Я хотел устроить себе праздничный ужин. Я приехал в Нью-Йорк на несколько дней, это ощущалось как очень долгая пересадка перед отправлением в Арктику, где, как я верил, меня ждет последний пазл моего расследования. Я был увлечен этой работой и этим расследованием уже несколько лет, поэтому иногда я даже днем мечтал о том, как наконец-то его завершу. Я искренне верил, что еще немного – и буду держать в руках увесистый том в твердом переплете с плотной бумагой, внутри которого будут все мои находки. Каждая глава будет посвящена отдельному животному, начиная с маленьких птичек – куропаток и голубей, затем будут курицы и утки – и дальше в порядке увеличения размера – олени, кабаны, рогатый скот. И так, пока классификация не закончится. Книга должна была стать повествовательным полевым руководством к поеданию мяса, с историями о том, как животных выращивают и убивают, а также о том, как мясо готовят. Прочитав ее, мы смогли бы взглянуть на взаимосвязь наших судеб; книга стала бы своеобразным способом сделать видимыми некоторые из тысяч невидимых связей, которые Джон Мьюр в своих трудах когда-то описал как те, что объединяют все живое. Я все еще не выбрал название книги, но «Порядок животных» казался подходящим.

Сейчас я понимаю, что мне не стоило быть таким уверенным, но тогда во мне не было места сомнениям. Через несколько дней был запланирован перелет, который дал бы собрать последнюю необходимую мне информацию. Ну и что, что еще ни одной страницы моего будущего манускрипта не было написано, а идея праздничного ужина была весьма опрометчивой. Я был настроен на приятный ужин перед полетом. Моя подруга зарезервировала нам столик в нашем любимом ресторане в Нью-Йорке, уютное местечко всего на десять столиков. Как оказалось, одна из ее подруг, успешная актриса, была в городе на съемках очередного фильма. У нее был свободный от съемок вечер, и она согласилась присоединиться к нам.

Всегда приятно ужинать с известным человеком. Как только вас посадят за столик, а это всегда случается быстрее обычного, начинаются приятные неожиданности. С кухни обязательно отправят небольшой подарок, крохотную порцию чего-то невероятно вкусного. Бармен по ошибке откроет бутылку хранящегося на особый случай и не продающегося бокалами вина, и официант не сможет не угостить им вас. Это происходит только в том случае, если знаменитость не признается причиной или адресатом этих подарков. Нарушение этого правила сломало бы всю игру. Все должно выглядеть так, будто ресторан всегда проявляет подобную щедрость, а обслуживание всегда такое искреннее и простое.

К тому моменту я уже много лет писал отзывы о ресторанах. Хотя мои личные иллюзии еще были неиспорченными, я ведь все еще верил, что пишу безупречную, всеобъемлющую книгу, от кулинарных иллюзий я уже начал уставать. Мне больше не нравились блюда, полагавшиеся на хитрости или слишком умные трюки. Кулинарные фокусы навевали тоску. Я только-только начал понимать, как всей нашей культурой еды завладело одурачивание. Мне, конечно, стоило бы заметить это много лет назад, когда я опубликовал статью о «Спрингер Маунтин», несуществующей ферме. Эта статья была на обложке журнала, на нее была выделена половина выпуска, ее длина была исключительной – десять тысяч слов. На протяжении нескольких недель после публикации мне писали читатели и коллеги. Казалось, что это большой успех. И только спустя один или два месяца я стал замечать, что ничего не поменялось. Большинство ресторанов, закупавших куриц у «Спрингер Маунтин» до публикации, продолжали делать это и после. Цыплята все еще красовались на тех же полках в супермаркетах. Только потом я понял, что никого не волновало, что «Спрингер Маунтин» – это мираж и иллюзия. Было важно только то, что это была хорошая иллюзия.

Еда, которую мы заказали в тот вечер, – каре ягненка, запеченный целиком сибас, жареная утиная грудка с кровью – была едой без иллюзий, как мне хотелось верить. Гарниры не были выложены в формы, рассчитанные на лайки в «Инстаграме»[51], не было устриц с эффектной подачей на жидком азоте. Чтобы съесть целого сибаса, тебе придется взглянуть в глаз мертвой рыбе. Разрезая ягненка, ты вспоминаешь о когда-то бившемся за этими ребрами сердце. Мне казалось, что это порядок вещей, что иллюзии остались в стороне. Для нас уже открыли вторую бутылку прекрасного вина, когда я рассказывал о фермах. Актриса в ответ поделилась своими наблюдениями.

«Если бы мне пришлось делать это самой, что бы там ни делали с этими животными, я бы не смогла их есть», – сказала она, наслаждаясь ягненком.

«Ты смелая, – сказал я. – Ты бы справилась с этим».

Актриса потрясла головой.

Моя девушка сказала, что нам надо позвать официантку и попросить ее рассказать о животных. «Это хорошее место, – сказала она, махнув рукой в сторону кухни. – Я уверена, жизни этих животных были беззаботными. Это место не из тех, где об этом стоит переживать».

«Но я не хочу знать этих историй, – ответила актриса. – Я просто хочу есть».

«Ты же шутишь?» – сказал я.

«Нет, совсем нет», – сказала она.

Мне казалось, она ведет себя нелепо и глупо, что она шутит, а не говорит серьезно.

Я сказал: «Давайте я расскажу вам о первой убитой мною курице».

«О нет, только не за столом», – сказала моя девушка.

«Да мы почти уже доели, и это совсем короткая история», – сказал я.

В тот вечер и в другие вечера того периода я был твердо настроен получать все, чего я хочу. Я привык, как и многие ресторанные критики, что моим вкусам будут бесконечно угождать. А замечал я, только когда этого не происходило. Как и мои коллеги-критики, я оправдывал эти чрезмерные привилегии утонченностью своего вкуса, как будто бы чувствительность моих рецепторов имела какую-то несомненную ценность для этого мира. Таково было мое извращенное заблуждение. Я верил, что я могу заказывать то, чего хочу, у мира так, будто заказываю блюда из меню. Теперь я вижу, что тогда я потерял способность распознавать то, что мой вкус открывал во мне. Теперь я понимаю, что это заблуждение напрямую связано с моими проблемами при написании книги: я перепутал свою способность собирать факты с совершенно другим заданием – понимать их; я думал, что работа уже закончена, когда она еще даже не началась. У меня были и другие заблуждения – например, вера в то, что иметь успешных друзей значит уже быть успешным, – но перечисление всего, в чем я тогда заблуждался, потребовало бы другой книги, длиннее той, которую я пишу. А в тот вечер я просто хотел еще один бокал вина.

Встретившись взглядом с официанткой, я заказал еще одну бутылку. Нельзя было уйти, не допив вино. Тогда актриса сказала: «Так уж и быть. Расскажи».

Я сказал: «Это было быстро. Я связал ей ноги и разрезал шею. Она взмахнула крыльями, вытекло немного крови, и она умерла».

«Отлично, – ответила она. – Вот и вся история».

«Нет, история о том, что произошло после этого. Мне нужно было выщипать ей перья – есть целый сложный ритуал с теплой водой и выщипыванием перьев, отрубанием головы и вырезанием кишок, – но стоит выщипать перья, и то, что ты держишь в руках, уже больше похоже на то, что лежит на полках в супермаркетах, чем на птицу, которую ты только что убил».

«Мило», – сказала актриса.

«В тот момент я подумал: обыкновенная работа. Теперь вымой ее, высуши кожу, соль-перец, разогрей духовку, положи ее на противень. Выйдет как всегда вкусно и с хрустящей корочкой. Я оставил ее на время полежать, я же не монстр. Я не собираюсь резать эту курицу, пока она немного не полежит. Я подождал немного, отрезал кусок от голени и съел его. И он был жестким, прямо очень жестким. Как будто моя челюсть должна работать в два раза сильнее, чем обычно».

«Бедный малыш», – сказала она.

«Представляешь! Несколько месяцев спустя мне сказали, что трупное окоченение отступает только на второй день после смерти, поэтому мясо и было таким жестким. Опять же, я не об этом. Я жевал этот кусок, он очень жесткий, но я съел все, не оставив ничего на кости. Как будто мне прям надо было вгрызться в нее зубами. Надо было отказаться от этой затеи, но, знаете ли, я только что убил эту птицу, я не собираюсь ничего выбрасывать. Доев голень, я взялся за бедро. Такое же жесткое мясо, но я продолжаю жевать, я грызу, медленно, но верно. Дальше в ход пошли грудка, крыло, а потом я отложил нож и вилку и стал разрывать эту курицу руками. Только пальцы и зубы, кожа и кости. Это была большая курица, два – два с половиной килограмма, а я не мог перестать есть ее. Со мной никогда ничего подобного не было. Я как будто был одержим. Я съел курицу целиком зараз».

«Двухкилограммовую курицу?» – спросила актриса.

«Кажется, да».

«Ты животное».

«Вот именно! Я взглянул на свою тарелку, там были только хрящи и кости, немного черного перца, и я подумал: “Что это со мной? Я что, какое-то животное?” Весь оставшийся вечер я мыл посуду в какой-то пищевой коме, убежденный, что виноват в убийстве курицы».

«Но так и есть, – сказала актриса. – Ты животное».

«Может быть, и так, но все же я человек, не так ли? Разве это не дает мне право съесть двухкилограммовую курицу, если я захочу?»

«Значит, ты не думаешь, что ты животное. Ты думаешь, что ты человек, потому что ты посолил и поперчил курицу перед тем, как съесть ее?»

Я сделал паузу. Выпил вина. Я никогда не знал, что делает из меня человека, я просто знал, что я человек. «Ладно, ладно, так что же ты хочешь сказать? – спросил я. – Ты просто животное?! Ты отказываешься от права на звание человека?»

«Ты слишком много выпил, так что давай закончим этот разговор», – сказала моя девушка. Она была права. Она пыталась отмахнуться от этой темы рукой, но ничего не вышло.

«Нет, я человек, но я и животное», – ответила актриса.

«Ах так? А что тогда в первую очередь?» – спросил я.

«Я не знаю. Я не знаю, кто ты на самом деле», – сказала она.

Это был не вопрос.

* * *

На следующее утро после того ужина я вышел из метро на станции Американского музея естественной истории, чтобы посмотреть на всех этих красивых мертвых зверей. Стадо североамериканских оленей паслось на поле из искусственного газона. Бурые медведи пялились на пластиковых лососей, до которых они лишь немного не могли достать. Группа бобров расчищала полянку от искусственных тополей. Торопливая лапа енота была опущена в пластиковый пруд. Мохнатые овцебыки отдыхали на холме, заваленном сделанным из бетона снегом. Койот молчаливо выл в нарисованную акрилом долину. Я бродил по залам медленно, восхищаясь образами природы, когда мне пришло в голову спросить у кого-то из надзирателей, есть ли в музее экспонаты животных с ферм. Коровы, курицы, такого рода животные.

Приятный мужчина пенсионного возраста улыбнулся и, немного подумав, ответил: «Мы стремимся концентрироваться на животных из естественного мира». Он взглянул наверх, как будто бы выискивая ответ на потолке. Через несколько секунд он неторопливо начертил карту музея, обведя в кружок зал окружающей среды штата Нью-Йорк. «Возможно, здесь, – сказал он, – вы найдете то, что вы ищете».

По залу североамериканских млекопитающих шла экскурсионная группа. Несколько десятков человек с интересом слушали о невероятных трудностях и затратах, необходимых для создания этих произведений искусства. «Это настоящие места. Эти сцены произошли в жизни, – объясняла гид. – Их писали на пленэре. Кто-нибудь знает, что это значит? Верно. Снаружи. На месте. Маслом. Эти картины такие же великие, как и те, что висят в музеях. А это всего лишь фон». Я проскользнул через толпу в зале биоразнообразия и заметил, что людей в зале североамериканских лесов было меньше. Я повернул за угол и увидел знак, сообщивший мне, что я добрался до зала окружающей среды штата Нью-Йорк. Комната была пустой.

Почти во всех залах музея выставленные экспонаты были реальных размеров. Им придавали драматичные позы дикого мира и освещали вечно заходящим солнцем. В зале окружающей среды штата Нью-Йорк животные были крошечными. Коровы, на которых я пришел посмотреть, были малюсенькими восковыми фигурками, шесть-семь сантиметров в длину. Рядом с ними крохотные фигурки людей в комбинезонах с крохотными плугами в руках. Снизу от этого зверинца в миниатюре рассказывается старая как мир история.

«В этом первозданном лесу разнообразные формы жизни достигли определенного баланса друг с другом и с окружающей средой», – было написано на первой табличке. Над ней стоит маленький представитель коренных народов с палкой в руке.

На следующей табличке рассказывается об изменениях, о прибытии людей и животных из других мест. «Баланс, которого достигла природа, был уничтожен пришельцами, вырубкой лесов и расчисткой земли для зернового сельского хозяйства и животноводства». Над табличкой два пилигрима и два пятнистых быка, запряженных в ярмо.

«На протяжении тысячелетий спокойного роста лесá медленно наращивали плодородный слой гумуса, который покрыл и хорошую, и плохую почву. Благодаря этому слою первые фермеры выращивали хорошие урожаи даже на менее плодородных землях и в неудачных местах. Они расширяли свои поля во всех направлениях, насколько это было возможно, а лес уменьшился до небольших отделенных друг от друга островков, не засаженных семенами фермеров».

Но это не может продолжаться долго. Плохая земля вскоре приносит маленький урожай. «Фермы на крутых холмах начали терять свой верхний слой почвы, потому что его вымывали дожди». Семьям приходилось покидать привычные места обитания в поисках более плодородной земли. «Появились машины для посева и пропалывания, позволявшие одному человеку следить за куда большей площадью земли. Металл заменил дерево». В конце концов животных тоже заменили машины.

На последней табличке было написано: «Современные фермеры возделывают только ту землю, которая приносит урожай». Место коренного жителя над табличкой занял фермер на зеленом тракторе модели John Deere Modell B. Вместо палки в руке перед ним были разложены острые миниатюрные инструменты пугающей формы.

Я узнал эту историю, хотя и не сразу. Я бродил по холодным темным залам, медленно вспоминая этот мрачный рассказ. Я был один. Все толпы людей куда-то пропали. Я знал, что эта история – это зерно, породившее большинство историй о фермах, которые я когда-либо слышал. Сельское хозяйство завело нас не туда, оно увело нас в другую сторону от прекрасного мира, где никто не делал никому зла. Наши фермы – это проблемы без решения. История с музейных табличек казалась старой и знакомой. Только пройдя через большую галерею музея и дойдя до зала происхождения человека, я вспомнил ее. Да, конечно, я уже читал эту историю. Она есть в Библии, в первой части, в книге Бытия.

Историю скопировали настолько прямо, что было бы преувеличением сказать, что это метафора или аллюзия. «Первозданный лес» – это Сад Эдема. В саду есть животное, змей, а в нашей истории это быки, коровы и курицы. Во всем виноваты животные с фермы, они тянут плуги не в ту сторону, это они привели нас ко злу. Они дали нам знание земли и отделили нас от нее. Теперь фермы нужны для прибыли, это плата за наш грех. Конечно, решил я, вот почему коров сделали такими маленькими. Соборы возвышают святых, но не змея. Животные с фермы, как следует из объяснения музея, ниже нашего воображения.

В конце концов я добрался до зала жизни океана. Это просторная комната, освещенная яркими лампами, занимающая два этажа, так что потолок здесь почти двенадцать метров. Тут всегда много посетителей, рассматривающих самое потрясающее млекопитающее музея. В этой комнате под самым потолком висит огромный голубой кит, длиной в тридцать метров, весом в десять тонн, его тело изогнуто так, будто он плывет. Высота комнаты и не требующий усилий полет огромного тела создают впечатление, что мы находимся в море, а кит грациозно проплывает над нами. Прогуливаясь по второму этажу, спускаясь по ступенькам с поднятыми к потолку головами, мы не перестаем размышлять, мы с китом в воде.

На табличке мы читаем: «Голубых китов сложно изучать, потому что они проводят очень малую часть жизни у поверхности океана и часто передвигаются на дальние расстояния. Итак, хотя эти животные и огромные, МЫ ВСЕ ЕЩЕ ЗНАЕМ НЕОБЫЧАЙНО МАЛО об их жизни».

Нам говорят, что мы не можем изучить это животное, что оно принадлежит дикой природе и ее тайнам. Мы знакомимся с этими скрытыми смыслами, когда входим в музей через главный вход, где в мраморе выгравирована надпись:

НЕТ СЛОВ, КОТОРЫЕ МОГЛИ БЫ

РАССКАЗАТЬ О СОКРОВЕННОМ ДУХЕ

ДИКОЙ ЖИЗНИ, КОТОРЫЕ МОГЛИ БЫ ЯВИТЬ

ЕЕ ТАЙНУ, ЕЕ ТОСКУ

И ЕЕ ОЧАРОВАНИЕ.

Я подумал, что это хорошо, увидев кита, о котором я уже и забыл. Уже через несколько часов был мой рейс за Северный полярный круг, где я собирался съесть кита, целиком или столько, сколько в меня влезет. Я хотел покончить с тайнами и тоской.

* * *

Я приземлился в Барроу, штат Аляска. Полет был долгим, с остановкой в Сиэтле и пересадкой в Анкоридже и еще одной остановкой в Прудо-Бей перед прибытием в аэропорт имени Уили Поста-Уилла Роджерса. Это была самая северная остановка компании Alaska Airlines.

Все это происходило в конце века, когда город еще назывался Барроу. Той осенью горожане проголосовали за возвращение названия Уткиагвик. Это место знали по этому названию (или какому-то близкому к нему) на протяжении столетий, задолго до того, как исследователи-янки стали здесь появляться и давать всему свои имена. Но голосование за выбор названия города будет позже, уже после того, как я уеду. В день моего приезда на авиабилете было написано Барроу. На въезде в город был знак с надписью Барроу. Все называли его Барроу. Так что эта часть истории произошла в Барроу, в городе, которого сейчас нет и который все же еще существует.

На западном конце города, где уже начинается тундра, расположено городское кладбище. Это неровное место, могилы здесь бугристые, круглые и большие. Белые кресты, обозначающие места захоронения, направлены в разные стороны. Зимой никого не хоронят, потому что землю в это время года невозможно прорубить. Летом и весной, когда наконец восходит солнце, земля немного размягчается, и можно копать могилы. Во время похорон кладбище становится одним из самых ярких мест в городе, везде лежат разноцветные пластиковые цветы, небольшие мемориалы и сделанные вручную украшения, а на крестах висят крестики. Тела, захороненные здесь в вырытых вручную ямах, замораживаются до того, как начинается разложение. Земля, насыпанная на могилы, толком не разравнивается. Эти комки земли, иногда поросшие травой, будут свидетельством о человеке, находящемся на глубине двух метров под землей. Через несколько циклов замораживания и оттаивания тундры земля набухнет, тела поднимутся, будет казаться, что земля не может их принять. Эти места не хотят, чтобы прошлое похоронили.

От кладбища дорога в сторону города проходит сквозь поле со спутниками, огромные белые тарелки, которые доставляют сюда остальной мир: телефонные службы, прогноз погоды и телеканалы. Во всем остальном мире эти тарелки направлены вверх, но здесь они установлены почти горизонтально, параллельно земле. В этом месте, пожалуй, самом близком к Северному полюсу, где могут жить люди, любой может просто посмотреть направо через свое плечо и увидеть конец земли.

После спутников дорога ведет нас к карьеру, где добывают гравий. В этих скалах добываются черные, похожие на жемчуг булыжники. Каждый год Чукотское море, поднимаясь, смывает понемногу землю на северном берегу города, ее как могут пытаются засыпать щебнем, привозимом на грузовиках. Эта операция безуспешна, с каждым годом город становится все меньше. Но грузовики делают все, что в их силах.

* * *

К моменту прибытия сюда в 1886 году Чарльза Брауэра здесь не было ни одного магазина и ни одной фермы, и не было никого, кто продал бы вам хоть один кусок мяса. Но по его отчетам жизнь здесь была хорошей, еды было достаточно. Забросьте удочку в заливе, и за час у вас будет запас рыбы на неделю. Народу инупиат, поселившемуся здесь столетия назад, жилось здесь хорошо. Одно из данных ими этому месту названий было Укпиагвик, то есть «место для охоты на снежных сов». Стаи перелетных птиц тысячами пролетали здесь в течение года. Тундра была полна карибу, вам даже не нужно было ружье, чтобы охотиться на них. Местные мастерили простые ловушки: строились два широких забора из дерна и со столбами из черного мха, забор сужался и вел к озеру. Всякий раз, когда в окрестностях появлялось более-менее крупное стадо карибу, несколько женщин и детей шли пугать их, загоняя в загон из двух заборов. Они гнали оленей до озера, где те пытались спастись вплавь. Далеко им было не уплыть: мужчины поджидали их в каяках. Они забивали животных копьями и вытаскивали их тела на берег, где и готовили ужин. Но Брауэр приехал сюда не за рыбой и не за ногой карибу, ему нужны были киты.

И он нашел их здесь. Местные обычно были к нему доброжелательны. Они позволяли ему присоединяться к их командам, выплывавшим на сделанных из тюленьих шкур лодках в воды Арктики. Он греб вместе с ними, пока его напарники закидывали сделанные из камня и кости гарпуны в черных гренландских китов. Он помогал тянуть веревки, вытаскивая убитых зверей на лед. Он пилил их плоть, отрезая мактак, слои жира, до тех пор, пока, как и все женщины и мужчины вокруг него, весь не покрывался кровью и не уставал от труда.

Брауэр родился на Манхэттене в 1863 году, пока его отец был на фронте Гражданской войны. Он покинул свой дом и уехал работать на свой первый корабль в тринадцать. К девятнадцати он уже имел большой опыт и был третьим помощником на корабле «С. С. Чапман». Когда его корабль огибал южную оконечность Южной Америки, он загорелся. На корабле выбило иллюминаторы, пламя било из углехранилища. Но капитан настоял на том, что необходимо плыть до Сан-Франциско. Брауэр и вся команда корабля шли на горящем судне еще пятьдесят два дня и девять тысяч километров.

Брауэр снова отправился в море меньше чем через год, в этот раз с экспедицией, искавшей уголь на северном берегу Аляски. Были слухи о невероятных запасах, хранящих достаточно угля для целого флота китобойных судов. Это избавило бы от необходимости затратных поставок угля на север. Экспедиция обнаружила эти запасы: черные руды шириной в пять метров выступали на высоких скалах Корвин Блафф. Моряки попробовали сколоть немного угля, и первый же удар вызвал лавину, почти погубившую всех, сделавших эту находку. Эту идею забросили, и корабль направился в родные воды, но Брауэр решил продолжить ее в одиночку на санях, самостоятельно выбирая свои цели, двигаясь к самой северной точке, до которой он мог добраться.

В это время киты стали полезной частью современной жизни западного мира. Китовый ус, тонкая черная пластина, которой некоторые киты отфильтровывают еду из воды, был приспособлен для других потребностей. Он обладал многими полезными качествами: он был гибким и прочным. Его можно было использовать везде.

Извозчики на улицах Манхэттена погоняли своих лошадей хлыстами из китовых усов. Хорошо одетые дамы внутри их карет носили корсеты, также сделанные из китовых усов. Мужчина, проходящий по улице, защищал себя от дождя зонтом, и спицы этого зонта были сделаны из китового уса. Добравшись до дома, они зажигали лампы, горевшие на китовом жире. Даже матрасы, на которых они вместе спали, были сделаны из китового уса.

Вскоре после прибытия в Аляску Брауэр стал одним из самых успешных китобоев своего поколения. Он сколотил состояние за один сезон (в пересчете на нынешний курс это были миллионы долларов). Через несколько лет он мог бы забрать деньги и отправиться назад на Манхэттен, где его могли бы включить в Клуб исследователей, находясь в котором он вышел бы на пенсию далеко от Северного полярного круга. В его частично сфабрикованных воспоминаниях, опубликованных за несколько лет до его смерти в 1945 году под названием «Пятьдесят лет ниже нуля», Брауэр рассказал, что случилось вместо этого.

Корсеты вышли из моды. Хлысты были больше никому не нужны. «Тогда как раньше хороший хлыст с костяной сердцевиной был полезен для любой ночной поездки в карете, теперь юнцы стали разъезжать со своими девушками в новомодных каретах без лошадей»[52], – писал он. На рынке появился и быстро его захватил пластик, более дешевый, гибкий и податливый материал, чем китовый ус. Китовый жир был вытеснен продуктами нефтяной индустрии. Через несколько десятков лет за своим состоянием на северный берег Аляски будут отправляться не китобои, а нефтяники.

Когда рынок просел, Брауэр перестал ходить на китов, но все равно остался на Аляске. Он переориентировал свою фирму, Cape Smyths Whaling and Trading Company, на охоту за животными и торговлю мехами. Он жил в удобном доме с бильярдным столом и библиотекой. Он принимал гостей, желающих посмотреть на Арктику. Когда к нему домой пришел антрополог, искавший артефакты, Брауэр помог ему, наняв несколько местных детей для раскопок. Они обнаружили тысячи археологических останков, которые потом продали Американскому музею естественной истории в Нью-Йорке. Детям заплатили жевательной резинкой.

Брауэр обычно ел то, что инупиаты называли «едой белых людей»: сосиски и тушеную капусту, яйца и бекон. Ему привозили бананы и апельсины из тропиков. Местных детишек пришлось учить, как их чистить. До этого они никогда не ели фруктов. Постепенно его торговая компания стала местом, где можно достать невиданную до приезда Брауэра еду: банки бобов, мешки муки, коробки чая, нарезанное мясо. В конце концов Брауэр стал первым бакалейщиком Укпиагвика.

Брауэр был дважды женат, и у него было больше десяти детей. Число ныне живущих его прямых потомков оценивается в 150–200 человек.

* * *

Мы высадились в полночь. На борту самолета нас было лишь несколько человек, мы вышли на пыльную улицу. Ночной ветер хлестал меня по лицу, стоял мороз, солнце было высоко на безоблачном небе. Я зажмурился, было слишком ярко, затем надел солнечные очки. Мимо проезжала побитая «Тойота», я помахал ей. Меня подвезли до единственного работавшего в этот час ресторана, Whale Inn. Я устал с дороги и был очень голоден, официантка принесла мне тарелку липкой курицы генерала Цо за тридцать долларов. Водитель подождал меня в ресторане, он сказал, что ему некуда спешить так поздно. Он был из Бирмы, прожил здесь уже несколько лет, не особо говорил по-английски. Он довез меня до проржавелого ангара на другом конце города. Я забронировал комнату в этом заведении, но там никого не было. Я нашел ключ к передней двери в поломанном пикапе, стоявшем перед помещением. Я лег в кровать, которая, как я решил, должна была быть моей, попробовал задернуть шторы. Солнце вышло несколько дней назад и не зайдет еще несколько недель.

Я плохо спал. Когда я проснулся, по положению солнца нельзя было определить, утро сейчас или ночь. Я сделал себе кофе, надел перчатки и пошел наружу бродить по холоду.

Я был на берегу Чукотского моря в пятистах километрах от Северного полярного круга. Узкий город, шириной в длину взлетно-посадочной полосы, тянется по берегу холодного и черного моря, пока вскоре не исчезает. Земля там резко срывается к северо-востоку, где-то в полутора тысячах километров от Северного полюса. Дороги здесь клали наискось к берегу, их прерывало несколько лагун, разделяющих город на три главных района. Из-за этого странного градостроительного шаблона ни одна улица не проходит через весь город или не окружает его как магистраль, хотя улица Стивенсона была близка к этому. Дороги никогда не асфальтировали. Это просто спрессованная грязь, как и тропинки любого города, находящегося где-то на границе.

Старые здания, построенные Брауэром и другими китобоями-янки, сгруппированы в южной части города. Это деревянные дома и церкви с колокольнями, покрытые смоляной черепицей и выкрашенные в простые цвета: белый, синий, красный. Они выглядят так, будто стоят где-то в Новой Англии. Приглядитесь и увидите грубые очертания острова Нантакет. Здесь не любят цветочные клумбы, не сажают пионы. Их дворы в прошлом были садами. Рога карибу хранят здесь как сухие ветки на улице Писокак. Собачьи упряжки, выцветшие, с давно поломанными лыжами, прислонены к стене у ближайшего дома северных скаутов. Пустые умиаки, с которых содрали державшие их раньше на плаву тюленьи шкуры, лежат как скелеты каноэ. Везде узлы и перевязи изношенных веревок. У каждого дома есть небольшая выставка лебедок, блоков, крюков, костей.

Будет неправдой сказать, что я не видел тут ни одного дерева. Во дворе недалеко от улицы Стивенсона была стойка, к которой гвоздями прибили листья пластиковой пальмы. Мужчина, живший в этом дворе, любил повторять шутку: «Здесь, в Барроу, за каждым деревом прячется красавица». Он выставил свою самодельную пальму, единственное дерево в городе, чтобы его жена не сердилась на него, когда он в очередной раз рассказывал свою шутку.

С другой стороны лагуны находится Брауэрвилль, часть города, построенная после смерти Чарльза Брауэра. Это заметно по форме зданий. Трехэтажное здание отеля «Вершина мира», куда селятся туристы, приезжающие смотреть на северное сияние, соседствует с чистой геометрией почтового отделения, откуда эти туристы рассылают по всему свету открытки с полярными медведями. Парковка на сотни мест и привычная коробка торгового центра коммерческого продуктового магазина «Аляска» могли быть где угодно: в Блумингтоне, в Тампе, в Портленде. Цены здесь выше, хотя еда та же: пакет салата-латука, корзинки клубники, упаковки замороженных куриных стрипсов.

Третья часть города, расположенная через несколько лагун, – это Арктическая флотская исследовательская лаборатория. Хотя сама лаборатория и закрылась в 1981 году, местные до сих пор продолжают называть эту часть города NARL[53]. Дорога, ведущая через нее, до сих пор называется NARL Road, а здания, построенные NARL, до сих пор стоят. Идея морского ведомства была проста: что бы ни было здесь, на самом краю света, все это необходимо изучить, будь то почва, погода, животные или само место. Они построили специальные ангары – Quonset hut, ангары и общежития, поселили в них ученых. В конце концов военные отдали эту землю местному племенному совету. Они принесли в дар землю, которую изначально украли. Сегодня в этих зданиях находится кампус небольшого университета.

В этой отдаленной части города ВВС построили, почти что тайно, западное окончание линии раннего радиолокационного обнаружения. Ее радары установили вскоре после Второй мировой войны. Технология была тогда совсем новой и служила только для одного. Все ожидали, что именно сюда, в Арктику, прилетят бомбардировщики из СССР. Они привезут с собой ядерные боеголовки для разрушения всех основных городов: Лос-Анджелеса, Вашингтона, Нью-Йорка. После этого удара ВВС должны были бы собрать остатки сил и сбросить свои бомбы над крупными советскими городами. Цепная реакция нападений и ответных ударов последовала бы по всему миру. От городов осталась бы одна зола. Когда бы это ни случилось, конец света начался бы в Барроу.

* * *

За несколько месяцев до приезда на Аляску я написал Крейгу Джорджу, биологу, жившему на Аляске уже несколько десятилетий. Я подумывал о том, чтобы убедить своего редактора оплатить эту поездку, поэтому решил, что из разговора с Крейгом я бы мог получить факты, которые можно использовать в моей презентации. Крейгу моя идея не понравилась. Он ответил мне:

Как вам известно, охота на китов не очень популярна в Соединенных Штатах, и я надеюсь, что эта история будет написана в гармонично позитивном ключе, без политики. … Мне кажется большим недостатком, что эта история будет опубликована за пределами Аляски, особенно учитывая предыдущую реакцию (в том числе гневные письма) студенческих антикитобойных групп.

Он добавил несколько ключевых, по крайней мере для него, моментов, полученных из его исследований:

а) численность популяции гренландских китов вполне себе в порядке, около 17 000 особей, и это количество растет;

б) охота уничтожает 0,5 % от этой численности;

в) охота обеспечивает едой многие сообщества, живущие на Арктике;

г) очень важно оповещать Китобойную комиссию эскимосов Аляски (ККЭА) о своих намерениях.

В конце своего электронного письма Крейг сообщил, что копию этого письма он отправил юристу ККЭА, который потом ответил, что ККЭА не заинтересована в участии в этой истории, если у них не будет права просмотреть и внести правки в мой итоговый текст. После этого мой редактор сказал, что мне, возможно, стоит связаться с какой-нибудь некоммерческой организацией, чтобы получить финансирование на эту работу (спасибо) и больше почти не отвечал на мои письма. В этой ситуации я повел себя как любой другой адекватный писатель: я купил авиабилет на накопленные мили и расплатился кредиткой за комнату в доме в Барроу.

Мне не нужно было согласие Крейга, или юриста, или комиссии, чтобы поехать попробовать мясо кита. Фестиваль «Налакатук» начался на следующий день после моего приезда. Когда лед начинает таять и выходить в море на охоту становится опасно, китобойные команды инупиатов делят свой улов с первой половины сезона со всеми членами сообщества, которые решат прийти на это событие. Это и есть фестиваль «Налукатак».

Эндрю, человек, сдававший мне комнату в своем доме, сказал, чтобы я пошел на «Налукатак» и взял его долю кита. Просто скажи, что ты от меня, все будет в порядке. Еще он сказал взять с собой нож. Я пошел на берег и сел на брезент там же, где сидел весь город. Дружелюбные люди, сидевшие рядом со мной, спрашивали, кто я и откуда приехал. Я сказал, что я живу в доме Эндрю в NARL, и что он попросил меня взять его долю. Они сказали: «А, конечно, Эндрю».

Чуть позже женщина взяла микрофон, произнесла молитву и спела песню. Дети налили мне в термос горячего чаю. Гусиный суп разлили по мискам. Наконец, китобойные команды вынесли на берег своих китов. До этого дня они провели многие часы, разрезая и распиливая этих гигантов на маленькие куски, которые можно раздать поровну людям в толпе. Они вынесли сотни картонных коробок, в каждой по дюжине кусков китового мяса. Они выкатили бочки, забитые доверху длинными кусками мяса. Все сидели и терпеливо ждали, пока капитан раздавал указания в микрофон. По три куска мяса каждому. По три куска жира каждому. По три куска сушеной печенки каждому.

Пока команды терпеливо проходили через толпу, высчитывая куски так, чтобы всем досталось справедливое количество, люди, сидевшие рядом со мной, объяснили мне, что как надо есть. Когда раздали по три куска мяса, они сказали мне, что их надо есть сырыми. С собой у них была одноразовая посуда, со мной поделились тарелкой. Я отрезал кусок плотного темно-красного мяса и положил его в рот. Он был кровянистым, как свежая говядина, но в нем был вкус океана, соли и моря.

После этого раздали полоски жира, которые рекомендовалось сохранять для готовки. После этого принесли ведро чего-то темного и склизкого. Мои соседи объяснили, что это мясо, жир и кожа, заквашенные в крови кита. Мне сказали, что это надо нарезать очень тонкими кусками, иначе будет сложно жевать. Вкус был очень насыщенным, сильнее, чем у любого другого вяленого мяса, которое я пробовал. Всего пара кусков, а мне уже казалось, что я полностью наелся.

Дети вернулись, наливая чай во все чашки. Члены команды раздавали куски жареного хлеба и свежие апельсины. Люди рядом со мной посчитали, что раздавать всем по свежему апельсину – очень щедро. Это был очень дружный и милый обед, совсем не похожий на церковные обеды. Кажется, до того, как приехать на Аляску, я ожидал увидеть кита, по крайней мере большую его часть, если не целиком, выложенного на лед. Для такого зрелища я прибыл в неправильное время. До поездки я просмотрел несколько видеороликов, что доступны всем желающим. Летящие в воздухе гарпуны, кровь, окрашивающая воду, киты, погружающиеся вглубь, чтобы спастись, белые веревки, вытягивающие их обратно. Это немного напоминает битву с быками: большое тело понемногу ослабляют, из него выпускают кровь, его изнуряют, пока оно медленно не умрет. Ничего такого я не увидел, пока был тут. Убийство и еду здесь разделяли. Этот кит, которого я ел в тот день, был похож на любое другое мясо – разрезанный на небольшие удобные куски.

Вечером я принес Эндрю его долю мяса и жира. Полуночное солнце светило в окно, я лежал на кровати без сна, пытаясь вспомнить, зачем я приехал сюда.

* * *

В тот же день гренландские киты проплывали в водах Чукотского моря. Эти киты мигрируют на тысячи километров каждый год. Самые крупные из них достигают длины в двадцать метров и массы тела более ста тонн. Они проплывают мимо, управляя своими гладкими черными хвостами. Они едят весь день, отфильтровывая тысячи и тысячи крилей. Они поют долгие и сложные песни на языке, который мы не можем понять. Они ищут других китов, ищут партнеров. Они поют друг другу.

В мире много людей, которые считают, что убивать таких красивых и сложных существ ради еды – это ужасное занятие. Как написал Крейг в своем письме, многие хотели бы, чтобы это стало незаконным. Каждые несколько месяцев какой-нибудь журналист вроде меня приезжает в город, чтобы написать материал о китах и организациях, борющихся против этого промысла.

Это мнение просто глупо. Ничего не растет в этом городе. Здесь нет ни одной фермы. Вся еда в магазинах стоит огромных денег из-за расходов на доставку со всех концов света. Рестораны и кафе устанавливают свои цены на блюда с расчетом на то, чтобы вытащить как можно больше денег из туристов, приехавших поглазеть на северное сияние и полярных медведей. Жизнь здесь всегда предполагала охоту на оленей, гусей и китов.

С каждым годом становится все сложнее и сложнее предсказать, как пройдет весеннее таянье льдов. Береговая линия медленно исчезает в воде. В этом жестокая ирония. Изменение климата однажды уничтожит этот город, но людям, живущим здесь, говорят, что им надо есть привезенную из Арканзаса курицу – а это только усиливает и ускоряет надвигающийся климатический апокалипсис, – но нельзя есть проплывающих рядом с их домами китов.

Наверно, я прилетел сюда отчасти ради того, чтобы написать статью, в которой смогу обсудить эту иронию. Я хотел рассказать людям, что нам всем было бы лучше, если бы мы могли есть, как эти охотники на китов. Делиться друг с другом едой, которая доступна в местах, где мы живем. Что-то такое. Как и все тексты всех журналов и газет о китобойном промысле, он бы в действительности не имел никакого значения. Он раздражал бы людей, живущих в этих местах, тем, что кто-то, не живший среди них и не понимающий их быт, написал что-то про них. Он раздражал бы людей, живущих далеко отсюда, потому что они верят, что убивать китов нельзя. Конец света все равно когда-нибудь наступит.

Другую и более значимую причину моей поездки объяснить сложнее. В «Моби Дике» есть сцена, где Ахав нагибается над мертвым глазом только что убитого его командой кита и начинает с ним говорить. Мелвилл описывает это так:

Голова была черная и крутоверхая; едва покачиваясь среди полного затишья, она казалась головой Сфинкса в пустыне. «Говори же, о громадная и почтенная голова, – тихо произнес Ахав, – ты, что кажешься косматой, хоть и без бороды, потому что ты увешана водорослями; говори, огромная голова, и поведай нам сокрытую в тебе тайну»[54].

Для этого я и отправился туда, хотя понимал, что это глупо и наивно. Я хотел узнать эту тайну. Я хотел верить, что она есть. Это и было то, что я везде искал. Я надеялся, что порядок животных подтвердится, когда я встречусь лицом к лицу с таинством природы и потребую объяснений.

* * *

На следующее утро я встретился с парнем по имени Джо, который обещал показать мне свой музей. Музей располагался в двухэтажном здании с видом на Арктический океан. Снизу был большой гараж, закрывавшийся на две большие раздвижные двери. Я пришел к музею раньше Джо и ждал во дворе. Там был сад со старыми вещами: рога карибу и порванные покрышки, веревки и цепи, гарпуны и крюки, высохшие шкуры морских зайцев, сшитые друг с другом, и кости китов, сложенные в круг, как дубовые ветки. Ветер обжигал мое лицо, солнце скрылось за вышедшими серыми облаками. Я уже собирался уйти, когда у дороги появился хромавший Джо. Он был низким и худеньким, его волосы были седыми, он шел неровной походкой. Мы поднялись по узкой лестнице сбоку дома. Я стоял за ним, не зная, может ли он сейчас упасть, когда он заговорил.

«Я развозил по городу воду в грузовиках с цистернами на протяжении двадцати восьми лет. Я занимался этим до 2002 года, а теперь я больше не работаю. Четыре года назад у меня было несколько инсультов, и меня эвакуировали в больницу в Анкоридже, где я пролежал одиннадцать дней без сознания. В тот момент, когда врачи уже собирались отключить меня от систем жизнеобеспечения, я пришел в себя. Я больше не работаю, но чувствую себя хорошо. Я больше здесь не живу. Хотя мне хотелось бы здесь жить».

Он открыл дверь на втором этаже. Пока она медленно открывалась, мне стало ясно, почему он не может здесь больше жить. Вход выглядел как узкий просвет в лабиринте из животных. Полярный медведь стоял с открытой пастью, оскалив зубы. Из другого сделали ковер, его голова выпирала с пола. Из-за полки на меня смотрел, прищурившись, волк. Карибу, лось и баран с толстыми скрученными рогами. Повсюду были длиннохвостые лисы и тощие сурки. Выточенные кости. Воющие койоты. Кости китов. Снежная сова, пикирующая с потолка. Все они навеки застыли в этой темной комнате, скрываясь за тенью, отбрасываемой другими животными и полками, на которых они выставлялись. Музей перерос хозяина. В нем едва ли было место для Джо.

«Все животные здесь родом из Арктики. Будь как у себя дома. Если хочешь, можешь делать фотографии и задавать вопросы. К сожалению, здесь ничего не продается».

Мне почти и не надо было задавать вопросов. Он говорил и говорил, пока я пытался понять, что это за место, что он называет музеем.

Казалось, можно уловить тот момент, когда это было небольшой домашней коллекцией. У стены было несколько китовых костей, а на полках стояли маленькие животные. В боковой комнате стояли витрины с поржавевшим металлом и изношенным деревом. Они выглядели так, что могли бы быть частями привезенных полтора века назад китобойных судов янки. Вполне.

«У меня почти не было денег, когда я приехал сюда. Мне нужны были некоторые вещи, они продавались в городе, но они стоили больше, чем я мог себе позволить. Поэтому я пошел на пляж и нашел там какие-то кости и прочие штуки, и в итоге я стал собирать вещи с пляжа и из других мест», – сказал он.

Было сложно сконцентрироваться на чем-то одном, потому что перед любым предметом стоял какой-то другой. Перед одной полкой с животными Джо держал другую полку, которую он построил, чтобы вместить больше животных. Здесь было много чего другого: банки местного пива Carling Black Label, упаковки от бигмаков из «Макдоналдса», сломанные ружья и вырезки из газет в рамках, картины и фотографии, шкуры и перья, животные и рисунки.

Джо рассказывал, что сорок лет назад он приехал сюда, потому что хотел чего-то простого. Он хотел увидеть полярного медведя. Он не мог объяснить, зачем ему видеть полярного медведя. Он просто сказал, что был молод и это было то, чего ему хотелось. А потом он хотел чего-то еще. Затем он снова чего-то хотел.

Такое бывает, когда ты хочешь что-то понять, когда ты хочешь узнать все, что ты можешь знать. Это прекрасное желание собрать все на свете и организовать то, что тебе удалось собрать так, чтобы коллекция отражала весь мир вокруг, так, чтобы все, что было раньше неизвестно и необъяснимо в окружающем тебя мире, можно было бы увидеть сразу. Этого пытаются добиться карты, музеи, книги и фермы. Они пытаются сделать мир постижимым. Они упорядочивают природу. Они пытаются объяснить порядок животных. Проблема в том, что мир нельзя так свести к порядку, его не охватить одним взглядом. Его нельзя сделать меньше ни на сантиметр. Единственная настоящая карта любой территории – это сама территория. Но мы продолжаем пытаться понять. Это простое человеческое желание. Мы продолжаем расширять свои убеждения и музеи, добавляя в них животное за животным, кость за костью, пока вовсе не останется места. То, что у нас получается, не так велико, как мир, и настолько меньше тайны, которая его окружает. Неудавшиеся собрания сломанных мужчин. Плохо освещенные комнаты, полные бесполезного мусора.

Перед уходом я спросил у Джо, зачем он создал это место. На что он надеялся при создании этой коллекции? Что, по его мнению, она означала?

«Через сто лет, когда меня уже не станет и тебя уже не станет, мне бы хотелось, чтобы это место воссоздали в таком же виде в этом городе и назвали бы Музеем Джо Развозчика Воды. Как сейчас есть музеи Ли Харви Освальда, Абрахама Линкольна и Джона Кеннеди. Я был в третьем классе, когда Кеннеди застрелили. Я не был на месте, где это случилось, но я помню это событие. Помню, что, когда его застрелили, об этом говорили по всем новостям, а бабушка плакала неделю после этого. Все помнят, где они были, когда Кеннеди застрелили, когда застрелили Джона Леннона. Есть такие вещи, о которых, когда люди приходят в музей через сто лет, они могут пойти туда и сказать: “О, я слышал о Джо Развозчике Воды”. Мне бы хотелось, чтобы было так».

Вот еще один важный момент многих историй о мире. Часто они рассказывают нам о человеке, рассказывающем их.

* * *

В последний свой день в городе я немного побродил без какой-то определенной цели, задержавшись на пляже, чтобы сделать несколько фотографий того, что было бы рассветом, если бы солнце до этого село. Я прогулялся между старыми домами. Выпил кофе. Я сходил на кладбище и сфотографировал пластмассовые цветы. Я уже не мог ответить на вопрос, что я здесь ищу. Когда я шел по гравийной дороге, проржавевший красный пикап остановился рядом со мной, и водитель опустил окно.

Это был Абель, сосед Эндрю. Мы познакомились на «Налукатаке» за пару дней до этого. Он спросил, куда меня подвезти. Он ехал за водой, смогу ли я помочь? Конечно.

«Ты как-то сказал, что ты писатель. Что за историю ты хочешь написать? Что ты хочешь узнать?»

Я сказал ему, что я приехал сюда за китами, что я хотел попробовать мясо кита, но еще я хотел побольше о них узнать, все, что только возможно, что моя работа в основном сводилась к тому, чтобы ездить в разные места и задавать людям вопросы, записывая все, что они говорят и делают. Я сказал, что понял, что мне нужно поговорить с охотником, с кем-то, кто мог бы мне рассказать о том, как убивают и едят китов.

«А ты не охотник?» – спросил я.

Он ответил, что ходит на охоту всю жизнь.

«Можешь рассказать мне про китов?» – спросил я.

«Мне не хочется все это вспоминать сейчас», – сказал он.

Его ответ принес мне облегчение. Сидя в пикапе Абеля после похода в музей Джо, я уже не хотел делать все то, что предполагается моей работой. Я не хотел приставать к кому-то, пока мне не расскажут то, что я хочу узнать. Я не хотел быть тем парнем, который приходит куда-либо только для того, чтобы найти историю, которой он дополнит свою коллекцию фактов.

Так мы остановились и загрузили воду, я помог Абелю и сказал, что он может высадить меня, где ему удобно, потому что у меня не было никаких планов.

Но тогда он сказал: «Давай я покажу тебе одно место».

И мы поехали до самого конца дороги мимо шоссе эпохи холодной войны, мимо сиреневого футбольного поля, мимо лагерей охотников на уток, где дорога уперлась в пыльный круг. Отсюда было видно только длинную полосу гравия, ведущую до линии горизонта, и тающий лед со всех сторон. Между нами и тем местом висел знак: НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ. Он сказал, что это самая дальняя точка города, куда он может меня отвезти.

«Мы ходим туда, за этот знак, я ходил туда каждый год, с тех пор как научился твердо стоять на ногах».

Мы посидели в тишине, и он продолжил:

«Тебе стоит написать о наследии, вот о чем», – сказал он.

Я не сразу его понял. Я не расслышал слово, поэтому попросил повторить его, но и когда он сказал его так, что я разобрал его, я не понял, о чем он.

«О каком наследии?» – спросил я.

Он сказал, что наследие – это то, как его учили, то, как он выходил и учился тому же, чему учили его отца, точно так же, как учили отца его отца, и так далее.

«Так чему же ты там учишься?» – спросил я, показывая на пропадающий за горизонтом гравий.

«Первое, чему ты учишься, – это тому, как заваривать чай», – ответил он.

Через какое-то время мы развернулись, и он высадил меня в городе. Перед тем как выйти из машины, я сказал: «Кажется, здесь становится теплее». Я не имел в виду ничего серьезного. Просто наблюдение о погоде.

Он ответил: «Да, однажды все это место исчезнет».

* * *

Той ночью я решил пройти дальше за тот знак.

Когда я вернулся в свою комнату, Эндрю был уже дома вместе с исследователями, обсуждающими их планы на будущее, радиометки на морских зайцах, численности популяций и документы. Мы устроили небольшой обед в складчину. Я принес миску салата из привезенных из Калифорнии ингредиентов: лаймы, авокадо, помидоры черри и листья салата. Это обошлось мне в небольшое состояние. Ученый сделал два блюда из кита. Первым блюдом был нарезанный на тонкие идеально ровные прямоугольные куски мактака, посыпанные приправой Old Bay. Жир таял на моем языке. Второе блюдо – это приготовленный в собственном соку на медленном огне большой кусок мяса кита. Весь дом пропах этим запахом океана. Мясо разварилось как говяжье жаркое. Мы пили привезенный мной виски.

Около полуночи я сказал, что все еще не понимаю, в чем смысл. Что я остановился уже у знака НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ. Я сказал, что хочу знать, что было там, на другой стороне. Наверно, я все еще думал, что приехал сюда за чем-то, что можно было привезти с собой назад.

Некоторые из младших исследователей сказали, что пойдут со мной. Они говорили, что там, куда я собираюсь, видели белых медведей. Идти в одиночку было бы небезопасно. Они взяли с собой дробовик. Старший исследователь подвез нас до знака. Мы начали свой путь.

Для этой поездки я купил специальные ботинки. Они были с высокой голенью и водостойкими, со стальной вставкой у носка и с утяжеленным каблуком. Так что как только мы вышли на гравий, я почувствовал, как мои ноги медленно тонут под слоем камней. Мне приходилось вырывать ногу из земли, одну за другой, одну за другой.

Облака сгустились, ветер стал сильным. Ученые шли впереди меня, один из них держал руку на ружье. На протяжении часа или около того это было все, что мы делали: переставляли ноги и тащили их через гравий. Меня одолевало ощущение, что мы полностью выпали из времени, что были одновременно и день, и ночь, вчера и сегодня. Мысли блуждали.

Я собирался просто написать о ферме птиц. Я просто хотел найти приятное место под названием «Спрингер Маунтин». Я хотел, чтобы иллюзии больше не действовали на меня в продуктовых магазинах. Я хотел перестать быть наивным. Я шел туда, куда ведут меня нити исследования, пытаясь распутать все узлы своими пальцами. Я шел, куда бы они меня ни вели, а они привели меня в место, где солнце просто кружилось по небу, холодный ветер выжигал лицо, а тропа вела к концу земли, где ничего никогда не гнило, ничего не уходило, а история просто накапливалась слой за слоем, а потом прилипала к твоей подошве как мусор.

Я знал, чем это закончилось для Ахава, что он получил за свое требование от кита раскрыть «сокрытую в тебе тайну». То же, что случилось с Иовом. Я уже и не помнил эту историю, но на куртках китобойной команды с «Налукатака» были нашиты отрывки из Ветхого Завета с указанием главы и стиха. Я записал тогда те цифры в заметки. За ночь до этого я посмотрел на телефоне, что это за строчки:

В середине девятнадцатого века британский натуралист Альфред Рассел Уоллес подхватил лихорадку на острове Тернате в Малайском архипелаге. На протяжении нескольких лет до того момента, как он заболел, Уоллес собирал по миру птиц и насекомых. В предшествующие жаре дни Уоллес провел инвентаризацию своей коллекции и выяснил, что за предыдущие три с половиной года он собрал 620 видов бабочек, 2000 видов мотыльков, 3700 видов жуков и так далее, всего 8540 видов насекомых. Это было впечатляющее число, он ожидал, что сможет заработать, продав свою коллекцию музею в Англии. Но на остров Тернате он приплыл не за насекомыми. Он отправился туда, чтобы найти животных, мыслями о которых он был одержим: за райскими птицами, как он их называл. Он нашел их в джунглях Амазонки. Теперь он искал их здесь, на противоположной стороне планеты. В любом месте, куда он приплывал, если там было влажно и жарко, в тропиках по всему миру, он находил этих красивых птиц с ярким оперением и причудливыми клювами.

В последнее время его глубоко заинтересовала эта тема, он хотел понять географическое распределение видов. Почему эти птицы обитали здесь? Почему не где-либо еще? Что следовало из того, что этих прекрасных птиц он находил только в джунглях? Его размышления были путаными и стали только еще более путанными от высокой температуры, когда он лежал в промокшей от пота постели в своей комнате, в тропиках. Он ворочался без сна, задаваясь всеми этими вопросами, не зная, пройдет ли жар, не зная, когда он сможет покинуть остров и сможет ли он вообще уехать отсюда. Он мучился так до тех пор, пока перед ним не встал большой вопрос, вопрос, который до сих пор так изводит многих из нас во время тяжелых болезней и неуверенности в будущем:

Почему некоторые умирают, а другие выживают?

Откровенно говоря, на этот вопрос есть много ответов. В зависимости от того, как ляжет тень в вашей тропической комнате в эту лихорадочную ночь, вы можете набрести на один из бесконечного множества возможных ответов. Вся литература, начиная с Ветхого Завета и до наших дней, может быть ответом на этот вопрос. В ту ночь жар привел Уоллеса к такому заключению:

Ответ, конечно же, был в том, что выживают те, кто лучше приспособлен. Последствия болезни не опасны для самых здоровых; враги не опасны самым сильным, быстрым или самым находчивым; голод не опасен лучшим охотникам или тем, у кого лучшее пищеварение; и так далее. Потом неожиданно мне открылось, что этот самопроизводящийся процесс с необходимостью исправит вид, потому что в каждом поколении неизбежно будут умирать худшие и выживать лучшие – то есть наиболее приспособленные выживут[56].

Он знал, что его вывод очевидный, что ничего не могло быть проще и яснее, вот почему он так легко убедился в том, что это должно быть истинно, потому что это было так же очевидно, как и все остальные простые вещи, которые он знал о мире и в истинности которых он не сомневался. Несмотря на жар, Уоллес сумел найти в себе силы, чтобы записать все это. Множество способов, которыми смерть и разрушение работали на то, чтобы улучшить вид. Он положил свои записи в письмо, предназначенное единственному известному ему человеку, который так же глубоко продумал все это. Когда Чарлз Дарвин написал ответ Уоллесу, он сказал, что, конечно же, уже думал об этом, просто все никак не может опубликовать свои размышления. В следующем году Дарвин издал «Происхождение видов». В четвертой главе этой книги, «Естественный отбор, или Выживание наиболее приспособленного», Дарвин не отметил вклад Уоллеса.

Все это, похоже, нисколько не потревожило Уоллеса. Когда болезнь прошла, он уехал с острова и продал мертвых насекомых и животных в музей, как и собирался, а потом написал свои книги, где разложил свои наблюдения и медленно, почти без усилий, высох до сноски в истории.

На историю Уоллеса я наткнулся намного позже той ночи на Аляске, намного позже того, как я покончил со своим исследованием, после того, как я перестал верить, что когда-либо напишу «Порядок животных». Я сдался, стал снова проводить свои дни за написанием ресторанных обзоров или сочинением пустяковых текстов для журналов, я заказывал по две бутылки вина за ужином, потом долго отсыпался и проводил медленное утро следующего дня в кровати или в библиотеке, читая то, что попадется под руку. Как бы то ни было, когда в один из моих дней в библиотеке я пробежал глазами по старому потрепанному экземпляру мемуаров Уоллеса, я заметил очевидное упущение, ту часть, которую всегда пропускают в историях такого рода.

Уоллес ездил по миру и убивал животных, пока не понял, кто он такой. И это не упрощение. Это факт его истории, если рассказывать ее без прикрас. Что бы и где бы Уоллес ни изучал, или собирал, или находил, или оставлял для себя, все написанные и сказанные слова были просто эвфемизмами для убийства. Часто он нанимал местных охотников, и они делали его работу за него, выходили в джунгли, находили птиц и убивали их. После того как тела были у него, он мог приступать к работе: мог начать снимать с них кожу для сохранения оперения. Это занятие было серьезным. Он знал, что должен это делать, если хочет понять райских птиц, разобраться в распределении видов. Только убивая, понял он, мы можем понять, как мы живем.

Сидя там, в библиотеке, я почувствовал что-то неясное, но наверняка похожее на жар Уоллеса в тропической комнате. Это ощущение заставляло меня задавать себе вопросы один за другим. История Уоллеса не казалась мне уникальной. Скорее наоборот, она была похожа на все истории о знаниях, которые я читал. Истории о картах, или о медицине, или о науке, или о политике, или о войне, или о торговле. Все это были истории о людях, отправлявшихся убивать, узнавая за этим делом, кто они такие, не так ли? Уоллес думал, что своими убийствами он нашел ответ для нас всех, и в некотором смысле так и есть. Но он немного опоздал.

Последние пару лет это было моим единственным занятием. Я старался подсчитать: сколько цыплят я убил, или перепелок, или уток, или индюшек, или коров, или коз. Сколько коров отправлялось на бойню в дни, когда я был на смене? Сколько цыплят я вытащил из ошпаривателя? Тысячи? Где-то так. По крайней мере, у меня не получилось застрелить оленя. Я съел лишь несколько кусков кита. Я продолжал убивать этих животных, продолжал есть их, потому что хотел узнать, кто я такой и каково мое отношение к ним.

До того момента я не понимал, что ответом на мой вопрос был сам вопрос, который я задавал. Мы убиваем животных и едим их, потому что они могут сказать нам, кто мы такие. Это ясно и без всякого языка. Все там же, где и всегда, на языке. Дело во вкусе, в удовольствии от вкуса, в удовлетворении, в радости от поедания мяса. Мы хищники, убийцы. Мы умеем убивать. Нам нравится это. Мы получаем это знание раз за разом, каждый раз, когда мы едим животное. Наши языки нам не врут. Мне не нужно было собирать всю информацию, что я собрал, чтобы понять, что это правда. Так же и Уоллесу в действительности не была нужна его коллекция мертвых птиц. Правда в том, что я просто этого хотел, я просто хотел собрать свою маленькую коллекцию точно так же, как хочу съесть жареную куриную ножку, когда вижу ее на тарелке. Эта истина так очевидна и проста, как были просты и очевидны те вещи, о которых Уоллес думал той ночью, когда у него был жар. Наши языки нам об этом все время говорили; нам просто нужно было попробовать это, чтобы понять истину. Это совсем не тайна. Успокоение от природы в том, что мы не единственные убийцы. Мы просто одни из многих, из всех убийц мира, все эти убийства складываются в наши жизни. Мы принадлежим к великой цепи. Это наше наследие.

Той последней ночью на Аляске полоса из гравия становилась все тоньше и тоньше. Было видно, как именно поднимающиеся воды поглотят эту землю. Мы видели то место, где однажды начнется конец света.

Когда мы дошли до края земли, мы нашли большой двор, по которому были разбросаны кости и куски китов. Было несколько свежих костей, на ребрах все еще виднелись белый жир и красная кровь, но большинство костей были просто старыми изношенными останками, обычные серые кости. Они казались древними. Серые кости были везде: в длинных стопках и кучах лежали длинные тонкие ребра и старые толстые позвонки, и черепа, проваливающиеся в гравий под землю. Среди них валялись более новые вещи: куски валежника, пакеты из-под чипсов, ржавые консервные банки и бутылки из-под газировки. Было немало мусора. Старая лодка. Полуночное солнце вышло из-за облаков, и лед стал блестеть.

Мы стояли там, на самом краю нашего мира, и смотрели на то, как мимо плывут тающие ледники. Той ночью я все еще был в поисках. Я все еще верил, что найду «Спрингер Маунтин». Я все еще искал какого-то ответа, мне нужно было разгадать эту тайну. Но мне казалось, что я уже много раз был в этом месте. Я возвращался к этому месту, потому что хотел узнать, какие слова могут вырасти из этих вещей, чтобы объяснить весь мир вокруг них. Как и в любой другой раз, я внимательно слушал и смотрел на все, что было вокруг меня. Я пытался почувствовать все, что мое замерзшее лицо могло ощутить. Ветер, свистящий в наших ушах, солнце, светящее на наши головы, кости, хрустящие под нашими ногами. И, как в любой другой раз, я не мог найти подходящих слов. Природа предложила тот же ответ, что и всегда. Я не сделал ни одной заметки.