Несмотря на то что двадцать третьего числа допоздна лил дождь, небо в канун Рождества было холодно-синим. В отличие от спокойного неба, по которому неторопливо плыли ленивые облака, в центральном парке Памгаси царило оживление. Чохи, Чонмин и Кисик были сильно заняты, даже пригласили Соту помочь со стендом. По праздничному парку, укутавшись в шарфы, гуляли люди, наслаждаясь кануном Рождества.

После двух часов из ресторанчиков начали выходить пообедавшие и довольно похлопывавшие себя по животам посетители, которые постепенно стали собираться в парке. Стенд мастерской «Соё» был прямо у входа. Здесь проходили и вновь прибывшие, и те, кто уже покидал парк. Это было удобное место, так как все посетители парка как минимум дважды оказывались рядом с ним.

Первая продажа была удачной. Молодожёны, поселившиеся неподалёку, оживлённо болтали, рассказывая, как они хотят обустроить своё новое жильё. Мужчина крепко держал за руку жену и говорил, что хочет наполнить свой дом вещами, которые долго им прослужат. Круглая миска для риса, сделанная Чохи, должна была хорошо подойти к их дому, судя по описанию. Это была нарочито простая тарелка без каких-либо украшений, которая, казалось, всегда будет актуальна. На ней отчётливо были видны следы ручной работы, причём особенно они были заметны там, где взгляд останавливался во время еды. Эти заметные места зачищали, отчего появлялись новые отпечатки, и так по кругу – и это было похоже на то, как молодожёны без конца смотрела друг на друга.

Когда Чонмин упаковывала тарелку, она не забыла вложить в пакет и открытку. Эту фишку придумала Чохи. На маленьких открытках вместе с рекомендациями были помещены тексты рождественских песен. Благодаря влиянию Хосу, который был меломаном и имел в своей коллекции сотни пластинок, Чохи стала неплохо разбираться в музыке. Открытки были сложены текстом внутрь, и поэтому было непонятно, какая песня досталась молодожёнам, но Чонмин надеялась, что это будет какая-нибудь джазовая композиция, которая подчеркнёт настроение новобрачных. Ей хотелось, чтобы эта миска и открытка в их новом доме помогли им создать ещё одно зимнее воспоминание.

Следующим покупателем стала женщина с длинными белоснежными волосами. Её прямая длинная шея привлекала взгляд в первую очередь. Только морщины, выглядевшие как знаки отличия, вручённые самой жизнью, позволяли предположить, что ей за шестьдесят.

– У вас есть форма для лазаньи, чтобы можно было ставить в духовку?

Спокойный низкий голос. Кисик легонько пихнул локтем Чонмин и тихо прошептал, что ей лучше ответить самой. Чонмин быстро выставила перед посетительницей блюда и сказала:

– Вот формы для лазаньи. Они все одинакового синего цвета, но представлены в трёх размерах.

Женщина внимательно осмотрела формы, отличавшиеся только величиной, и выбрала самую большую. Сота предусмотрительно вынул из-под стола самую большую коробку и протянул её Чонмин.

Чонмин завернула форму в два слоя газеты и пузырчатую плёнку и спросила:

– Вы пришли потому, что увидели нас в инстаграме?[40]

– А, так это называют инстаграмом. У меня внучка возвращается в Корею спустя несколько лет и вот уже какую неделю подряд говорит, что хотела бы съесть лазанью. Когда она была маленькой, мы вдвоём жили в Праге и по воскресеньям ходили в собор на мессу, а потом частенько обедали лазаньей. Наверное, она скучает по тому вкусу. Но у меня не было блюда, подходящего для духовки. Поэтому я попросила ссылку или информацию, где такое можно купить, а мне прислали фото этой формы. Там было написано, что её можно будет купить на рождественском базаре, и я сходила за продуктами, а на обратном пути зашла сюда за ней. – Женщина указала на экосумку, набитую торчащими во все стороны продуктами. Уже по их виду было понятно, что она волнуется.

– Мне и самой интересно, какой получится эта лазанья. – Чонмин представила, каково это – есть горячую лазанью холодной зимой.

– Если честно, в отличие от других бабушек у меня нет своих секретных рецептов. Я делаю почти по такому же, как тот, который вы разместили у себя на странице. Ведь на самом деле моя внучка хочет вспомнить совсем не вкус лазаньи, а то зимнее время в Праге, когда она училась в средней школе, и свою бабушку, которая была немного моложе, чем сейчас. И ваша форма как нельзя лучше подходит для этого. Она очень похожа на ту, что я несколько лет назад использовала в Праге. Глядя на этот приглушенный синий цвет, я понимаю, почему внучка порекомендовала именно её.

Чонмин загрузила фото этой «отлично подходящей для лазаньи формы», и её пост вызвал в памяти этой женщины её сокровенные воспоминания о Праге. Завораживало, как что-то непримечательное могло оживить прошлое.

– Наша учитель Чохи очень хотела сделать это блюдо именно синего цвета, и я думаю, это было специально для вас. – Чонмин протянула женщине пакет с упакованной покупкой. Казалось, что эта женщина с самого начала и была хозяйкой блюда.

Покупательница тревожно заметила:

– А если я не узнаю свою внучку, которую так давно не видела? Или я сама так сильно состарилась, что она меня не узнает?..

Она рассказала, что в тот год, когда её внучка пошла в среднюю школу, родители девочки тоже переехали в Прагу, и тогда она сама, страдая от тоски по родине, первой уехала в Корею. Поэтому они не виделись как минимум уже лет десять.

– Внучка не может вас не узнать. Она наверняка вас узнает. Она ведь даже помнит, в какой посуде вы готовили для неё лазанью.

Только теперь женщина расслабленно улыбнулась:

– Ох, я вас заговорила? Сейчас она, наверное, в самолёте… Я должна срочно всё приготовить.

Женщина отошла от стенда и, обернувшись, попрощалась с Чонмин:

– Доброго вам дня.

В этих словах чувствовалось гораздо больше искренности, чем в обыденном Merry Christmas! И Чонмин улыбнулась в ответ и произнесла: «И вам хорошо провести время!» Для посетительницы гораздо важнее сочельника было то, что она сможет провести это время с внучкой. На безымянном пальце её левой руки, в которой она держала сумку, виднелось старое золотое кольцо в виде чёток. Чонмин подумалось, что было бы неплохо, если бы на её открытке оказался текст тихого рождественского гимна на каком-нибудь неизвестном языке. Ей захотелось, чтобы это оказалась мелодия, которая подобно волшебному ковру-самолёту унесёт бабушку с внучкой в неведомую зимнюю страну.

Вазы Кисика нравились всем без исключения вне зависимости от пола и возраста. Также были популярны неглубокие цветочные горшки с выделявшим их черным ромбовидным узором на красном фоне. В какой-то момент на них засмотрелся мужчина в грязной одежде, сильно пропахшей по́том.

– Вам нужен цветочный горшок?

Мужчина ничего не ответил. Кисик подождал, пока посетитель заговорит первым.

– Этот узор… как… сделан?

Невнятные слова, запинающаяся и не особо вежливая речь.

– Перед обжигом я нанёс черный краситель. Особенностью этого красителя является то, что он не теряет цвет и остаётся ярким даже при высокой температуре в печи.

Мужчина потёр узор указательным пальцем, словно желая убедиться, что цвет не исчезнет. Под ногтями у него была грязь.

– А этому… любой… может научиться?

Кисик наклонился к мужчине и раскрыл свою руку.

– Да, конечно. Даже люди с такими неизящными руками, как у меня, могут создавать такое.

Мужчина тихо достал наличные из внутреннего кармана пуховика. У него оказалась одна купюра в пятьдесят тысяч вон, две купюры по десять тысяч, одна пятитысячная и пять по тысяче. Он не услышал предложения Кисика упаковать покупку, просто прижал горшок к груди, развернулся и ушёл.

Большинство покупателей интересовались только тем, как они будут использовать керамику, а не тем, как она была изготовлена. Однако этот мужчина в первую очередь спросил, как было создано изделие, – совсем как Кисик, когда впервые у Чохи покупал её работу. У Кисика появилось чувство, что неизвестный покупатель внимательно рассмотрит своё приобретение, обнаружит, что оно было сделано с душой, и почувствует его притягательность. Мужчина посадит в этот горшок что-нибудь ценное и, может, займётся чем-то созидательным, не обязательно керамикой. Кисику приятно было представлять, каким переменам в жизни других могут способствовать его работы.

Посетителей было не особо много, но перед стендом всё время находились один-два человека. Примерно двадцать процентов пришедших сообщили, что их привлёк пост Чонмин о том, что «Рождество – это всеобщий день рождения». Чонмин почувствовала неописуемое удовлетворение. Это было настоящим рождественским чудом – люди увидели её текст, и он настолько их тронул, что они решили прийти на ярмарку.

Тарелки и другие работы Чохи, а также работы Кисика постепенно распродавались, чтобы хранить воспоминания покупателей, но никто не купил ни одной миски для начос, ни кофейной чашки, сделанных Чонмин. Она не могла скрыть своего разочарования от того, что никто не остановил свой выбор на её работах, несмотря на низкие цены в пятнадцать и десять тысяч вон.

Чтобы подбодрить её, Сота купил печенье в виде рыбок пуноппан.

– С чем – с бобовой пастой или с заварным кремом?

Чонмин была мрачнее тучи, но, услышав такой вопрос от иностранца, онемела и, сама того не заметив, заулыбалась.

– Мне, как дизайнеру бренда товаров для дома, твои изделия кажутся замечательными.

Но девушка давно уже знала о привычке Чохи и Соты говорить «замечательно» в те моменты, когда они хотят кого-то похвалить, пусть работы и не такие уж замечательные. Пока Чонмин и Сота пререкались по поводу того, с чего надо начинать есть рыбку пуноппан – с головы или хвоста, и тому подобных незначительных вещей, к ним подошёл мальчик.

– Сколько стоит самая дешёвая вещь?

Он кого-то напоминал своими необычайно большими глазами с двойным веком и бронзовой кожей.

– Дешевле всего стоит такая кофейная чашка – десять тысяч. Немного дороже стоит миска для начос – пятнадцать тысяч.

Чонмин было очень неловко показывать свои изделия в качестве таких, которые покупатель хочет приобрести не для своих конкретных целей, а потому, что они «самые дешёвые».

Мальчик водил взгляд своих круглых глаз туда-сюда, рассматривая керамику.

– Вы их продаёте дёшево потому, что они треснутые или сделаны как-то неправильно? – резко спросил мальчик, впившись в неё взглядом.

Чонмин присела, чтобы её глаза были на уровне глаз ребёнка, посмотрела на него, и тут она поняла, кого он ей напомнил.

– Нет, не поэтому. Мы продаём только прочную посуду, без трещин. Но эти вещи сделаны начинающим мастером, поэтому стоят недорого.

На опустившуюся на корточки Чонмин упала чья-то тень. Она подняла голову и увидела Ери.

– Онни, это мой младший брат. У мамы день рождения приходится на Рождество, вот и выбираем подарок.

Эти двое были настолько похожи, что их можно было бы принять за близнецов. Правда, Ери была выше своих сверстников, а мальчик – меньше и ниже ровесников.

– Ери! Давно не виделись. Это же двойная радость – мамин день рождения в Рождество.

Ери пожала плечами и сказала: «Какая разница» как о чём-то незначительном. Недавно семья Ери далеко переехала, и поэтому она не могла часто приходить в мастерскую или к Чонмин домой. Она без обиняков сообщила Чонмин, что новое жильё по размеру такое же, как предыдущее, и Хою она взять пока не может. Чонмин хотелось бесплатно отдать тарелку брату Ери, но она не могла это просто так сказать детям, которые внимательно осматривали посуду.

– Как использовать эту миску для начос? Для чего эта маленькая ёмкость?

Прямолинейная Ери вместо брата начала расспросы о миске.

– В эту тарелку можно выложить начос вместе с сырным соусом. Если есть из неё рамэн, в эту маленькую тарелочку можно положить кимчи. А если есть из неё манду[41], то сюда можно налить соевый соус. Выглядит немного неуклюже, но зато её можно использовать по-разному.

– Как это похоже на тебя, онни. На мытьё посуды нужно будет меньше времени, хорошая вещь.

Ери убедила брата купить эту миску. Она всё равно сама мыла посуду вместо постоянно занятой мамы, поэтому она ей и приглянулась. Мальчику эта идея не так понравилась, но он кивнул.

Пока Чонмин аккуратно укладывала покупки, Ери уже вовсю щебетала с остальными мастерами, рассыпая приветствия, как конфетти. И тут случилось то, чего Чонмин подсознательно боялась: девочка узнала, что Чун больше не приходит в «Соё».

Ери мгновенно натянула маску безразличия, но обман был очевиден: девочка обиженно надула щёки. Всё же, сквозь наигранную небрежность, она буркнула, что заглянет на рождественскую вечеринку после ярмарки. Чохи дала детям по конфете и зловещим ведьминским голосом сказала, что, если они сегодня придут в мастерскую к семи вечера, там их будет ждать много вкусной еды. Ери сделала вид, что это её совершенно не интересует, и равнодушно высказала Чохи, что Хеллоуин вообще-то уже прошёл, но при этом пообещала обязательно прийти.

После визита Ери с братом работы Чонмин начали потихоньку продаваться. Их брали дети, которые, подобно брату Ери, хотели сделать подарок своим родителям, студенты, которые хотели как-то украсить свои комнаты на скромные деньги, полученные от подработки, а ещё домохозяйки, которым нужно было потратить остатки ярмарочных купонов на что-то. Какими бы ни были причины покупки, Чонмин было приятно думать, что её посуда будет тихо выполнять свою функцию на кухнях этих людей. В конце концов стенд мастерской опустел, так как раскупили даже простые белоснежные кофейные чашки. Всё распродано. В этот момент Чонмин охватило чувство одновременно лёгкости и усталости, и ей показалось, что что-то тяжёлое, наполнявшее её сердце, выскользнуло наружу.

– Будучи гончаром, я каждый раз испытываю такие чувства, но никак не могу к этому привыкнуть. От вида опустевших полок возникает ощущение скорее опустошённости, а не удовлетворения.

– Учитель, я тоже это чувствую. Как будто бесследно исчезло то, над чем я долгое время работала.

Сота подошёл сзади и обнял Чохи и Чонмин за поникшие плечи.

– Ваши слова означают, что вы очень много души вкладываете в изготовление керамики.

Чонмин это утешило: эта пустота внутри – вовсе не провал, а естественная плата за то, чтобы отдаваться делу без остатка. Год назад она испугалась бы её и сбежала, но теперь, напротив, ей хотелось полностью погрузиться в работу с головой. Ей снова хотелось насладиться радостью занятого дня, когда всё до минуты расписано.

После окончания ярмарки все отправились в мастерскую, чтобы собрать вещи. Там было так же холодно, как и на улице, даже несмотря на тепло, исходящее от четырёх человек. Чохи сказала, что именно сейчас пришло время для самого яркого события дня, и быстро достала заранее купленную навынос еду. Когда они разогрели жареную курицу, запечённую сырную пасту и пиццу, царивший в мастерской холод начал постепенно отступать. Сота зажёг лампочки на наряженной за день до этого небольшой ёлке, а Кисик с Чонмин накрыли на стол.

– Я приготовил вино в качестве поздравления. Не знаю, всем ли оно придётся по вкусу, но менеджер в магазине активно рекомендовал именно это.

Кисик достал две бутылки красного вина разных марок:

– Красное, для Рождества.

– Оно и к блюдам подходит. Кисик-си, ты как чувствовал. – Чохи со смехом достала бокалы.

– Это и для того, чтобы поздравить всех с успешным завершением ярмарки и чтобы отметить мой последний день в мастерской. Я не мог его не купить.

Кисик сказал, что перед официальным открытием своей мастерской в Косоне он сначала поедет туда, чтобы всё подготовить. Чонмин, которая в этот момент наклонилась над столом и расстилала скатерть, чуть не разревелась, услышав его слова. Она ещё была не готова к этому и не представляла себе, как ей окончательно попрощаться с Кисиком.

– Это мой подарок. Торт от шефа. У меня собственная рождественская традиция – есть белый торт с клубникой и взбитыми сливками. – Чонмин через силу притворилась весёлой и достала торт, который рано утром спрятала в мастерской.

– Чонмин, и ты тоже… Спасибо. А я хотела угостить вас всех сама. – Чохи приложила руки к груди и выглядела очень тронутой.

И только когда угощение красиво разложили на тарелках и на стол выставили торт с нарисованным глазурью Сантой, все осознали, что наступил сочельник. В этот момент кто-то привычным жестом распахнул дверь в мастерскую.

– Чун!

– Не сомневался, что ты придёшь!

– Заходи!

Все приветствовали Чуна, и он, неловко улыбаясь, коротко им отвечал:

– Я всё забывал вернуть флиску Кисику-хёну. Не знал, что у вас вечеринка.

Экзаменационная пора ещё не закончилась, и потому появление Чуна в мастерской стало для всех неожиданностью. Он просто вошёл – без предупреждения, без лишних слов. Чохи сразу же привлекла его к себе, обняла с материнской теплотой и первым делом спросила, поужинал ли он. Хотя Чун уже поел, он без колебаний ответил отрицательно – просто чтобы порадовать её.

Кисик и Сота вытащили из угла старый двухместный диван, и вскоре все, включая новоприбывшего, устроились поудобнее. Атмосфера стала ещё живее, когда появилась Ери и мастерская наполнилась почти полным составом – не хватало только Чихе.

Как только девочка увидела Чуна, её лицо мгновенно вспыхнуло румянцем, а губы сами собой растянулись в улыбке. Всё лето она жаловалась Чонмин на разницу в возрасте между ними и с нетерпением ждала Рождества – ведь тогда она станет на год старше. Чонмин, прекрасно понимая её чувства, тут же усадила Ери рядом с Чуном.

Сота, ко всеобщему веселью, внезапно перевоплотился в официанта фешенебельного ресторана: с преувеличенно важным видом разливал вино по бокалам, а когда подошла очередь Чуна и Ери, с той же серьёзностью налил им апельсиновый сок с мякотью, торжественно произнеся: «Enjoy». Гости то и дело хватались за телефоны, чтобы запечатлеть эту комичную сцену, хотя в шутку уверяли друг друга, что хватило бы и одного поклона.

Праздничный стол был накрыт по всем правилам. Представление, устроенное Сотой, затянулось настолько, что воск свечей начал обильно стекать на торт. Когда уже казалось, что они вот-вот рухнут, все дружно набрали воздух в лёгкие и задули пламя.

Среди шумных поздравлений и возгласов «Merry Christmas!» Ери сидела, сложив руки, словно в молитве. Взрослые, обмениваясь понимающими улыбками, терпеливо ждали, пока она закончит загадывать желание. Наконец девочка открыла глаза, смущённо воскликнула: «Вы чего!» – и мастерская огласилась весёлым смехом.

Все обсуждали самых запомнившихся покупателей с ярмарки, и в этот момент Чун внезапно заговорил:

– Я хочу кое-что сказать.

Учитывая, что он редко делал это первым, все тут же повернули головы в его сторону.

Чун, словно чувствуя себя обязанным, слегка приподнялся со своего места:

– Это неожиданно, но я поступил на отделение керамики – туда, куда хотел больше всего. Поэтому сейчас можно расслабиться.

Все захлопали в ладоши, радуясь как за себя самих, а Кисик сказал, что не сомневался в этом, и грубовато погладил Чуна по голове.

– Поначалу я не был уверен, что мне стоит этому радоваться, поэтому и в мастерскую не приходил. Ведь я хочу рисовать картины, а не заниматься керамикой. Я рассказал о своих желаниях родителям, и они, как и следовало ожидать, пришли в ярость. У нас до сих пор холодная война. Но я хочу попробовать. Ведь обучение на отделении керамики не означает, что я не смогу рисовать: можно рисовать на своих работах или вообще обучаться двум специальностям. Больше всего я хочу сейчас найти свой собственный путь. Думаю, мне помогла это осознать Чихе-нуна. Хотя сегодня она и не с нами.

Чун резко выпалил последние слова и залпом допил апельсиновый сок. Ему было тяжко оттого, что на него смотрели пять пар глаз.

– Чун, у меня полно разных красок, так что, если тебе негде работать, ты можешь приходить в мастерскую когда захочешь! Для тебя всегда здесь найдётся свободное место.

Слова Чохи обнадёжили Чуна, и он улыбнулся, как будто напряжение ушло. Чонмин, наверное, впервые увидела эту расслабленную улыбку, и это её так тронуло, что она закрыла лицо руками. Даже у Чуна, который иногда казался роботом с искусственным интеллектом, были собственные переживания. А ещё ему хочется рисовать. Весь скепсис относительно молчуна, который в мастерской вечно казался чем-то недовольным, у Чонмин развеялся, и она почувствовала признательность к нему за искренность.

Известие о поступлении Чуна подняло температуру на этой маленькой рождественской вечеринке, стало душно.

– Чонмин-си, ведь у тебя тоже есть что рассказать, – тихонько сказал Кисик, выкладывая кусок торта на тарелку Чонмин.

Чонмин округлила глаза и стала подавать ему знаки, чтобы он хранил молчание, но он их проигнорировал:

– В последнее время произошло кое-что хорошее. О вещах, которые заслуживают поздравлений, стоит сообщать.

На этот раз все взгляды в мастерской были обращены на Чонмин. От Ери, которая настойчиво требовала объяснений, до Чохи – её спокойный, изучающий взгляд, устремлённый на губы девушки, заставлял Чонмин чувствовать себя неловко. Она растерялась, ведь рассказывать о событиях прошлой недели в издательстве она совсем не планировала. Когда Чонмин попыталась отшутиться, сказав, что ничего особенного не произошло, и перевести разговор, Кисик едва заметно подмигнул ей. Так он демонстрировал ей свою поддержку, свою уверенность, что она справится.

– Вообще-то… Недавно в личные сообщения мастерской пришло письмо от издательства, – наконец выдохнула Чонмин. – Они написали, что мои посты им понравились, и… они хотели издать мою книгу.

Мастерская взорвалась аплодисментами, но Чонмин поспешно подняла руку:

– Подождите! Рано поздравлять. В итоге ничего не получилось.

– Само такое предложение уже огромное достижение! – горячо возразил кто-то из присутствующих. – Сейчас столько людей пишут… Но у Чонмин-си действительно есть талант. Нет, даже не так – у неё огромный потенциал!

Сота с гордостью отметил свою проницательность, сказав, что он первым увидел способности Чонмин. Чохи сжала ему плечо и сказала:

– Ну-ка потише! Сейчас рассказывает Чонмин-си. А можно спросить, почему ничего не получилось?

– В издательстве хотят выпустить эссе. А я хочу писать романы. Поэтому отказалась. Я и сама не знала, что именно хочу писать. А в этот раз на встрече в издательстве осознала, что, оказывается, хочу написать роман. Поэтому я хочу ещё раз проработать тексты постов и сделать из них роман. Буду принимать участие в конкурсах и отправлять свои работы в издательства. Я и сама не представляла, что снова возьмусь за роман: в двадцать с небольшим я была в отчаянии из-за постоянных провалов на ежегодном литературном конкурсе. Думала, что после такого я насовсем отказалась от своей мечты, но нет. Видимо, я и сама толком себя не знаю.

– Чонмин-си, я сейчас расплачусь. – Чохи сделала вид, что вытирает глаза от слёз, и добавила, что это возрастное.

– Это благодаря вам, учитель. Вы поверили в меня и дали вести соцсети. Поэтому и появилась такая возможность.

– Я читаю все новые посты, и каждый раз твои слова, Чонмин-си, меня очень трогают, а уж роман на основе этого… Можно я буду первым читателем? – Чохи протянула стакан Чонмин.

– Не вопрос! До сих пор ведь так ничего и не вышло.

– Ничего, надо подождать. В общем, я твой фанат номер один.

Кисик, чтобы не отставать, протянул стакан Чохи. Все вместе – с Сотой, Ери и Чуном – подняли бокалы и чокнулись. Чохи вместо того, чтобы сказать: «За успешные продажи на ярмарке, поступление Чуна, предложение Чонмин издать книгу, открытие своей мастерской Кисика и…», – коротко произнесла, поздравляя каждого: «За всех!» Они чокнулись, не успев даже осознать все перемены, произошедшие с ними в том году. Этот момент казался очень ценным для каждого из них, как будто они боялись, что это счастье скоро пропадёт.

Поздним вечером в мастерской остались только взрослые. Разговоры не заканчивались до тех пор, пока не остыла сырная паста. Вино, принесённое Кисиком, всем дало в голову, и в какой-то момент еду на столе сменили на закуски, приготовленные Чохи, начался новый этап вечеринки. Кисик, который весь вечер держался поодаль, оказался рядом с Чонмин.

– Чонмин-си, ты поедешь со мной в Косон? – неожиданно спросил Кисик, беря канапе.

Чохи и Сота погрузились в воспоминания и, похоже, не слышали, о чём они говорили. Чонмин как будто моментально протрезвела. По Кисику же было невозможно понять, пьян он или трезв. Как и всегда, он напоминал большого мишку. Произошло то, о чем Чонмин мечтала в одиночестве дома, поглаживая Хою.

«А если бы он предложил вместе поехать в Косон…» – после этого шли невыразимо сладкие фантазии, и Чонмин ужасно смутилась, потому что у неё возникло ощущение, что её поймали за этими мечтаниями. Более того, её охватывало нетерпение при самой мысли об этом предложении, но, когда она его на самом деле услышала, она не обрадовалась.

– Чонмин-си, ты будешь управлять кофейней, смотреть на море и писать книги. Из кафе открывается прекрасный вид. Сейчас зима, а вот летом там будет много сёрферов. А если тебе когда-нибудь захочется создать что-то из глины, придёшь в мастерскую, и мы вместе этим займёмся. Кафе и мастерская соединены переходом. В кафе люди всё время говорят о чем-нибудь, это, наверное, пригодится для твоих книг? Конечно, это далеко не все причины… По-моему, я совсем перестал фильтровать, что говорю.

Кисик начинал свою речь очень энергично, однако из-за отсутствия реакции Чонмин его голос постепенно звучал всё тише.

– Это так неожиданно, я не смогу дать ответ прямо сейчас. Если честно, я в сильном замешательстве.

Ей было уже тридцать, она не могла поехать за ним в Косон только потому, что он ей нравился.

– Конечно. Слишком внезапно. Я всё время обдумывал это предложение, но для тебя оно стало неожиданным. Конечно. Я поторопился…

Кисик, смутившись, поёрзал, чтобы сесть поудобнее.

– Что? Предлагаешь работу? – встрял в их диалог Сота, видимо услышав слова Кисика.

– А, да. Ну, можно так сказать. Чонмин-си у нас талант с амбициями.

Благодаря Соте Кисику удалось избежать неловкой ситуации.

– Понимаю. Я тоже поначалу хотел предложить работу в нашей компании. Но Чонмин-си чётко дала понять, что не хочет ни к чему быть привязанной. Тогда мне было немного досадно, но, когда я сегодня услышал о том, что она хочет написать роман, я её прекрасно понял. Если в сердце слишком большое место занимает то, чем ты хочешь заниматься, ты просто не можешь отвлекаться на другие вещи.

– Никому не нравится быть к чему-то привязанным… – повторил за Сотой Кисик.

Его лицо приобрело настолько неопределённое выражение, что только сидевшая рядом Чонмин могла его понять.

Кисик испугался, что Чонмин может воспринять его предложение именно так, как говорил Сота, хотя у самого Кисика не было ни таких намерений, ни желания. Для него Косон должен был стать новым вызовом, открытием, а вот для Чонмин он мог казаться всего лишь тоскливым неведомым местом. У Кисика испортилось настроение. Он внезапно вспомнил, что предлагал и Аре поехать с ним в Косон, а она отказала. Ара тогда сказала, что он всегда считает, что всё будет хорошо. А что, если сцена, которую он описывал Чонмин, кажется привлекательной только ему одному? Писать, глядя на море, готовить кофе и по выходным заниматься керамикой… Кисик мгновенно пожалел о своих необдуманных словах. Глупая, нелепая фраза – и теперь в горле стоял ком досады, а пальцы непроизвольно сжимали бокал. Он поднял его в немом извинении перед Чонмин, но даже сладкое вино теперь горчило. Даже закусывать не стал – лишь сделал ещё один глоток, потом ещё, надеясь, что алкоголь смягчит этот неприятный осадок. Но трезвость, как назло, не покидала его.

После досадной реакции Чонмин Кисик сел к ней спиной и стал разговаривать только с Сотой. Точнее, стал слушать его рассказы.

Чонмин искоса взглянула на Кисика и поняла, что он уже тоже протрезвел. Когда она втайне рисовала себе картины их совместной жизни в Косоне, она всегда улыбалась. Но её улыбка быстро меркла, стоило ей подумать, от чего придётся отказаться. Сейчас было важное время, когда она готова была приступить к осуществлению новой мечты, поэтому нельзя было пускаться в безрассудные авантюры. И Чонмин попыталась успокоить взволнованно бьющееся сердце. Пока она металась, Кисик попытался действовать быстрее её, проникнуть к ней в душу. Но Чонмин не могла сразу же открыться ему. Неужели до сих пор у неё в душе нет места для других? Сердце застучало так, что казалось, оно вот-вот разобьётся.

Сота, дурачась, положил обе руки на плечи Чохи и сказал: «Оставьте Чохи на меня и скорее идите». Но на самом деле он казался ещё пьянее, чем она. Чохи стряхнула с себя руки Соты с таким видом, как будто ей это было неприятно. Она сказала, что, видимо, ей надо отвести Соту спать, и спросила Чонмин и Кисика, не приберутся ли они в мастерской. Чонмин не хотелось бы оставаться с Кисиком наедине, но Сота был так плох, что деваться было некуда. Кисик молча первым приступил к уборке.

Никто из них двоих не произнёс ни слова, пока они убирали остатки еды и вытирали стол. Даже преодоление неловкости казалось слишком тяжким делом. Чонмин заполнила последний мешок для мусора и собиралась выходить, когда её поймал Кисик:

– Мы ещё не всё разобрали.

– По-моему, с основным мы закончили, нет?

Кисик указал на дальний угол помещения, где стояла печь. Чонмин последовала за ним и увидела, что там были грудой навалены неудавшиеся работы участников мастерской; они копились там с момента, когда она вновь открылась прошлым летом. Это был могильник керамики. Количество неудавшихся изделий удвоилось за тот месяц, когда в мастерской готовились к ярмарке, за счёт тарелок и ваз, по разным причинам не оконченных. Со сколами и трещинами, в самых неудачных случаях разломанные, некоторые оказались настолько деформированы, что их не удалось обжечь.

– В конце года это всё надо разбить. Так легче будет выбрасывать.

Как только Кисик закончил говорить, он подхватил маленькую тарелочку из груды и бросил её в железную бочку с осколками. Она со звоном разбилась. Недрогнувшей рукой Кисик стал уничтожать свои неудачные работы. Чонмин сначала съёжилась от резких звуков, но потом, пока она наблюдала за действиями Кисика, эти звуки стали отдаваться пульсацией у неё в затылке, и в какой-то момент она ощутила своего рода катарсис. Неудавшихся работ Чонмин тут было гораздо больше, чем у остальных. Она подобрала одну свою чашку, дно которой вздулось и лопнуло, вероятно, из-за слишком высокой температуры. Когда она осторожно бросила её в бочку, чашка пролетела по небольшой дуге, перевернулась, стукнулась об обломки керамики и с глухим звуком разбилась. Одну за другой Чонмин не колеблясь перебила свои работы. Предметы, потерявшие форму ещё при черновой работе над ними, не прошедшие обжиг, легко разваливались при малейшем сжатии в руках.

Чонмин била по посуде молотком, по той с треском расходились во все стороны трещины, и девушка постепенно расслабилась, а затем и развеселилась.

«Я всегда так старалась, чтобы мои работы были идеальными, а теперь собственными руками их уничтожаю…»

– Мне кажется, здесь почти все вазы, которые ты пыталась создать, Чонмин-си. – Кисик поднял одну из неудачных работ Чонмин.

Это было неловкое подражание его вазам.

– На всех моих вазах либо появлялись трещины, либо они разбивались. А те немногие, которые получились, я раздариваю… Ваза – отличный подарок. Наверное, поэтому у меня самой до сих пор нет в доме вазы.

В конце концов Чонмин разбила даже неудачную миску для начос. Она была абсолютным провалом: крепившаяся к ней ёмкость для соуса полностью отвалилась. От неё отскочил осколок и со звоном упал к ногам Чонмин. По его поверхности шли грубые трещины. Чонмин взяла осколок – с ним когда-то были связаны её ожидания и надежды, а руки касались каждого его миллиметра.

– Ты не чувствуешь пустоту, вот так разбивая свои работы?

– Нужно работать ещё и ещё. Поэтому меня не напрягает, когда керамика трескается и ломается. Я всё равно не остановлюсь. Хоть керамика, хоть люди – никто и ничто не формируется в одночасье. То, что получается после нескольких неудачных попыток, имеет бо́льшую ценность.

Кисик разбил молотком большой осколок на мелкие, про себя без конца обдумывая неосторожные слова, произнесённые недавно. Вместе с осколками ему хотелось выкинуть те слова, полностью их уничтожить. Чтобы ещё и ещё раз разжечь свои чувства к Чонмин.

Чонмин протянула Кисику осколок, который держала в руке:

– …Можно будет вернуться к тому разговору попозже?

Построение новых отношений с кем-либо было одной из тех вещей, которые очень мучительно ей давались. В её жизни у отношений не бывало хеппи-энда, и Чонмин давно привыкла думать о том, какой болью закончатся отношения ещё до того, как они успевали толком начаться. Ей очень хотелось, чтобы в этот раз всё было по-другому. Но ей требовалось ещё немного времени.

Кисик взял осколок и кивнул. Он решил в следующий раз достучаться до сердца Чонмин с помощью более подходящих слов.

Было уже за полночь. Чонмин до сих пор не знала, каким именно запомнится ей это Рождество, но хотела помнить его долго-долго.