Эволюция и энергия – это две темы, определившие науку XIX века. В его последние десятилетия эти области знания связывала между собой тема клеточной слизи. К тому моменту протоплазма уже давно воспринималась как медленно пульсирующая внутренность клетки. Тогда это живое вещество считалось выражением жизни, своего рода душой клетки. Согласно представлениям того времени, без силы протоплазмы клетки были бы похожи на Франкенштейна, так как имели бы большое количество теоретически активных компонентов, но не имели бы настоящей жизни внутри. Кроме того, протоплазма, должно быть, могла, словно грампластинка, записывать и сохранять физические импульсы, на которых основываются жизненные процессы. Потрясающий карьерный рост для скромной клеточной слизи, внезапно и вплоть до начала Первой мировой войны ставшей вдохновением, манией для науки, искусства и общественности. Этому явлению историк Роберт Майкл Брэйн из Университета Британской Колумбии в Ванкувере, на трудах которого я основываю мое повествование, дал название «протоплазмания».

Первичная слизь Bathybius в то время воспринималась с энтузиазмом, поскольку она разом давала ответы на многие научные вопросы. Аналогично и с клеточной слизью: она оказалась правильным веществом в правильном месте в правильное время, так как давала разумное объяснение самой жизни, памяти и наследственности. Более того, вскоре нашелся отличный эквивалент и во внешнем мире. Физике в тот момент нужно было дать объяснение распространению света и электромагнитных волн, невозможному в вакууме. Для этого потребовался некий посредник, а вот твердый или желеобразный – на этот вопрос никто тогда не мог дать точный ответ.

В любом случае было очевидно, что тонкие нити этого эфира заполняли все пространство и вибрировали, чтобы распространять волны. Идея загадочного посредника как носителя света принадлежала еще Аристотелю, который считал его квинтэссенцией, пятым элементом. Клеточная слизь – это чувствительная среда, которая сжимается и волнообразно двигается. Таким образом, представлялось совершенно обоснованным признать вибрации в протоплазме основой всех жизненных процессов.

Это был максимально растяжимый отправной пункт теорий протоплазмы, дававший им большой потенциал для развития. Помимо всего прочего, клеточной слизи нужно было принимать из внешнего мира сенсорные ощущения в форме волн и удерживать своего рода эхо этих вибраций, ведь при частом повторении они как будто бы записываются на внутреннюю карту памяти. Данной теории поспособствовало и то, что Зигмунд Фрейд, выдающийся невролог и психолог, сравнил контактные точки между нейронами с протоплазмическими нитями. К тому же тогда уже был известен принцип работы фонографа, изобретенного Томасом Алвой Эдисоном в конце 1877 года: аппарат мог сохранять и впоследствии воспроизводить музыку и речь. Для этого игла переносила звук на тонкую металлическую пластинку в форме определенной комбинации волн. С помощью этого механизма можно было объяснить все что угодно.

Одним из примеров является наследственность. Физика XIX века пыталась разгадать природу света, который, как известно, представляет собой и частицы, и волны одновременно. Этому достаточно миролюбивому открытию предшествовал долгий ожесточенный конфликт, который, впрочем, в похожей форме разворачивался и в области биологии. Речь шла о наследственности и о том, как поколение родителей может передать конкретные свойства своим потомкам. Чарльз Дарвин предполагал, что малейшие частицы всех клеток организма – своего рода пробы родителей – скапливаются в репродуктивных органах, чтобы совместно перейти потомкам по наследству. Эрнст Геккель, напротив, отстаивал теорию о том, что следующим поколениям передаются воспоминания, закрепленные в протоплазме с помощью вибраций, то есть характерные комбинации волн в сперме и яйцеклетке. Интересным образом выяснилось, что обе теории отчасти правдивы. По наследству передается наследственная молекула ДНК, являющаяся материальным носителем всех генов и, следовательно, задатков и свойств родителей. На наследственный материал, правда, накладывают отпечаток эпигенетические модификации[12], которые мать и отец приобретают в ходе жизни в результате личного опыта.

Следующим примером была эволюция. По мнению Геккеля, все организмы были связаны между собой благодаря передающейся из поколения в поколение комбинации волн. В 1866 году он представил публике детальное и наглядное древо жизни. С его помощью Геккель пытался показать, что зарождение и эволюция одноклеточных организмов-протистов, растений и животных произошли от одного протоплазматического предка. При этом упомянутое выше растение с чрезвычайно коротким корнем было похоже не столько на дерево, сколько на водоросль, чьи длинные листья качаются на волнах журчащей реки.

Таким образом, согласно теории Геккеля, жизнь – это существующая уже на протяжении многих миллионов лет комбинация волн, многогранно меняющаяся, но тем не менее неизменно стабилизирующаяся в разных видах и организмах. В первую очередь она создает связь и фундаментальное родство всех видов жизни на Земле.

Рисунок 27. Художественные формы природы Эрнста Геккеля (1904), такие как сцифоидные медузы и слизевики, повлияли на стиль модерн, служивший источником эстетического вдохновения для деятелей искусства

Средневековый ученый Альберт Великий утверждал, что звезды и Солнце в процессе спонтанного зарождения формировали живых существ из слизи и ила. Эрнст Геккель, в свою очередь, говорил о том, что по меньшей мере внешние импульсы могут записываться в органическую ткань при условии, что протоплазма сохраняет активные вибрации из окружающей среды в своих структурах. Характерный для того времени научный прогресс предоставил этой теории реальное техническое выражение. Сегодня экспериментальная физиология подчинена другим дисциплинам, однако столетие назад она была чрезвычайно прогрессивной и инновационной, в том числе в том, что избавляла ученых от необходимости быть наблюдателями. В наше время специальные устройства наглядно показывают различные жизненные процессы – к примеру, биение сердца, – визуализируя происходящее в форме кривых, линий и волн. Многие даже предрекают появление немой науки, в которой использовались бы лишь диаграммы и графики, говорившие бы сами за себя без всяких человеческих недопониманий.

Более точного выражения хотело и искусство, вдохновившееся новыми исследованиями. Прямые и кривые линии, а также различные цвета и музыкальные ноты всегда воздействовали на публику. Неужели тогда стало возможно точечно влиять на сознание, основываясь на науке? Может ли новая окружающая среда посредством дизайна бытовых предметов создать человека будущего? «Все мимолетно; нематериальный мир, состоящий лишь из цветов, контуров и тонов, – писал австрийский физик Эрнст Мах. – Реалии этого мира – это вечное движение, переливающееся разными цветами, словно хамелеон. В этой череде различных явлений появляется то, что мы называем нашим Я».

Дискуссия о протоплазме и постоянных колебаниях наложила отпечаток на работы художника-модерниста Эдварда Мунка. В картине «Крик» он соединил вибрации мира с цветами и тонами, придав им, таким образом, определенную форму. Мунк хотел перенести прожитые им самим ощущения на холст. Эффект сохраняется до сих пор. «“Крик” разрывается у тебя внутри, будто черно-белая бомба, – пишет, например, Джонатан Джонс в актуальной рецензии в The Guardian. – Небо напоминает искаженную древесину, а черные складки очерчивают берег, словно волны травмы. Всю картину можно сравнить с пульсометром. Колебания издают эхо и усиливаются, и зритель испытывает то же клаустрофобное чувство угнетения, которое преследует и мучает современную душу в универсальном образе героя с картины».

Публика как однородная масса, сознанием и восприятием которой можно манипулировать: такой подход в развлекательной культуре остается и сегодня. Из электронных книг можно собрать данные о том, когда именно читатель потерял интерес к чтению, причем с точностью до конкретной строки. Аналогично оценивают реакцию публики и на фильмы: смотрят ли они их без остановки, ставят ли на паузу или вовсе прекращают смотреть на середине. Подобный анализ поведения, точный до секунды, в будущем должен помочь создавать индивидуально подобранные программы с максимальным эмоциональным вовлечением. Правда, не все разделяют эту идею. «Пользователь – существо предсказуемое и достаточно понятное в своем поведении, – пишет Адриан Лобе об этом в Süddeutsche Zeitung. – Проблема в том, что при расчетах и прогнозах относительно реакции мы упускаем переменную, фундаментально важную для сферы культуры и науки: случайность. В противном случае культура становится лишь сухими вычислениями».

Во времена Мунка считалось, что органы чувств деятелей искусства особенно восприимчивы к вибрациям мира. «Великий поэт должен не только ярче, чем все остальные, воспринимать и различать цвета и музыкальные тона при нормальном зрении и слухе, – писал лирический поэт Т. С. Элиот в одном из своих сочинений. – Он должен также ощущать вибрации вне спектра обычного человека, усиливая их для других в такой степени, в какой они их никогда бы без его помощи не восприняли». Тот, кто поддается этому искусству и реагирует на него, может неосознанно распознать некий первобытный ритм, общий для всех в нашем протоплазматическом наследии.

Впрочем, мир в своем единстве и первичном состоянии пока что остается для нас скрытым, поскольку посредством наших органов чувств мы способны воспринимать лишь части, но не целое. В этом контексте идеалом является синестезия, помогающая преодолеть эту раздробленность. Синестеты способны увидеть определенные цвета, когда они слышат конкретные цифры или музыкальные тона. Неожиданным идеалом и наиболее точным воплощением этой идеи стал скромный моллюск-древоточец Pholas dactylus, воспринимающий свет, звук, касание и запах одним-единственным органом чувств в безупречной синестезии. Обычному человеку это почувствовать невозможно, однако деятели искусства, равно как и шаманы в примитивных сообществах, благодаря повышенной чувствительности могут приблизиться к этому ощущению. Вероятно, об этом писал Марк Шагал: «Цвет – это все. Если цвет правильный, форма приходит в соответствие с ним. Цвет – это все, цвет – это вибрация, как в музыке. Все есть вибрация».

Там, где внешние и внутренние вибрации накладывают отпечаток на искусство с помощью четких линий, ритмов и волн, протоплазма также неотступно участвует посредством создания контуров и органических форм. Биоморфизм – это язык форм природы, в котором преобладают изгибы, а не прямые линии. Этот язык нам хорошо знаком благодаря тесной связи с окружающим миром. Биоморфизм продолжал влиять на искусство уже после протоплазматических теорий. В этом контексте есть известное определение. Его дал в 1936 историк Альфред Барр, назвавший творчество Жана Арпа «видом скульптурной протоплазмы» и упомянувший «силуэт амебы».

Скульптор Генри Мур тоже пытался воплотить в своих работах тесную связь между природой и человеком. В картинах Жоана Миро и Сальвадора Дали также можно найти вязкотекучие элементы, такие как плавящиеся часы. В 1930-е годы биоморфизм, равно как и наука в целом, пролил свет на более глубокие вопросы. В этот период было исследовано движение энергии и жидкостей, придававших мягкой оболочке органически жидкие контуры. Это касалось и аморфных одноклеточных организмов, и женской груди, и еще не сформировавшихся эмбрионов. Сегодня биоморфные формы в искусстве воспринимаются скорее как противовес рациональной науке, что кардинально отличается от столь тесного слияния искусства и науки во времена «протоплазмании».

Тем не менее существует ощутимая разница. Биоморфные формы скрыты под поверхностью. Такие вибрации, как свет, звук, энергия и радиоволны представляют собой отдельный мир, расположенный за пределами человеческого восприятия. Таким образом, между небом и землей существует больше явлений, чем мы предполагаем. В таком случае действительно ли функция человека лишь в их восприятии? Следовательно, если любая мозговая активность вызывает вибрации в эластичном эфире, то можно телепатически передавать мысли? Тогда, быть может, потусторонний мир тоже содержится в эфире? Новые средства массовой информации, такие как фотография, фонография и радиотелеграфия уже доказали, что могут улавливать и визуализировать вибрации, о чем пишут Энтони Эннс и Шелли Трауэр в книге «Вибрирующий модернизм». Оставалось лишь сделать поистине сверхъестественные явления доступными невооруженному глазу, а голоса мертвых во время спиритических сеансов – доступными слуху. Многим оккультизм казался лишь очередной разновидностью связанных с вибрациями тайн, которые науке предстояло раскрыть. Этой темой вдохновился Артур Конан Дойл, всемирно известный британский врач и писатель, биография которого, правда, не предполагала никаких амбиций к сверхъестественному.

Туберкулез – это страшный бич человечества, на который во второй половине XIX века приходилась по меньшей мере четверть всех смертей, пишет Томас Гётц в книге «Целительное средство». Когда известный бактериолог Роберт Кох летом 1890 года сказал, что против туберкулеза можно найти лечение, в Берлин направилось такое количество больных, что местной полиции пришлось принять срочные меры. А когда Кох назначил на ноябрь того же года демонстрацию туберкулина, за ним последовали и другие ученые, среди которых был Конан Дойл, тогда еще никому не известный врач из британской провинции. Доступ на демонстрацию он не получил, зато потом составил впечатление о методике Коха в берлинских клиниках.

Он назвал подход Коха незрелым – и оказался прав. Ссора с великим бактериологом и оспаривание его педантичной методики не прошли бесследно: сельский врач по возвращении начал писать детектив, используя немецкого коллегу в качестве прототипа для, разумеется, хладнокровного и рационального Шерлока Холмса. Рациональность самого автора, Артура Конан Дойла, дала сбой десятилетия спустя, когда именно от туберкулеза скончалась жена писателя – Луиза. С того момента Конан Дойл стал ярым фанатом спиритизма. Во время сеансов он делал фотографии, пытаясь запечатлеть молочно-белые выделения из различных отверстий медиумов.

Описываемое Конан Дойлом «вязкое, желеобразное вещество» называлось эктоплазмой, родственным протоплазме веществом, представлявшим собой внешнее выражение невидимых вибраций. Разумеется, нельзя отрицать, что на его впечатления влияли многочисленные способы создания иллюзий, усиленные сумрачной атмосферой сеансов. К ним относились взмахивания платками над куклами, надувание резиновых перчаток и многое другое. Защищены ли мы сегодня от подобных заблуждений? Многие и сегодня могут почувствовать легкое эхо мистических вибраций, когда ставят телефон на беззвучный режим. Некоторые пользователи ощущают фантомные вибрации в кармане брюк. В таком случае с медицинской точки зрения речь идет об ощущениях в отсутствие внешнего раздражителя, то есть, проще говоря, о галлюцинациях.

К слову, о вибрациях: иногда они определяют целую эру. «В 1966 году уже вовсю приближалась “власть цветов”, – пишет Майк Лав о группе Beach Boys в своих мемуарах под названием “Хорошие вибрации”. – Хиппи. Мистики. Длинноволосые. Появилась новая молодежная культура, литургией которой стал рок-н-ролл». Одна песня, правда, стала поистине идеальным гимном того времени. Ее написал Брайан Уилсон в память об одном разговоре со своей матерью. Она рассказывала ему в детстве, что есть на свете собака, которая может улавливать вибрации от людей. Слово «вибрация» одновременно беспокоило и вдохновляло Уилсона как возможность общаться на невербальном уровне. А что за песня? Good Vibrations, конечно. Oom bop bop.