Хайдеггер в § 58 «Бытия и времени» объясняет нам правила игры: Dasein как таковое виновно[51]. При этом дазайнами не рождаются, дазайнами умирают становятся (см. «превращение человека в свое Dasein» [Heidegger [1929] 2017, 36; Хайдеггер 2007, 33]). Встает вопрос: стоит ли становиться Dasein, если оно по определению виновно? Понятно, что оно виновно «во внеморальном смысле», но тем не менее прежде чем подписываться под априорной виновностью, стоит разобраться, зачем нам это нужно.

«„Есть (ist da)“ ли вина только когда просыпается сознание вины и не заявляет ли о себе в том, что вина „спит“, как раз исходное бытие-виновным?» (Heidegger [1927] 2006, 286)[52] Исходя из контекста §§ 54–60 «Бытия и времени», этот вопрос выглядит риторическим; у нас есть два варианта: первый – расхожее истолкование совести, а второй – экзистенциальное ее истолкование. Здесь используется очень узнаваемая риторическая фигура (своего рода «эмблема» экзистенциальной философии), так уже у Кьеркегора мнимое отсутствие отчаяния было самой тяжелой и безнадежной формой отчаяния. Этот риторический ход, конечно, напрашивается на пародирование: «Ты считаешь, что у тебя нет рогов? – Так это самая тяжелая форма рогатости и есть». Хайдеггер предсказуемо предпочитает экзистенциальное истолкование расхожему: в том, что вина «спит», о себе заявляет как раз исходное бытие-виновным.

В этом экзистенциальном контексте неожиданными красками начинает играть поговорка в духе правового нигилизма: «Была бы спина, найдется и вина» (Даль 1862, 172). Разумное животное («спина»), превращаясь в Dasein, понимает, что как таковое виновно.

В такой системе координат провинность – только повод для зова совести; людье[53] ускользает от своего бытия-виновными, чтобы тем громче обсуждать свои ошибки (Heidegger [1927] 2006, 290, 288). Однако у читателя может возникнуть подозрение: а что, если верно обратное и Dasein ускользает от своих провинностей, чтобы тем громче обсуждать свое бытие-виновным? То есть Хайдеггер заявляет, что за спиной фактической провинности стоит несвязанная с ней исходная вина, а вульгарная совесть^Ѱ (расхожее толкование совести) выдает поверхностный повод за подлинную причину. Проблема в том, что экзистенциальная интерпретация совести тоже может выдавать одно за другое, может выдавать фактическую вину за внешний случайный повод вспомнить об исходной виновности. Я не вижу никакой гарантии того, что экзистенциальное толкование совести свободно от Ѱ-эффектов, что и в этом случае «совесть» не обернется совестью^Ѱ.

К сожалению, эту игру («провинность – только повод, позволяющий забыть об исходной виновности») можно развернуть в обе стороны («исходная виновность – только повод, позволяющий забыть о провинности»). Сложность состоит в том, что у нас нет критерия, который позволил бы отличить «экзистенциальную интерпретацию совести» от экзистенциальной интерпретации совести^Ѱ. То есть нам не известен статус более чем одного из элементов. Мы не знаем, какова наша ситуация: а) провинность^Ѱ – только повод, позволяющий забыть об исходной виновности; б) исходная виновность^Ѱ – только повод, позволяющий забыть о провинности; в) провинность^Ѱ и исходная виновность^Ѱ – только поводы, позволяющие забыть об одном в пользу другого; г) «провинность» и «исходная виновность» соревнуются в том, кто из них является поводом, притом, что и та и другая является причиной.

Мы чувствуем укол «совести» (или совести^Ѱ), она немым укором призывает нас к нашей подлинности. И здесь нет выбора: придется придать ей словесную форму, она окажется чем-то вроде «внутреннего голоса» (внутреннего голоса^Ѱ). Вряд ли кто-то извне сможет подсказать, к чему мы прислушиваемся, когда вслушиваемся в этот зов.

«Совесть вызывает самость Dasein из потерянности в людях» (Heidegger [1927] 2006, 274). Здесь не учитывается символическое измерение, неподлинное подобие совести, ситуация, когда совесть^Ѱ вызывает самость Dasein из потерянности в людях ради другой потерянности в людях. «Зов [совести] ничего не высказывает, не дает справок о мировых событиях, не имеет что поведать» (Heidegger [1927] 2006, 273) – в том-то и дело, что Значимые Другие, апеллирующие к нашей совести, «дают справки о мировых событиях» и «имеют что поведать». «Даже у человека без свойств есть отец, обладающий свойствами» (Музиль 2008, 9; Musil 2008, 13). Хайдеггеровский зов совести – это «призыв Dasein к наиболее своей способности быть самим собой» (Heidegger [1927] 2006, 269). В этой формулировке становится слышна не только пустота и формальность этого зова, но и его тавтологический характер: что-то напоминающее призыв «будь тем, чем другие не были» (Бродский 1998, 410). Здесь важно учитывать «подлинность» (подлинность^Ѱ), наведенную из das Man, а точнее риск их неразличимости.

Такого рода затруднения и неразъясненные вопросы хайдеггеровской модели в полной мере послужат основанием для ее интерпретации на стыке феноменологической и постструктуралистской стратегий, а именно в работах Ришира.