В шестнадцать лет Нарцисс уже воспламенял сердца юношей и девушек. Все страстно желали его, все пытались его обольстить, но «гордость большая была» «под внешностью нежной»: никто не вызывал в нем ни малейшего интереса. Холодный и отстраненный, он думал только о себе. Больше всех воспылала любовью к Нарциссу Эхо – «звонкая нимфа», наказанная Юноной за то, что «ее отвлекала предлинною речью», чтобы скрыть измены Юпитера с другими нимфами. Наказание Юноны оставило голосу Эхо только одну способность – повторять. Нимфа не могла больше ни начать разговор, ни рассказать о себе, могла лишь вторить голосу другого. Как-то раз Нарцисс отбился от своих спутников и, оставшись в одиночестве, позвал их: «Здесь кто-нибудь есть?» «Есть», – ответила нимфа. Когда она вышла к нему и попыталась обнять, Нарцисс закричал на нее: «От объятий удерживай руки! Лучше на месте умру, чем тебе на утеху достанусь!» Презрение Нарцисса уничтожило бедную Эхо: она скрылась в лесах и иссохла там от обиды и тоски, так что «одни остались лишь голос да кости». Никто не видел ее больше, лишь слышал повторяющий чужие слова голос. Эхо и Нарцисс, зависимая девушка и контрзависимый юноша, пара, в которой одному никогда не суждено прикоснуться к другому.

Среди множества отвергнутых и униженных Нарциссом нашелся тот, кто воздел руки к небесам и попросил богов, чтобы и самого Нарцисса постигла судьба безнадежно влюбиться. Так и произошло. Однажды Нарцисс подошел к ручью утолить жажду, но, как только он склонился над водой, «жажда возникла другая». От красоты своего отражения Нарцисс потерял голову, не понимая, что лицо, похожее на «изваянный мрамор паросский», – это его лицо. Мраморное лицо идеально, но безжизненно. Нарцисс пытался прикоснуться к отражению, снова и снова обманывался, восхищенный самим собой:

Еще одно эхо, на этот раз визуальное: повторение без отличий, без расстояния, без преломления. Как пишет Валери, Нарцисс боится потревожить своей любовью «загадочную гладь», боится за отражение («Силки любви его убьют: / Двойник не может жить, волнами не хранимый»), «парящего пера его пугает трепет», как пугает падение листа и собственные вздохи, и потому юноша заклинает: «О нимфы, из любви ко мне вы спать должны!», «О боги высей славных, о вздохи, дайте мне остаться одному!»[14] После этого и сам Нарцисс засыпает вечным сном.

Нарциссическое желание не может быть объято и преобразовано, оно лишь подражание и всегда возвращается равным себе:

Сколько лукавой струе он обманчивых дал поцелуев! Сколько, желая обнять в струях им зримую шею, руки в ручей погружал, но себя не улавливал в водах![15]

Смертельный исход мифа о Нарциссе и эти строки Овидия напоминают мне сюжет с невозможностью обнять тень. Данте в чистилище тщетно пытается обнять тень своего друга Каселлы:

О призрачные тени! Троекратно сплетал я руки, чтоб ее обнять, и трижды приводил к груди обратно[16].

Одиссей описывает встречу с тенью матери в царстве Аида:

То же происходит при встрече Энея с отцом в царстве мертвых:

Но Каселла, мать Одиссея и отец Энея были любимы при жизни и болью утраты запечатлелись в памяти, а рассеивающиеся в воде объятия Нарцисса с самим собой живы и мертвы одновременно.

В одном из своих самых известных сочинений «Нарциссизм жизни. Нарциссизм смерти» французский психоаналитик Андре Грин описывает негативный нарциссизм, который всегда стремится к нулю, всегда пропитан деструктивностью и разрушением любых отношений. Он проявляется в неспособности любить, ценить собственные ресурсы, наслаждаться собственными достижениями. Часто это следствие первичной нарциссической травмы – «комплекс мертвой матери». Грин имеет в виду не реальную смерть матери, а ее депрессию, которая привела к атрофии чувств к ребенку. Мать при этом остается в живых, продолжает заботиться о ребенке, но без радости, без жизненных сил. Эмоциональная отстраненность, которой ребенок не может понять, создает в его внутреннем мире дыру, оставляет ощущение отсутствия: мертвую мать, с которой он отождествляет себя. О том, как первичные отношения, то есть отношения с родителями, влияют на развитие нарциссической личности, мы поговорим позже. Здесь же достаточно будет сказать, что нет ничего удивительного в том, что сын бога реки и изнасилованной и брошенной им нимфы учится любви, склонившись над обманчивой водной гладью. И да, положительный образ себя выживет в нем, только если он не «познает самого себя».

В коротком эссе «Эмилио и Нарцисс» Гадда в бесстрастном психоаналитическом ключе переписывает миф об Эхо и Нарциссе. Мы можем согласиться с ним в том, что пророчество Тиресия становится для Нарцисса «познанием боли». Пересказав сюжет Овидия, он так говорит о смерти юноши:

Нарциссическая фаза сублимируется в нормальное развитие (тела и души) и в некотором смысле аннигилируется им: неистовый бурный аутоэротический заряд растворяется в этических соках полового созревания, в мужественности. Кроме того, растворителем становится само огромное озеро жизни в гражданском обществе, ведь оно само и есть озеро или море – конечно, когда оно не предстает грязной лужей, канализацией или сортиром.

Гадда видит в Нарциссе человека, влюбленного в зеркало, который «ищет в нем одобрения, просит любви». «Эротический заряд Нарцисса, – пишет он в другом месте, – нуждается в стене, чтобы отскочить от нее, в отражающей поверхности – большом зеркале <…>, которое будет ему льстить». Эхо становится психическим зеркалом Нарцисса.

Другой миф, рассказывающий о похищении Персефоны, или Коры, Аидом, царем подземного мира, сообщает, что нарцисс – «цветок благовонный, ярко блистающий, диво на вид»[19]. Согласно гимну Деметре, это цветок любви, прозрения и смерти. Из рассказа Роберто Калассо:

Там, где собаки не могут взять след из-за одуряющего запаха цветов, на лугу, изрезанном водой, что поднимается по краям, чтобы обрушиться вновь меж обрывистых скал, в центре Сицилии, недалеко от Энны, похитили Кору. В тот миг, когда земля разверзлась и из нее появилась квадрига Аида, Кора смотрела на нарцисс.

И вновь нарцисс соединяет невидимое царство смерти со взглядом; эта связь становится еще очевиднее, если вспомнить, что Кора в переводе с греческого означает не только «дева», но и «зрачок». Более того, в греческом языке во фразе «я знаю» используется тот же глагол (οἶδα – «я видел», ἶδα – «я знаю») – это аорист глагола ὁράω («я вижу»). Знать – значит увидеть. Зрение – посредник познания, которое убивает тщеславие Нарцисса.

Жертва ошибки, которая зажгла любовь между человеком и ручьем («Я обманулся иначе, чем влюбившийся в ручей»[20], – пишет Данте), Нарцисс остается прикованным к своему отражению, не понимая, что смотрит на себя. Овидий называет его «легковерным», который позволяет себя обмануть и хватает руками «призрак бегучий». И, как заботливый отец, пытается вернуть его к реальности:

Нарцисс страдает по своему образу и подобию: «Руки к тебе протяну, и твои – протянуты тоже». Но вне глубин его психики этот образ – всего лишь отражение на водной глади. Любовь Нарцисса – это самовосхваление, лишенное взаимности, глубины и разделения. Это кризис взаимного признания: имплозия «я – я» вместо ожидаемой эксплозии «я – ты». «Вы одиночество разрушили мое», – говорит Нарцисс нимфе. У Валери она отвечает ему:

То, что ты любишь, – лишь волны, а я – уверенность. Я не пленница отражения, я живу при свете и не умираю с закатом. Я покажу тебе, что в ночной темноте мое пламя сияет лишь ярче, чем днем. <…> Мои уста могут стереть холод с губ, скрытых прозрачным ледяным саваном волн, в которых твой поцелуй только твоим остается.

Но Нарцисс отвечает ей:

Вы!.. Все, чего жажду я, это любви совершенной, взгляда глаза в глаза, пьянящего обмена тайными желаниями между собой и собой… Я один. Я – это я. Я настоящий… Я ненавижу тебя[21].

Имя Нарцисс выбрано не случайно, оно отсылает к греческому слову νάρκη («нарке»), означающему сон и оцепенение. Гадда также останавливается на этимологии имени Нарцисс: «Ναρκάω означает оцепенять, сковывать, а также отуплять и оглушать, отсюда и слово “наркотик”». Таким образом, Нарцисс, «закованный в себе, оцепеневший, сонный, <…> – это тот, кто не отдает, кто не дается, кто не сдается». Нарциссу присущ не только аффективный, но и когнитивный блок. Мало того, продолжает Гадда, он выпускает «тонкий яд красоты», способный «лишить чувств» любого, кто «задержит на нем взгляд» и «будет очарован им». Нарцисс – это анестезия, наркотическая форма неподвижной жизни, застывшей в обманчивом или неполном узнавании. Спустя столетия все романы Дон Жуана будут разыгрываться вокруг ложного узнавания: «Кто я такой, ты не узнаешь». И дело не только в том, что Дон Жуан, как и Нарцисс, – миф, и потому его невозможно узнать по-настоящему, но в том, что оба они отражают нас, как занавес-зеркало в великолепной постановке Роберта Карсена[22] отражает зрителей в зале, Нарцисс и Дон Жуан – это мы.

В мифе показана трагическая агония саморазоблачения:

Как и было предсказано, Нарцисс погибает, как только узнаёт самого себя. Личность, построенная на идеале, будь то любовь или власть, красота или талант, падает со своего пьедестала. Нарциссическая боль оказывается для героя величайшим из страданий:

Эхо услышала этот крик и, «хоть и будучи в гневе и помня, сжалилась»; обреченная лишь повторять, она делает единственное, что может делать: на каждое стенание Нарцисса отвечает таким же стенанием. «Мальчик, напрасно, увы, мне желанный! – говорит себе Нарцисс. – Прости!» И эта фраза эхом разносится по долине: «Прости!..» Голова Нарцисса опускается на траву, глаза, «что владыки красой любовались», закрываются, и юноша умирает.

Прибыв в подземный мир, Нарцисс бросает последний взгляд на свое отражение в водах Стикса, и после этого последнего несостоявшегося объятия наступает момент метаморфозы. Завершая очередную историю долгого рассказа Овидия, она еще раз напоминает нам, что за кажущимся сумбуром поэмы всегда скрывается откровение, движение души, которое проходит через все превращения. Тело юного Нарцисса исчезает, и на его месте появляется цветок, «шафранный», «с белоснежными вкруг лепестками».

Овидий сорвал его и превратил в миф, Фрейд – в психическую реальность: нарциссизм.

Мы называем нарциссизмом состояние, при котором Я сохраняет либидо внутри себя, это название взято из греческого мифа о молодом Нарциссе, влюбившемся в свое отражение.

Вот она – передача эстафеты от мифической мудрости к психологической. Психология не может существовать без открытости мифу: отсюда юнговское «мифопоэтическое воображение», психическое развитие в «области мифа» у Биона, «психомифология» Фрейда. По словам последнего, мифы не «спускаются с небес», они возникли в мире людей и были проецированы на небеса: «Именно к этому человеческому содержанию и проявляем мы интерес»[24].

Вирджиния Вулф и Хильда Дулитл вспоминали, что нарцисс был любимым цветком Фрейда.