжело дыша, неприязненно вытираю собственные губы тыльной стороной ладони.

Но я не успеваю произнести ни слова.

– Как вы могли! – негромко произносит Дубинина, делая шаг из тамбура своей палатки. – Я ведь… я ведь доверяла вам… обоим!

Ее голос прерывается и дрожит. По всему ее виду я понимаю, что Лера сейчас заплачет.

Не знаю, как много она видела и слышала. Не знаю, что сказать ей, чтобы как-то объяснить произошедшее или успокоить. Есть ли какие-то слова, которые могут исправить сложившуюся дурацкую ситуацию? Какие-то грамотные логические аргументы, чтобы все это выглядело не так паршиво? Если и есть, то я почему-то не могу их найти.

Я мысленно чертыхаюсь несколько раз.

– Я верила вам! Любила! Как после… такого вообще доверять кому-то?

Дубинина растерянно качает головой, а слезы все-таки начинают ручьем катиться из ее широко раскрытых глаз. Закрыв лицо руками, она, коротко всхлипнув, убегает в сторону ручья.

– Лера, я все тебе объясню! – вскрикивает Сахаров, бросившийся следом за ней. – Я здесь ни при чем, это все она!

На выходе из лагеря они оба сталкиваются с Нестеровым, стоящим словно мрачное безмолвное изваяние. Судя по взгляду, Марк тоже вовремя успел на разыгравшееся представление. И даже уже сделал какие-то выводы.

Мысленно чертыхаюсь еще несколько раз, я понимаю, что ситуация становится хуже и хуже с каждой секундой.

– Марк, – тихо произношу я, делая к нему осторожный шаг, когда и Лера, и бегущий за ней Никита скрываются из вида.

Я просто обязана объяснить ему произошедшее. Донести как-то, что не виновата. Ладно, может и виновата частично в том, что вообще затеяла эту идиотскую гонку за Сахаровым. Или в том, что не объяснилась с ним еще вчера, когда была такая возможность. Но я не целовала его! Разве может этот проклятый поцелуй все испортить?

– Не надо, – ледяным тоном останавливает Нестеров, выставляя вперед широкую ладонь, и я понимаю, что выводы, которые он успел сделать о произошедшем, явно неутешительные.

Становится по-настоящему страшно. Я замираю на месте.

– Марк, пожалуйста, выслушай меня. Я не виновата и не хотела, чтобы так вышло!

– Но ведь вышло, – он скрещивает руки на груди и смотрит сверху вниз, с демонстративной брезгливостью и враждебностью. – Поэтому какая теперь разница, кто и чего хотел?

В этот момент мне хочется расплакаться от несправедливости и какой-то безысходности. От паршивости сложившейся ситуации. От боли, которая кровавым пятном разрастается внутри, когда Марк смотрит на меня вот так.

Тишина становится давящей и тяжелой, словно неподъемная бетонная плита. Стискивает грудную клетку, не позволяя дышать. Хоть бы чертенок появился и разрядил обстановку. Вывел меня из этого жуткого оцепенения. Или Нестеров сказал что-нибудь, пусть даже злое или язвительное. Я сейчас согласна на любые эмоции, лишь бы не чувствовать его безразличие. Но он молчит. И я тоже.

Ведь неважно, что я теперь скажу, Марк уже воздвиг между нами огромную ледяную стену. Высокую-превысокую, как в «Игре престолов». И теперь я для него – покрытая голубой корочкой льда одичалая, а он – гордый и непоколебимый рыцарь Ночного дозора в сверкающих латах, через которые не пробьется ни один аргумент в мое оправдание.

Поэтому я, все так же молча, дрожащими руками ставлю на стол кружку с насыпанным в нее гранулированным кофе, который так и не залила кипятком, и ухожу к самой кромке воды. Сажусь на влажный песок и опускаю голову на руки. Не плачу. Просто тяжело и глубоко дышу, пытаясь собрать внутри рассыпавшиеся яркими бусинами мысли.

Сил придает лишь крохотная надежда на то, что Лерка помирится с Сахаровым. Простит его за глупость, она ведь добрая и милосердная и любит его, хоть он и редкостный идиот. И если они все-таки будут вместе, а Нестеров остынет, перестав на меня злиться, мы сможем поговорить. Я объясню все, и когда-нибудь мы все будем вспоминать эту нелепую ситуацию как глупый, но смешной эпизод.

Смотрю на то, как волны накатывают на песчаный берег одна за одной. Слушаю их успокаивающий шелест. Судя по отдаленным голосам, Лера и Сахаров вскоре возвращаются в лагерь, а судя по интонациям, мириться они не собираются.

Там, за моей спиной, кипят ссоры и сборы, но я так и сижу, не шевелясь.

Может, прав Никита, и это я во всем виновата? Я привыкла жить одним днем, не думая о последствиях и не заботясь о чужих чувствах. Привыкла манипулировать такими, как он. Привыкла к тому, что я сама по себе. Почему-то теперь моя жизнь воспринимается иначе. Словно этой ночью она разделилась на «до» и «после».

Кажется, я сижу на берегу несколько часов, когда на горизонте появляется силуэт нашей яхты. Завороженно смотрю на то, как он медленно приближается, понимая, что наш отдых на этом окончен.

И от этой мысли внутри разливаются глухая досада и мерзкая ноющая тоска.