И русалочка протянула свои прозрачные руки к солнцу, и впервые на глазах её показались слёзы.

На корабле в это время всё опять пришло в движение, и русалочка увидела, как ищут её новобрачные. Печально смотрели они на волнующуюся морскую пену, словно зная, что русалочка бросилась в волны.

А вдруг море пошлет к моим ногам слезы маленькой русалочки? Слезы словно прозрачные жемчужины, мерцают в воде, преломляя свет во всех цветах. Я беру одну слезинку в руку, но она тут же исчезает, превращается в капельку желе и возвращается в прежнюю форму лишь снова в воде. Правда, быть может, это гребневик-чужестранец, отдаленно похожий на сцифоидных медуз, но относящийся к отдельному типу Ctenophora. Эволюционно они настолько древние, что могут составить конкуренцию губкам. Этот вопрос является предметом яростных научных дебатов уже много десятилетий.

Кто же они – самые древние животные? Многие факты указывают на то, что это примитивные губки, клетки которых без особой ткани и органов просто находятся в слизистом матриксе. Желеобразные гребневики с их кишечником и нервной системой, в отличие от губок, имеют более сложную структуру. Радуга цветов, светящаяся на их теле, возникает из-за преломления света. Это происходит благодаря организованному движению волосовидных ресничек, расположенных на гребнях животного. Реснички также направляют ко рту добычу, прилипающую к слизистой поверхности животного. Тем не менее об истории развития конкретного организма не всегда можно так легко судить по внешним признакам.

Победа за гребневиками? Неожиданно, но одно крупное исследование объявило гребневиков Ctenophora самыми древними животными на Земле. Простые по структуре губки, вероятно, произошли от предков, имевших более сложное строение. Такое бывает: иногда эволюция делает шаг вперед, а затем два назад. На примере животных, появившихся более шестисот миллионов лет назад, становится очевидно, как тяжело объяснить эволюционные взаимосвязи, даже пользуясь современными методами.

Таким образом, вряд ли когда-нибудь удастся однозначно ответить на вопрос о точной структуре древа жизни, ведь у него есть столько возможных вариантов. Уже давно существует традиция использовать древо как метафору для отслеживания истории отдельных семей. Примером тому в церкви служит Древо Иессеево, где из мертвого Иессея произрастает дерево, на ветвях которого аллегорически изображена родословная Иисуса Христа. Помимо этого, многие королевские семьи и другие высокопоставленные династии таким способом фиксируют свою историю. А ботаническая традиция наложила отпечаток на наш язык. Откуда пошло слово «отпрыск»? Слово Stammhalter означает продолжатель рода, буквально – удерживающий корень. Может ли фигурально засохнуть одна из ветвей семьи?

Столь же часто древо жизни использовалось в натурфилософии, обозначая жизнь, правда, застывшую в определенном состоянии, status quo. Любое изменение – например, вымирание вида или, наоборот, его развитие – ставило под сомнение процесс творения и, как следствие, самого Творца. По этой причине губки, гребневики и другие группы животных, словно елочные игрушки, оказывались на концах веток древа жизни в несколько неорганизованном виде, без явной связи с другими группами. После того как Чарльз Дарвин в середине XIX века представил миру свою эволюционную теорию, подход принципиально изменился.

Отныне можно проследить развитие истории жизни за миллионы лет, поскольку Дарвину удалось показать, что биологические виды появляются, развиваются и прекращают существовать посредством изменений и естественного отбора. Таким образом, природа – это пронизанная различными взаимосвязями саморазвивающаяся система. В поисках подходящей метафоры Дарвин выбирал между такими выражениями, как река жизни, легкие жизни и коралл жизни. В конце концов выбор пал на традиционное «древо жизни», упомянутое в записной книжке Дарвина.

Летом 1837 года он сделал набросок деревца, скорее даже хиленького кустарника, наклоненного в сторону, подписал I think сбоку и в итоге сделал выбор в пользу метафоры «древо жизни». Это деревце – единственная иллюстрация в «Происхождении видов», революционном произведении Дарвина. Правда, в книге растение имеет уже более солидный вид: оно стоит прямо и имеет четкое деление на следующие друг за другом поколения видов. Детали отсутствуют, так как Дарвин стремился в целом обрисовать процесс эволюции. В «Книге о деревьях» Мануэль Лима отмечает, что в качестве новинки Дарвин показал изменения с течением времени, создав, таким образом, первое эволюционное древо жизни. В науке до сих пор ведутся ожесточенные споры о его конкретной структуре.

Томас Генри Гексли вошел в историю как «бульдог Чарльза Дарвина», поскольку он яростно защищал его тогда еще молодую теорию эволюции. При необходимости Гексли заступался и за других философов-натуралистов. «Я назвал это вещество [первичную слизь] Bathybius haeckelii и надеюсь, что ты не будешь стыдиться своего крестника», – писал он в 1868 году натуралисту, философу и художнику Эрнсту Геккелю, который столь же упорно продвигал дарвинизм в Германии. «Разумеется, я очень рад появлению Bathybius haeckelii и горд быть его крестным отцом!» – писал Геккель в ответ.

Bathybius haeckelii подтверждал центральную гипотезу натурфилософии Геккеля и объяснял происхождение жизни. Вопрос происхождения жизни – это пробел, который стало сложно заполнить с того момента, как теория эволюции Дарвина опровергла библейскую теорию творения и объявила человека потомком обезьяны и других животных. Кто же тогда, если не Бог, совершил первое изобретение? Как впервые из неопределенной материи появилась жизнь? Эрнст Геккель попробовал осмыслить этот вопрос и назвал первичную слизь источником происхождения всей жизни. Эта слизь, по его представлению, покрывала большую часть морского дна, а может, и всю его поверхность. Это вещество представляет собой границу между живым и мертвым, а также непрестанно производит новые виды.

Таким образом, все живое на Земле произошло от толстого слоя слизи. Проблема состояла в том, что у Геккеля не было возможностей это доказать. Как натуралист, он активно занимался морскими видами. Он вылавливал их из моря, а затем описывал и обрисовывал так идеально и детально, что его изображения послужили вдохновением для творцов в стиле модерн. Правда, с помощью весельной лодки и рыболовной сети он не мог достать со дна моря первичную слизь. Внезапно ему на помощь пришел технический прогресс и «бульдог Дарвина». В середине XIX века начались глубоководные исследования, пусть и не под научной эгидой. Задачей было измерить дно, глубину и другие свойства Атлантики, чтобы найти подходящий маршрут для подводных телеграфных кабелей.

Рыбы и слизняки, все, что плавает, ползает или носится по течению, все видели эту чудовищную штуку, этого невозможного, невиданного морского угря, который так неожиданно свалился к ним в море.

Что же это была за штука? Да, мы-то знаем! Это был огромный, в несколько миль длиною, морской телеграфный кабель, который проложили люди между Европой и Америкой.

То-то смятение, то-то переполох поднялись между законными обитателями моря! Летучие рыбы подпрыгивали на воздух так высоко, как только могли, а керцы выскакивали из воды на целый ружейный выстрел, – такие уж прыгуны! Другие же рыбы искали убежища на дне, да так стремительно, что далеко опередили телеграфный кабель и успели напугать и треску, и камбал, которые так мирно разгуливали в глубине, поедая своих ближних.

Несколько колбасообразных голотурий так перетрусили, что выплюнули весь свой желудок, и все-таки остались в живых, – им это нипочем.

До этого сообщения между Европой и Америкой передавались с помощью кораблей. Отчего же теперь было не воспользоваться телеграфом? Необходимая техника уже существовала. Самуэль Морзе установил соединение между Балтимором и Вашингтоном. Также в проливе Ла-Манш уже был кабель. Установка трансатлантического соединения, разумеется, была гораздо сложнее, в том числе потому, что не хватало одного корабля для транспортировки кабеля. Первому разговору американского президента Джеймса Бьюкенена и королевы Виктории предшествовали многие ошибки и неполадки. Правда, вскоре после этого, в 1858 году, общение было разорвано, поскольку Лондон погрузился в туман «великого зловония», когда вообще вся жизнь в городе была парализована.

Прошло много лет, прежде чем было установлено надежное, длительное соединение, сохранившееся на долгие годы. Его отчасти предугадал Жюль Верн в своем романе «Двадцать тысяч лье под водой». «Он [кабель] имел вид длинной змеи, обросшей раковинами и водорослями, облепленной каменистой коркой, предохраняющей его от сверлящих моллюсков, – говорится там в вымышленном воспоминании современника. – Кабель лежал плотно, не раскачиваясь, давление на него было благоприятное. Время действия этого кабеля бесконечно, так как резиновая оболочка становится прочнее от пребывания в морской воде». Разумеется, электрическая «морская змея» не была бессмертной, но изобретение можно было считать успешным, во многом благодаря кораблям, предварительно долгие годы исследовавшим океан. Корабль «Циклоп» сыграл при этом большую роль при первичных измерениях, при этом один из членов экипажа находился там по поручению старого друга – Томаса Гексли. Он должен был обеспечить ему свежий материал для научных исследований. Более точные инструкции моряк получил уже в пути, в частности, какие именно пробы желательно было бы найти и как их сохранить. Кажется, во всем этом немалую роль сыграл крепкий алкоголь.

По непонятным причинам Гексли долго ждал и начал свое исследование лишь через десять лет после возвращения «Циклопа». Его ждал сюрприз: консервированная морская вода содержала кусочки желеобразной слизи, похожей на яичный белок с фрагментами мела. Гексли не сомневался: эта бесцветная и бесструктурная масса была первичной слизью, о которой говорил Геккель. В честь автора идеи Гексли назвал находку Bathybius haeckelii. Другие биологи-эволюционисты также поддались «слизистой лихорадке» и имели успех.

С морских глубин достали различные варианты Bathybius, в том числе очевидно примитивную форму из арктических вод, которую тут же объявили предшественником всех первичных слизей, так как древа жизни в тот момент были в моде. Всех сомневающихся убеждали тем, что Bathybius демонстрировал движения, свойственные организму. Правда, особенно они были заметны в минуты морской качки. Геккель чувствовал себя польщенным, Гексли писал о вопросе с чрезвычайным увлечением, и лишь осторожный Чарльз Дарвин, подобно нескольким другим философам-натуралистам, относился к находке скептически.

Таким образом, не все были однозначно убеждены феноменом Bathybius. Впрочем, внезапно пришла поддержка из Канады, правда, не из моря, а со Скалистых гор. Там были обнаружены каменные артефакты, получившие статус самых старых организмов, а вместе с тем и очень поэтические имена. Их назвали Eozoon canadense, то есть животные красной зари, поскольку они символизировали зарождение, рассвет жизни. Сложно было не заметить сходство между Eozoon и первичной слизью Bathybius.

«Это явление проливает свет на устройство первичных организмов и показывает нам простоту жизненных функций и их субстратов», – говорил немецкий зоолог и писатель Альфред Брэм о канадской находке, одновременно указывая на ее незащищенную органическую природу.

В пыльных архивах Музея Хантера в Глазго можно найти кусочки Eozoon, которые мне было разрешено более внимательно рассмотреть под микроскопом. «Животное красной зари» я своими неопытными глазами не могу распознать – нет никаких указаний на этот примитивный организм, лишь тонкие полосы в камне.

Впрочем, родство с канадской находкой в итоге не спасло Bathybius. Предполагаемые окаменелости представляли собой просто минеральные псевдофоссилии. Первичной слизи при этом тоже была уготована очень короткая слава, так как современная наука признала теорию первичной слизи ошибочной гипотезой. Во второй половине XIX века наряду с техническим прогрессом началось исследование новых побережий. Установщики кабеля достали осадочные пробы из морских глубин. Затем, с 1872 по 1876 годы, происходила экспедиция «Челленджера», положившая начало океанографии.

Вначале нужно было убрать пушки с борта и установить вместо них лаборатории. После этого команда корабля смогла измерить море, а также исследовать его обитателей при помощи тысячи проб. До сих пор этот материал до конца не собран воедино, а, напротив, разбросан по разным музеям и учреждениям. Несомненным прогрессом было использование исключительно научных критериев для изучения таинственного и неизвестного жизненного пространства, скрытого под волнами. Это – новый мир c мириадами неизведанных живых существ. Лишь первичная слизь остается загадкой. На самом деле, «Челленджер» должен был найти и установить среду обитания и облик Bathybius haeckelii, однако поиски остались безрезультатными.

Емкости для проб вернулись на борт пустыми. Лишь когда они, по инструкции Гексли для «Циклопа», были законсервированы в спирте, в морской воде появилось давно знакомое желе. Никаких сомнений: первичная слизь была продуктом консервации, а точнее – сульфатом кальция, отделившимся от морского ила в результате химической реакции со спиртом. К сожалению, со временем проба первичной слизи, сделанная Гексли, затерялась. «Искусственный» Bathybius экспедиции «Челленджера», в свою очередь, до сих пор находится в Музее Хантера в Глазго вместе с кусочками Eozoon.

Коллекция переезжает в более новое и современное здание. Надеемся, что от этого не пострадает атмосфера старого музея, напоминавшего кабинет антиквара; не потеряется дуновение из той эпохи, в которой природа не была сильно отграничена от антропогенных артефактов, а ископаемые были выставлены рядом с резными изделиями. Предполагаемая первичная слизь, занимавшая несколько промежуточное положение, появилась, чтобы заполнить пробел, оставленный революционной теорией эволюции Дарвина. Здесь, в Музее Хантера, баночка с первичной слизью стоит так высоко, что о ней можно только догадываться, а не то, чтобы увидеть среди других экспонатов. Это невольная метафора для ее краткосрочной славы в качестве жизненного начала.

Для сторонников теории о первичной слизи смерть Bathybius была тяжелым ударом. Гексли сразу отступил, а вот Геккель еще десять лет держался за своего «крестника». Bathybius был фундаментом его философии, которая теперь могла распасться на куски. Историк науки Филип Рейбок задался в 1975 году вопросом, почему даже выдающиеся ученые поддались обманчивому образу первичной слизи. Он пришел к выводу, что Bathybius давал универсальный ответ на многие ключевые вопросы в разных научных дисциплинах. К примеру, первичная слизь дала объяснение происхождению жизни, а еще и предложила себя в качестве кандидата на статус самого старого и примитивного организма на Земле. Во второй функции слизь даже послужила доказательством загадочной протоплазмы, слизи внутри клеток – их души и сути жизни как таковой.

Bathybius мертв – да здравствует морской снег? Несколько лет назад одна публикация снова коснулась истории первичной слизи, представив альтернативное объяснение. Проба Гексли, вопреки ожиданиям, могла оказаться биологической слизью, если точнее – органическим мусором в море. К нему относится выделяемая многими организмами слизь, микробные гели и другие останки, которые в форме больших хлопьев так называемого морского снега опускаются на дно океана с более высоких слоев воды. Такой снег может образовывать осадок метром в высоту. Не первичная слизь, но все же чрезвычайно интересное явление.

Рисунок 22. Гидротермальные источники срединно-океанических хребтов, также известные как «черные курильщики», выпускают высокоминерализованную горячую воду (1). Изображение предполагаемой первичной слизи Эрнста Геккеля под названием Bathybius haeckelii, 1870 (2). Маточная труба амфибий с набухшим гелем, которую иногда сравнивают со «звездчатым желе» (3)