Над маленькой заправочной станцией и авторемонтной мастерской висела мятая вывеска, гласившая: «Машины с пробегом. Полная диагностика. Все виды обслуживания». Во дворе перед заправкой стояло несколько давно не новых машин. Все они ждали потенциальных покупателей. За лобовыми стеклами были прикреплены карточки с ценой, пожелтевшие от долгого пребывания на солнце. Покупатели не спешили заключать выгодные сделки. Владелец явно не процветал.

К заправке подъехала машина «рено-клио»; из нее вышел молодой парень. Он направился в мастерскую и вгляделся в полумрак.

– Газ, ты здесь? Газ!

Не получив ответа, парень вошел и осторожно зашагал через зал к конторе. За стеклянной перегородкой сидел мужчина, закинув ноги на стол. Он держал в руке кружку и читал бульварную газету. Гость постучал по стеклу.

Мужчина по ту сторону повернул голову, но ног не опустил, не отложил ни кружку, ни газету.

– Чего надо? – Голос из-за стекла звучал приглушенно. Голова у мужчины была вытянутая; она казалась еще длиннее из-за отсутствия волос на макушке. Словно в виде компенсации, волосы на затылке еще росли и спускались, кучерявясь, к воротнику.

– Слышь, Газ, дело есть! – преувеличенно бодро объявил гость. По дороге он несколько раз репетировал, что скажет, но все равно нервничал. Ничего, Газ обрадуется, когда увидит, что он ему привез!

– Что за дело? – скептически осведомился приглушенный голос.

– Тачка. «Клио». В отличном состоянии.

Газ наконец поставил кружку, отложил газету и встал. Не только голова – он весь был длинный и тощий. Он вышел из своей каморки и оглядел гостя с головы до ног.

– Ну и где тачка?

– Там, у заправки.

Газ посмотрел мимо гостя на стоящую во дворе «клио».

– Придурок, – сказал он. – Ты чего ее там оставил? Копов приманивать?

– Газ, я ее не угонял, честно. Я ее нашел!

Газ глубоко вздохнул:

– Сделай милость, кончай шутить. Тачка ворованная, сразу видно. По-другому и быть не может. Нашел, ну надо же! Еще скажи – купил. Да тебе и ролики не по карману!

– Газ, говорю же, я ее нашел! Ее бросили. На улице, за автобусной остановкой. Я увидел ее там утром, очень рано, часов в шесть, и сказал себе: странно…

– И от долгих историй меня тоже избавь, – отрывисто велел Газ.

– Ну вот, я следил весь день и весь вечер – тачка стояла на месте. Сегодня с утра пораньше я пошел туда – стоит! С места не двинулась. Ну, я подошел поближе, заглянул в окошко и глазам не поверил – ключи в зажигании!

Газ тем временем вышел на порог и осматривал машину. Услышав последние слова, он круто развернулся к парню:

– Ключи?!

– Ну да! – обрадовался парень. – Говорю тебе, я тачку не угонял. Не коротил провода. Ее бросили. Повторяю, я ее, честно, нашел.

– Альфи, ты и правда не слишком умный, – заметил Газ. Несмотря на то что говорил он небрежно, в его голосе угадывалась скрытая угроза.

Самоуверенность гостя, начавшая улетучиваться, когда он только вошел, теперь покинула его совсем. Он испуганно заморгал глазами.

– Ты не слишком умный, – повторил Газ, – потому что… – Он поднял руку, гость сжался и поспешно сделал шаг назад. Однако оказалось, что Газ не собирается его бить. Он просто принялся загибать пальцы, перечисляя свои доводы. – Во-первых, я не верю в то, что ты мне насвистел, – типа ее оставили на улице за автобусной остановкой. Если вот так бросить любую тачку, ее либо сразу же угонят, либо на нее положит глаз кто-нибудь поумнее тебя. Во-вторых, как бы там ни было, никто не бросает хорошую тачку с ключами в зажигании. В-третьих, если, конечно, ты не врешь и правда не угнал ее вначале, сейчас ты все равно ее угнал. Догоняешь? В-четвертых, ты приезжаешь ко мне на угнанной тачке и оставляешь ее на самом видном месте, как приманку для копов. – Газ замолчал.

В тишине мимо них по полу мелькнул маленький зверек, стуча коготками, он проворно скрылся в темноте.

– Загоняй внутрь!

Альфи Дарроу шумно выдохнул: он и сам не замечал, что слушает Газа затаив дыхание. Он проворно, как крыса, кинулся к выходу. Через несколько секунд, когда «клио» благополучно спрятали в гараже, Газ обошел машину кругом и вгляделся снаружи в салон. К машине он не прикасался.

– В багажнике что-нибудь есть?

– Старый коврик и дорожный атлас. Больше ничего.

– Хочешь сказать, перед тем, как пригнал тачку сюда, ты спер оттуда все мало-мальски ценное. Оно еще у тебя? Только не умничай и не вздумай врать, что у тебя ничего нет, идет? Я все вижу.

Альфи открыл рот, замялся на мгновение, а потом сказал:

– Еще была камера…

– Я пошлю за ней кого-нибудь. Где ты сейчас обитаешь?

– Дома, в Уэстон-Сент-Эмброуз, с матерью, – захныкал Альфи и добавил: – Учти, мать не в курсе моих дел. Ни тачки, ни камеры она не видела. Я ей не докладываюсь…

– Твоя мамаша небось и так с утра до ночи рвет на себе волосы и думает, за что ей такое наказание, как ты. Ладно, жди. Вечером к тебе кто-нибудь придет за камерой. Отдашь ее по-хорошему, ясно? А тачку можешь оставить здесь.

– Значит, берешь? – оживился Альфи.

– Может, и беру. О тачке никому ни слова! Придешь через неделю.

Альфи зашаркал ногами:

– Газ, я сейчас на мели…

– Сейчас ничего не дам. Начнешь швырять деньгами, кто-нибудь обязательно заметит. То же самое с камерой, если оставишь ее у себя. Знаю я тебя, ты сразу попробуешь ее толкнуть.

– Может, несколько монет в счет будущего? – спросил Альфи без особой надежды.

– Нет. Делай, как я сказал. Возвращайся домой, возьми камеру и жди того, кого я пришлю. Потом жди неделю. Ни с кем не болтай. Не вздумай хвастать – ни в пабе, ни еще где-нибудь. И здесь, в городе, тоже держи язык за зубами. И в своей деревне, Уэстон-Сент-какеготам, где живут твои предки. А до тех пор забудь ко мне дорогу.

– Ладно, – подавленно вздохнул Альфи.

Газ смотрел гостю вслед.

– Тупой, как бревно, – пробормотал он себе под нос.

Вернувшись в кабинет, он взял телефон и набрал номер. Когда ему ответили, он произнес:

– Говорит Газ. Возможно, у меня есть то, что вы ищете. – Он нажал отбой. Услышав шорох, схватил толстый телефонный справочник, метнул его в угол и буркнул: – Пора с этими крысами что-то делать!

Не вынимая рук из карманов джинсов, Джервас Краун медленно направился к мольберту и сидящей возле него Петре. Пытаясь унять волнение, Петра велела себе внимательно оценивать его внешность – примерно так же, как она оценивала бы животное, чей портрет собиралась писать. Ей даже показалось, что от него исходит скрытая тревога, как от дикого зверя. Интересно, на всех ли Джервас производит такое впечатление или это чувствует только она? Узкий шарф поверх темно-синего свитера очень шел к его глазам. Он отрастил длинные волосы, которые сейчас нуждались в расческе. Петра подметила в нескольких местах выгоревшие и седые пряди. Интересная подробность! Солнце и морской ветер окрасили его кожу в оливковый цвет. Голубые глаза казались ошибкой на этом лице, как будто, подумала Петра, другой художник, не такой дотошный, как она, взял не ту кисть.

– Привет! – сказал Джервас.

– И тебе привет, – ответила Петра.

– Хочешь, чтобы я ушел?

Ей, конечно, следовало ответить «да», причем сразу же. Естественно, она ответила:

– Нет. Садись. Вон там есть стул.

Он сел на заляпанный краской деревянный стул для гостей и вытянул ноги. Петра могла бы пригласить его в дом, но решила, что не стоит. Студия – нейтральная территория. Приглашая людей к себе домой, ты приглашаешь их в свою жизнь… Правда, Джервас и без того стал частью ее жизни. Если бы не Джервас, разве она сидела бы здесь, прикованная к своей коляске? Может быть, Кит права и ему недостает нормальной человеческой восприимчивости. Правда, вид у него немного смущенный. Или, может быть, ему просто неудобно физически? Деревянный стул маленький и из-за того, что пол амбара не слишком ровный, прогибается под неосторожными гостями.

Видя, что незваный гость молчит, Петра первая начала разговор.

– Жаль «Ключ», – сказала она. – Наверное, он сильно пострадал.

Джервас ссутулился.

– Ему конец… там одни развалины. Я только что оттуда. Поджигатель постарался на славу. Наверное, пожар стал главной местной новостью.

– Да, об этом до сих пор говорят, хотя я узнала только сегодня утром. Тебя опередила Кит; она рассказала мне и о пожаре, и о том, что ты возвращаешься.

Джервас уныло улыбнулся:

– Ах, Кит! Она по-прежнему воинственная? Однажды, в детстве, когда мы поссорились, она толкнула меня в сточную канаву. Я вылез оттуда мокрый насквозь, и воняло от меня бог знает чем. Помнишь? Ты тогда была с нами? Пришлось украдкой пробираться в дом через кухню, где, к счастью, меня увидела наша тогдашняя помощница по хозяйству – голландка. Может быть, у себя на родине она привыкла к тому, что люди вечно падают в каналы или сточные канавы, не знаю. Но она потащила меня наверх переодеваться, а грязную одежду засунула в стиральную машину до того, как меня увидела мать. Как поживает Кит… и как твои родители?

– Отец умер два года назад. Кит и мама здоровы. Нет, меня не было с вами в тот раз, когда ты упал в канаву… или Кит тебя туда столкнула. Я бы запомнила такой случай.

– Прими мои соболезнования насчет отца… Жаль, что меня тогда здесь не было. Я рад, что у Кит и твоей мамы все нормально. Кит приехала, чтобы сказать, что я возвращаюсь, или предупредить тебя? – Джервас изображал невозмутимость и даже пробовал раскачиваться на стуле, но Петра не заблуждалась на его счет. Джервас очень проницателен, забывать об этом нельзя.

– Не знаю, что думают мама и Кит, – сказала она вслух.

– Зато я знаю. Они обе меня не выносят.

Петра не ответила, и Джервас, внезапно взглянув ей в глаза, продолжал:

– А ты? Хочешь, чтобы я ушел? Скажи только, и я сразу уйду.

– Тебе не нужно уходить. И я тебя не ненавижу. Не стану спорить, Кит и мама от тебя не в восторге, но я бы не сказала, что они тебя ненавидят.

– Правда? По-моему, Кит меня терпеть не может… – Джервас откашлялся и угрюмо продолжал: – Прости меня, Петра… – Жестом он указал на инвалидную коляску. – Прости за все. Понимаю, сейчас просить прощения глупо, но я просто не знаю, что еще сказать.

– Ничего не надо. Ты уже все сказал, и повторять не нужно. Мы были молодые и глупые.

– Я был молодой и пьяный.

Меньше всего Петре сейчас хотелось бы вспоминать аварию. Она поспешила перевести разговор на другое:

– Почему ты не продал дом, если не собирался в нем жить?

– Сначала, когда я только получил его в наследство, я хотел там поселиться. Но… как-то не смог. – Джервас отвернулся, стал смотреть на противоположную стену. – В детстве я его ненавидел. Всякий раз, когда я возвращался домой, вспоминал все мои горести. Каждый камень в его стенах, каждый шкаф, вид из каждого окна… все не давало стереть прошедшие годы, чтобы вернуть меня назад. У них это получалось лучше, чем у альбома с семейными фотографиями. Только у нас никогда не было альбома с семейными фотографиями. Мы никогда не были семьей, разве что в биологическом смысле. – Он снова повернулся к ней: – К тому же я не имел права ни черта изменить, потому что, понимаешь ли, «Ключ» в свое время включили в список охраняемых памятников старины. Правда, только второй категории, но и этого достаточно. Я наводил справки. Мало того что нельзя было ни на йоту изменить внешний вид – это понятно. Мне еще вручили длиннющий список «особо ценных предметов интерьера», которые нельзя было ни менять, ни убрать. Пожалуй, единственное, что я мог бы сделать, – заменить сосновую материнскую кухню, потому что она была сравнительно новая. Еще можно было отремонтировать две ванные, чуланы на первом этаже и металлические радиаторы в старой системе центрального отопления. И все! Мне пришлось бы спать либо в своей бывшей спальне, либо в спальне родителей, есть в нашей семейной столовой и смотреть телевизор в бывшем отцовском кабинете… Нет уж, спасибо.

– Так почему ты не продал дом? – снова спросила Петра.

– Странно… – Джервас помолчал и медленно продолжал: – Наверное, мне хотелось с ним сразиться. Мне казалось, что от «Ключа» исходит сила, что он хочет меня победить. Продав дом, я бы признал свое поражение. Это как владеть диким зверем, которого не можешь приручить. Вот почему я все тянул с продажей. Я все повторял: когда-нибудь я вернусь, куплю самую необходимую мебель и поживу в «Ключе». Я выгоню из дома старые воспоминания и заставлю его впитать новые. Потом я его продам, потому что сам так решил, а не потому что «Ключ» меня выталкивает. А теперь проклятый дом сгорел, и, значит, последнее слово осталось за ним. Я уже никогда не буду в нем жить, потому что он сам, а не я, так решил! Тебе кажется, что я псих? – Он поднял голову и улыбнулся.

Сердце у Петры екнуло; она невольно разозлилась на себя.

– Нет, я все понимаю. У старых домов есть характер.

– Ну да, ты ведь художница, у тебя повышенная восприимчивость! – Джервас указал на вороного красавчика, стоящего дыбом на холсте. – Здорово. Знаешь, а я тоже купил коня… в Португалии.

– Не знала, что ты любишь лошадей.

– Только спортивные машины, да? Как-то на пляже разговорился с одним типом – я и серфингом занимаюсь, – и он сказал, что собирается продать коня. Я его и купил. Держу его в конюшне неподалеку и плачу, чтобы за ним ухаживали. Мне хотелось выводить его на соревнования по конкуру. Я принимал участие в нескольких состязаниях, но мне не очень везло. И все же я каждую неделю езжу верхом – просто так, для себя. Наверное, я продам его, когда вернусь. Бесполезное существо. Только и умеет, что жрать и жиреть. – После очередной паузы Джервас продолжал: – Как тебе известно, я не очень люблю брать на себя ответственность за других.

– Тогда зачем ты приехал? – тихо спросила Петра. – Разве не потому, что чувствуешь себя в ответе за мою инвалидную коляску? Не надо. Я тебе сказала, мы были молодые, глупые… Всякое бывает!

Джервас вдруг резко наклонился вперед, отчего деревянный стул чуть не перевернулся.

– Нет, не всякое! Знаешь, что сказал мне один полицейский после аварии? Он сказал: «Просто несчастных случаев не бывает. Они всегда происходят из-за кого-то». В тот раз все случилось из-за меня.

– Мне все равно. Хватит об этом, ладно? – Петра неожиданно для себя повысила голос.

Джервас опустил голову и обхватил спутанные волосы загорелыми руками.

– Зря я к тебе приехал. Очередная неудачная идея… Мне просто захотелось узнать, как ты…

Петра не дала ему договорить:

– Я в порядке. Понял? В полном порядке! Я люблю рисовать. Мне нравится жить здесь. У меня есть Кит, мама и друзья, которые меня навещают. У меня насыщенная жизнь. Извини, что не сдержалась. Но я же просила тебя не развивать эту тему. Надеюсь, ты скоро что-нибудь решишь с «Ключом», мне кажется, что неопределенное положение тебя гнетет. Правда, там убили человека… Вряд ли тебе позволят сейчас заниматься домом.

Джервас взял себя в руки и выпрямился.

– Да, там место преступления. Похоже, копы не сомневаются, что того беднягу убили. По словам Реджи Фоскотта, сначала они решили, что на пепелище мой труп. Потом решили, что там сгорел какой-то несчастный бродяга или сквоттер. Теперь они сами ничего не понимают, но уверены в одном: кто-то прикончил беднягу, а потом поджег дом. Интересно, кто был этот несчастный… Копам не терпится побеседовать со мной. Хотя я им ничего не смогу рассказать.

– Зачем ты им понадобился? – взволнованно спросила Петра.

Джервас также взволнованно ответил:

– Вряд ли они подозревают, что убийство и поджог – моих рук дело. Но я владелец «Ключа», поэтому у них, естественно, ко мне много вопросов. Наверняка пожелают узнать, почему я столько лет держу дом пустым. Спросят, почему я не живу в нем и не продал его. Не думаю, что мне удастся объяснить им, что у дома есть характер, и рассказать о своих смешанных чувствах по отношению к нему. Такого рода объяснения копы не жалуют. Все равно что иметь дорогого коня и не ездить на нем. Наверное, я скажу им, что просто никак не могу придумать, как поступить с «Ключом»… Я всегда откладывал на завтра то, что можно сделать сегодня. Вот мой девиз!

Джервас широко улыбнулся, и Петра рассмеялась. Но смех был лишь завесой: никакой радости она не испытывала.

– Когда ты собираешься в полицию? – спросила она.

– Сегодня во второй половине дня. Реджи, правда, советовал мне пойти туда немедленно – до того, как они вообразят, будто я их избегаю. Реджи, конечно, ничего не говорил напрямую, но он так думает. – Он протянул руку: – Расстанемся друзьями?

Петра пожала протянутую руку:

– Да, друзьями. Удачи, Джервас.

– Благослови тебя Бог, – произнес он торжественным голосом, который как будто исходил от другого, скрытого, Джерваса. Он встал и, нагнувшись, поцеловал Петру в лоб.