Джервас снова застал Петру в студии, переделанной из амбара. Она работала. Петра услышала, как он тихо окликает ее по имени из-за закрытых дверей, и развернулась к ним лицом. Двери разъехались в стороны; по гравию заскрипели шаги.

– Джервас! – воскликнула она, когда его темная фигура показалась в проеме. – Мы так волновались за тебя! Как ты себя чувствуешь? Как ты сюда попал?

Джервас задвинул двери, чтобы не впускать в студию холодный ветер, задувавший сегодня на улице. Он подошел к Петре и, не дожидаясь приглашения, опустился на шаткий стул, на котором сидел в прошлый раз.

– Приехал на машине. Чувствую я себя нормально, только голова немного побаливает. Старуха Мьюриел не слишком хорошо рассчитала удар. Я довольно высок, а она коротышка; ей пришлось встать на цыпочки. К тому же было темно. И все же она крепко меня огрела.

– Она могла тебя убить! – пылко воскликнула Петра. – Она и собиралась убить тебя, как того несчастного.

– Его она как раз убивать не собиралась: она приняла его за меня. Вбила себе в голову, что это я рыщу вокруг дома в полумраке. А эту мысль заложила ей в голову Поппи Трентон. Поппи, видишь ли, померещилось, что она встретила меня рядом с «Ключом». Судя по всему, она видела несчастного Пьетранджело, похожего на меня. Он осматривал «Ключ», надеясь его купить. – Джервас досадливо развел руками. – Теперь Поппи считает себя кругом виноватой! Мол, напрасно она поделилась с Мьюриел, что видела меня, раз она не была на сто процентов уверена, что это я, и так далее… Я сказал ей: уж если все начнут себя корить за случайные слова, слетевшие с губ, или непроизвольные ошибки, то скоро каждого можно будет сажать за решетку. Но Поппи все равно считает себя виноватой во всем, и разубедить ее совершенно невозможно. Жаль, потому что она славная женщина. В общем, я попросил ее не переживать. Вот муженек ее совсем не переживает, хоть и сбит с толку. Бедный старый Роджер спас мне жизнь, а теперь никак не может решить, что ему делать – то ли устроить мне выговор, как подсказывает ему внутренний голос, то ли обращаться со мной как с неожиданным подарком судьбы. Я ведь здорово повысил его самомнение. – Джервас криво улыбнулся. – Я всегда знал, что Мьюриел меня недолюбливает. Но не догадывался, что она замыслила убийство. Бедная старуха! Много лет назад я убил ее собаку. Точнее, сбил, но собака потом подохла. Попутно я чуть не прикончил саму Мьюриел… Должен признаться, я этого почти не помню. – Его улыбка увяла. – Конечно, зря я так тогда… Не надо мне было садиться за руль пьяным. Во всяком случае, я должен был извлечь урок после того случая, а не… – он замолчал и неуверенно взмахнул рукой в сторону Петры, – не повторять все сначала.

– Теперь уже ничего нельзя изменить, – простодушно сказала Петра. – Джервас, только не начинай говорить, как тебе жаль. Я знаю, что тебе жаль. Все в порядке, ясно?

– Ничего не в порядке, и все равно спасибо. Видимо, в тот первый раз отец поехал к Мьюриел и заплатил ей за молчание. Тогда я ни о чем не знал. Он мне не сказал, правда, он никогда мне ничего не рассказывал, так что все шло как обычно. Несколько лет назад, после смерти отца, меня просветил Реджи. Реджи, кстати, тоже молчун, из него лишнего слова не вытянешь. Но однажды на Рождество, когда я приезжал сюда и заходил к ним, чтобы поздравить, мы выпили по паре рюмочек, и у него развязался язык… Наверное, намерения у отца были самые добрые, но после того случая Мьюриел и его возненавидела. Она ведь считала себя гораздо выше моего отца с нравственной точки зрения. Наверное, ей особенно унизительно было вспоминать о том, что она оказалась такой же продажной, как и все прочие. Ей хотелось обвинить во всех своих бедах другого. Я имею в виду не только гибель пса и свои царапины, но и то, что отец приходил к ней и предложил пачку денег, а она их взяла. Когда она из кожи вон лезла, стараясь нагрубить мне, я обычно напоминал ей о том небольшом происшествии. Ты, наверное, скажешь, что я поступал не очень умно. Она копила обиды. Но ведь меня нельзя назвать умным; от меня всем одни неприятности, верно?

Наступила неловкая пауза. Наконец Петра нарушила молчание:

– Ничто не оправдывает того, что она сделала в ночь пожара. Она поступила по-варварски. И так же ужасно позавчера пыталась убить тебя… Но, несмотря ни на что, мне немного жаль Мьюриел. Ну а то, что много лет назад она взяла у твоего отца деньги… Джервас, она была бедна. Тебе никогда не приходилось думать о деньгах. Твой отец точно знал, что Мьюриел не откажется. После того как она столько лет поносила его, он, наверное, испытал извращенное удовольствие, давая ей взятку.

– Это уж точно! – пылко вскричал Джервас. – Так и представляю, как он сидит в ее доме и шуршит банкнотами у нее перед носом. Но ведь Мьюриел в самом деле обвиняла его в убийстве после того, как сбежала моя мать. Так что нельзя целиком винить старика за то, что он решил насладиться местью. – Поймав на себе укоризненный взгляд Петры, Джервас потупился и продолжал: – Ты права. Я никогда не был беден; поэтому не стоило ее корить, напоминая о том случае. Наверное, во мне все же что-то есть от моего старика. Надо будет последить, чтобы такого не повторялось!

Петра показала на мольберт:

– Я начала писать портрет Гамлета. Я закончу его независимо от того, заплатит мне Мьюриел или нет. Портрет будет ждать ее после выхода из тюрьмы. Ее ведь посадят, да?

Джервас кивнул:

– Наверное. Ей нелегко придется. Я перепугался до смерти, когда меня много лет назад отправили за решетку. Но Мьюриел крепкая, а я позабочусь о том, чтобы у нее был хороший адвокат, который поможет скостить ей срок. Так что не волнуйся за нее. Реджи добьется, чтобы до суда ее выпустили под залог. Я поручусь за нее. У нее есть домашняя птица, куры; кроме того, она не собирается бежать из страны… Зато я собираюсь. То есть через несколько дней я возвращаюсь в Португалию. Вернусь, когда начнется суд. – Он помолчал. – Теперь, когда я убрался с дороги, она больше ни на кого не нападет.

– Рада, что ты позаботился об адвокате для нее, – сказала Петра. – Учитывая все, что произошло, это очень великодушно с твоей стороны.

Джервас пожал плечами:

– Это меньшее, что я могу сделать… – Он посмотрел на мольберт. – А хороший вышел портрет! У тебя ее страхолюдный пес получился почти красавчиком.

– Я не приукрашиваю своих натурщиков, – заметила задетая Петра. – Просто сосредотачиваюсь на их лучших сторонах. У Гамлета сильный характер.

– Раз ты так говоришь… – Он посмотрел себе под ноги, а потом, снова вскинув голову, неожиданно спросил: – Может, приедешь как-нибудь ко мне в Португалию на выходные?

Петра удивленно переспросила:

– К тебе в гости?

– Почему бы и нет? У меня большой дом, там много места, а тебя я мог бы устроить на первом этаже. Я забронирую рейс и договорюсь о том, чтобы тебе было удобно, а в аэропорту Лиссабона встречу тебя.

– Нет, Джервас, я… – Ошеломленная Петра не сводила с него взгляда. – Я, наверное, не смогу. У меня работа.

– Работать ты можешь и там. Кстати, ты могла бы нарисовать портрет моего коня. Я собираюсь его продать, но приятно будет оставить себе что-нибудь на память о нем.

Петра покачала головой:

– Спасибо тебе большое за такое щедрое предложение, но… нет, не могу.

– Почему? – Он все больше волновался. – Морской воздух и солнце пойдут тебе на пользу… Если не хочешь ехать одна, я мог бы приехать сюда за тобой. Или пусть с тобой полетит Кит.

– В самом деле, не могу…

– Хотя бы подумай о моем предложении. Обещай!

– Обещаю. Я все обдумаю, – поспешно проговорила Петра, понимая, что иначе неприятный для нее разговор еще долго не закончится.

От Джерваса ее состояние не ускользнуло.

– Ты говоришь так, как обычно говорят люди, когда хотят поскорее избавиться от неприятного собеседника, – заметил он.

– Джервас, я честно обещаю подумать над твоим предложением. Просто… оно для меня немного неожиданное.

– В жизни всякое бывает, – философски заметил Джервас. Наступило молчание. Потом он встал. – Я теперь живу у моей кузины Селины. Она вбила себе в голову, что обязана присматривать за мной до самого отъезда. – Он поморщился. – Намерения у нее добрые, и я должен быть ей благодарен. Я в самом деле благодарен ей. Но в «Королевском дубе» мне было удобнее… Перед отъездом я еще раз загляну к тебе.

– Хорошо, только не забудь! – порывисто воскликнула Петра.

Джервас молча смотрел на нее, пока она не почувствовала, что краснеет.

– Петра, как бы мне хотелось повернуть время вспять! Хотелось бы… но что толку, верно?

– Тогда прекрати, пожалуйста. – Петра тронула его за плечо. – Все в прошлом. Все прошло. Я не оглядываюсь назад. И не хочу, чтобы оглядывался ты.

Он взял ее за руку, поднес к губам и легко поцеловал ей пальцы.

– Все-таки подумай насчет поездки в Португалию.

– Неужели ты собираешься к нему полететь?! – в ужасе вскричала Кит, когда Петра чуть позже пересказывала ей состоявшийся разговор.

– Нет, не собираюсь. Я обещала ему, что подумаю, и в самом деле подумала. Я не могу туда поехать, зато ты можешь.

– Я?! – ахнула Кит. – Ты что, с ума сошла?

– Нет, – хладнокровно ответила Петра. – Наоборот, пришла в чувство, а тебе, милая Кит, пора сделать то же самое.

– Ты точно спятила, – без выражения проговорила Кит.

Петра поставила кружку с кофе на столик и с неожиданной резкостью сказала:

– Кит, пора это прекратить!

Удивленная необычно резким тоном всегда мягкой сестры, Кит спросила:

– Что?

– Бесконечно обвинять Джерваса и позволять старым обидам отравлять всем нам жизнь. Я не могу поехать в Португалию, потому что все время, что я буду там, Джервас будет стараться услужить мне и возместить… все, что случилось. Без конца будет повторять, как ему жаль. Я этого не вынесу. Ему жаль, мне жаль, тебе жаль, маме жаль… всем нам жаль. Но того, что случилось, наши сожаления не изменят. Позволять жалости разрушать нам оставшуюся жизнь – безумие. И потом, я ему не нужна. Ему нужна ты. Ему всегда нужна была ты. Когда мы были детьми, он всегда хотел гулять только с тобой. Я часто увязывалась за вами, но только мешала. Я понимала это тогда и понимаю сейчас. Я всегда вам мешала, вставала между вами… как сейчас.

– Я думала, – тихо произнесла Кит, – что потом, когда мы уже не были детьми, когда ты стала подростком… он тебе нравился.

– Да, нравился – тогда. Но не сейчас. А тогда он мне так нравился отчасти потому, что я в глубине души понимала: он никогда не будет моим. Я ревновала его к тебе, Кит. В тот вечер, когда он предложил подвезти меня домой, я села к нему в машину, потому что подумала: чудесно! Хоть немного, но Джервас будет только моим. Я прекрасно понимала: он в таком состоянии, что ему нельзя садиться за руль. Если бы я тогда была не такой слепой маленькой идиоткой, я бы выхватила у него ключи от машины и не отдала ему. Представь, от скольких бед я бы избавила нас всех! Но нет, я думала только об одном, что на время останусь с ним наедине, без тебя! Я получила возможность попробовать. Я была невероятно наивной, упрямой и глупой эгоисткой, – пылко закончила Петра. – Так что поделом мне!

– Тебе было всего семнадцать, ты не должна себя винить.

– Кит, прошу тебя, не надо меня защищать. Я столкнулась с правдой. Ты тоже, пожалуйста, взгляни правде в глаза.

– Ну ладно, даже если ты в самом деле была такой, как считаешь, – тусклым голосом сказала Кит, – и я не спорю с тобой, все так и было… то ты дорого заплатила за свои ошибки.

– И ты тоже! – Петра наклонилась вперед. – Я сама перечеркнула свое будущее. Мне повезло, потому что удалось начать все сначала. Но я разбила жизнь и тебе. Ведь ты так и не живешь по-настоящему. Я видела, как ты пытаешься справиться без Джерваса, видела, как ты от отчаяния вышла замуж за Хью. Я не могу спокойно смотреть, как ты все больше ожесточаешься и делаешься несчастной. Так не пойдет, Кит. Ты должна простить его. Дай себе еще одну попытку.

– Не могу, – тихо сказала Кит.

– Что не можешь – простить? Тогда ты ничем не лучше его. Он и сам себя не простит.

– За Джерваса не волнуйся. Даже когда Мьюриел ударила его в темноте своим молотком для глушения рыбы, она более-менее промахнулась. Он как зачарованный. Не жалей его, Петра! – выпалила Кит.

– Что значит «как зачарованный»? – Петра в досаде взмахнула кулаком. – Неужели ты не понимаешь, что Джервас никак не может примириться с прошлым? Что у него за жизнь? Застрял в Португалии, и делать ему совершенно нечего! Он боится возвращаться домой, боится возвращаться сюда и смотреть в лицо нам. Купил себе коня – боже правый! Когда это Джервас интересовался лошадьми? Занимается всем чем угодно, лишь бы убить время. Живет без женщины, о которой всю жизнь мечтал. Ты говоришь, что я дорого заплатила за свои ошибки, но ведь и он тоже!

– А как же наши родители? – вдруг спросила Кит, направляя спор в новое русло. – Папа умер, так и не избавившись от обиды, а мама до сих пор не может смириться со случившимся! Когда мне пришлось рассказать ей, что Джервас приехал сюда из-за пожара в «Ключе», она ужасно расстроилась…

– Да, расстроилась, и во многом потому, что она не знала, какое действие его возвращение произведет на тебя, а не только на меня. Ты когда-нибудь пробовала серьезно поговорить с мамой обо всем, узнать, что она чувствует в глубине души? Пробовала? – с вызовом спросила Петра.

– Я знаю, что она чувствует! – с таким же выражением ответила ее сестра.

– Нет, не знаешь, потому что ты ни разу ее не спрашивала – во всяком случае, последнее время. Ты вообразила, будто все думают так же, как и ты… и полностью закрылась для всего, кроме сожаления о прошлом! – Петра помолчала. – Если бы я после аварии только и делала, что вспоминала, что тогда случилось, я бы ни за что не сумела начать новую жизнь… Ну вот, я сказала все, что хотела, – подытожила она.

Кит встала и сухо объявила:

– Я отказываюсь считать себя главной злодейкой в этой истории.

– Я вовсе не считаю тебя злодейкой! Нет, Кит, правда… – Петра огорченно замолчала. – Ну хоть попробуй! Неужели не понимаешь, нам всем нужно двигаться дальше.

– И простить? Нет, не хочу. – Кит поставила кружку и схватила сумку. – Мне пора. Завтра… или послезавтра заеду еще.

Кит недалеко отъехала от дома сестры; она свернула на обочину и сделала то, чего не делала уже много лет, – дала волю слезам. Она злилась на себя за свою слабость, но слезы все лились. В конце концов их больше не осталось, и она почувствовала себя совершенно измученной. Перегнувшись к пассажирскому сиденью, она опустила козырек, чтобы посмотреться в зеркальце.

– Ну и вид, – буркнула она.

Лицо пошло пятнами, глаза покраснели, нос блестел, как у мультяшного олененка Рудольфа… Она поехала в ближайший паб, где был зал на открытом воздухе и дамская комната снаружи от главного здания, в бывшей конюшне. К счастью, в это время дня в дамской комнате не было других посетительниц, пудривших носик. Кит умылась, вытерла лицо бумажными полотенцами и постаралась навести красоту с помощью помады и карандаша для подводки глаз, с трудом найденных на дне сумки. В результате она решила, что вряд ли могла бы выступать в телепередаче, где из чучел делают модные картинки при помощи теней и новой стрижки, но все же выглядит вполне прилично. Захлопнула сумку, повесила ее на плечо и направилась к машине.

Она поехала к матери. В доме миссис Стейплтон не оказалось, но задняя дверь была открыта. Кит вошла и позвала:

– Мама!

– Я в теплице! – ответили ей издалека.

Кит зашагала на голос и нашла мать в окружении разнообразных комнатных растений. Казалось, все они пережили какую-то катастрофу. У некоторых увяли и побурели листья; от других остались лишь стволы и голые веточки. Кит в глубине души подумала, что растения похожи на то, что она чувствует внутри.

– Здравствуй, мама! – Она поцеловала мать в щеку. – Вид у них не очень цветущий.

– Я их все перенесла из сада, чтобы перезимовали здесь. На улице они не выживут. Теперь вид у них не очень, но они цвели все лето и осень, отслужили службу как положено. Например, эти фуксии не созданы для сложных погодных условий; их нужно держать под крышей. Теперь, после того как я их обрезала, я почти уверена, что весной они дадут новые побеги и хорошо зацветут в следующем году, когда я снова высажу их в открытый грунт.

– Можно ведь просто выкинуть их, а на следующий год купить новые…

Мать бросила на нее укоризненный взгляд:

– Я успела хорошо их узнать и полюбить. У каждого растения свой характер, похожих нет. Я о них забочусь. Все лето они так радовали глаз! Не хочу проявлять неблагодарность и выкидывать их. И потом, я тебе уже говорила, на следующий год они снова зацветут.

Кит набрала в грудь побольше воздуха.

– Все повторяется, верно? И люди тоже…

– Ты хочешь поговорить о Джервасе, – догадалась Мэри Стейплтон, выпрямляясь и отряхивая руки. – Я собиралась тебе позвонить. Ко мне приезжал молодой констебль из полиции. Погоди, я вымою руки. А ты пока поставь, пожалуйста, чайник, ладно, милая?

Чуть позже, когда обе они устроились на кухне за столом, мать спросила Кит:

– Как дела у Джерваса? Я собиралась даже звонить в больницу, но я ему не родственница, так что вряд ли мне что-нибудь расскажут.

– Все у него хорошо. Его выписали, и сегодня утром он уже заезжал к Петре, – ответила Кит с ноткой досады в голосе. – Джервас всегда выживает. Он неистребим, как какая-нибудь чума, которую никак не могут извести. Из отеля он переехал к Селине, чтобы та за ним ухаживала. Видишь? Он всегда приземляется на лапы!

– Ах, Кит, милая… – Ее мать вздохнула. – Жаль, что ты так сильно его ненавидишь!

– А ты разве нет? – спросила удивленная Кит. – После того, что случилось с Петрой?

– Я очень зла из-за того, что случилось с Петрой, и никогда не перестану злиться. Но нет, Джерваса я не ненавижу. Если бы во время той аварии за рулем сидел совершенно чужой человек, тогда дело другое. А Джерваса я знаю с детства. Я видела, как он рос. Вы с ним так дружили! То, что случилось, ужасно. Но Джервас тоже страдал.

– Как ты можешь?! – воскликнула Кит. – Только, пожалуйста, не оправдывай его трудным детством! Трудное детство не значит, что, став взрослым, ты непременно должен садиться за руль пьяным!

– У него не было нормального детства, – согласилась Мэри Стейплтон. – Но ты права, трудное детство не оправдывает последующих поступков. Джервас сбился с пути лет в девятнадцать. Но, после того как он отсюда уехал и поселился в Португалии, он, насколько мне известно, ни в какие неприятности не попадал. С другой стороны, я не слышала и о каких-то его хороших поступках. Мне грустно, что он только прожигает жизнь. Своими поступками он навредил самому себе. – Она улыбнулась, заметив ошеломленное лицо дочери. – Кит, я его не защищаю и, конечно, не оправдываю. Когда я вижу Петру, у меня сердце рвется, хотя я и восхищаюсь силой ее духа. И я не изменю своего отношения к той аварии. Но я еще и жалею Джерваса – жалею во многих смыслах. А ненавидеть его я не могу. Ненависть вредит тем, кто ненавидит, гораздо больше, чем тем, кого ненавидят. Попробуй запомнить, милая. Ненависть сжирает тебя изнутри. Иногда, когда я смотрю на тебя или слушаю, то боюсь, что ты ожесточаешься. И твое неудачное замужество ничему не помогло. Все это должно было опечалить меня. Но Петра не позволила ненависти сжечь себя. То, что с ней произошло, ее не ожесточило. Прошу тебя, Кит, не допускай, чтобы это произошло с тобой.

– Петра его простила, – тусклым голосом произнесла Кит.

– Знаю.

– Она тебе сказала?

– Нет, говорить ей не обязательно. Я и без того знаю, что творится в душе у моих детей… – Мэри Стейплтон отпила кофе. – Хочешь попробовать моего кекса с орехами и цукатами? Могу похвастать, он получился неплохо. Иногда они опадают в серединке, но последний замечательно поднялся.

– И ты, – сдавленным голосом, не обращая внимания на слова матери, сказала Кит, – все то же самое рассказала полицейскому?

– Я собиралась все рассказать тебе.

Мать встала и поставила на стол старую, мятую форму для кексов, которую Кит прекрасно помнила. На крышке была выдавлена рождественская картинка, исцарапанная и выцветшая, на ней изображались дети, которые пели колядки; они стояли по колено в снегу. Каким далеким кажется детство – и каким беззаботным!

– Его фамилия Стаббс, – продолжала мать, ставя форму на стол. – Констебль уголовного розыска Стаббс – однофамилец художника[6]. Ну, помнишь, тот, который рисовал лошадей. Он пришел в штатском – я имею в виду детектива. Очень милый молодой человек; к счастью, как раз перед его приходом я испекла кекс. Он съел два куска, хотя кекс еще не остыл до конца. Надеюсь, у него не будет несварения.

– И ты призналась ему, что не испытываешь к Джервасу ничего, кроме добрых чувств, и не писала никаких записок с угрозами, – сухо продолжила Кит. – Извини, мама, но иногда мне кажется, будто только я одна считаю Джерваса никудышным, какой он и есть на самом деле!

– Если бы ты то же самое сказала полицейским, они бы наверняка решили, что это ты состряпала записку с угрозами! – решительно возразила мать. – Хотя мне приятно сознавать, что ни я, ни ты не способны на такие злобные поступки. Теперь уже точно известно, что за всем стояла Мьюриел Пикеринг. Меня это потрясло – в самом деле потрясло. Но, если тебе кажется, что у Джерваса было тяжелое детство, значит, ты не знала старого майора Пикеринга. Он был настоящим тираном. И все-таки то, что сделала Мьюриел… Невыносимо думать, что она ударила того молодого человека по голове, а потом подожгла… – Мэри Стейплтон вздохнула и покачала головой. – Она всегда была несчастной женщиной и позволила ненависти грызть себя изнутри – и вот вам результат!

– Ладно, ладно, – проворчала Кит, – я все поняла.

Ее мать улыбнулась:

– Ну, как кекс?

– Очень вкусный, давно у тебя такого не получалось.

– Да, и мне так же показалось.

После паузы Кит с грустью проговорила:

– Жаль, что Мьюриел не успокоилась и сделала все, что сделала. Жаль, что Джервас вернулся из-за пожара. А теперь мне хочется, чтобы он поскорее убрался к себе в Португалию.

Мать окинула взглядом ее несчастное лицо.

– По-моему, он туда вернется, если у него больше не будет повода здесь оставаться. Но, прежде чем он уедет, Кит, пожалуйста, постарайся с ним помириться.