Хорошо, Рези. Успокойся.

Субботу ещё не надо причислять сюда. Выходные никуда бы не делись и в том случае, если бы понедельник и последующие будни в течение двух недель не были свободны.

Значит, меня не должно удручать, что в субботу утром в девять часов я посылаю Кирана за булочками:

– Сходи купи на завтрак что-нибудь хорошее, вот тебе пять евро, нет, я дам тебе десять, тогда тебе не придётся так дотошно всё подсчитывать, – и после этого накрываю на стол и готовлю тарелку фруктов, варю кофе для Свена – всё это с чудесным чувством, что я держу ситуацию в руках, что у меня всё хорошо, что сегодня суббота и никому никуда не надо уходить, что мы вместе позавтракаем, а потом посмотрим, что нам принесёт этот день. Конечно, придётся пойти за покупками, может, почистить ванную и совершенно точно постирать бельё: потому что последние трусы на мне сегодня уже второй день, и я не хотела бы знать, сколько дней уже носит свои трусы Джек. Ах, может, было бы хорошо куда-нибудь сходить вместе и купить пару необходимых вещей – например, в торговый центр «Кауфхоф»?

Меня вовсе не должно удивлять, что настроение у меня немного портится, когда Киран возвращается и, стоя перед холодильником, в одной из принесённых булочек делает полость и выдавливает туда кетчуп, чтобы унести её к себе в комнату, где Джек уже наверняка проснулся и, вопреки запрету на гаджеты до десяти часов утра, уже в игре, а я, чтобы не огорчиться ещё больше, делаю глубокий вдох и сую голову к Свену в спальню:

– Не хочешь встать и позавтракать с нами, дорогой? – не требовательно, нет, сугубо информативно, и с Беа я тоже отказалась от этого, я же знаю, что она не любит булочки на завтрак.

Меня не должно ставить в тупик, что в то же мгновение, как мне приходит в голову отказ Беа, я вспоминаю, что и сама не нахожу булочки хорошим вариантом для завтрака и что, если быть честной, не могу припомнить ни одного семейного завтрака, который я могла бы назвать красивым – ни с моими собственными родителями и братом и сестрой, ни со Свеном и детьми… Свен не разговаривает и тупо пьёт кофе; Киран всё крошит, даже когда сидит за столом; Беа жалуется, что Джек чавкает; Джек чавкает; а Линн уже выросла из своего высокого детского стульчика и свешивает волосы в нутеллу. Беа спрашивает, зачем мы вообще покупаем нутеллу, она же целиком состоит из сахара и пальмового масла, и я вынуждена признать, что эта противная манера проявления всезнайства у неё от меня, и поэтому немедленно фыркаю на неё:

– Предоставь это, пожалуйста, моим заботам.

Получается, что я уже на другой день после собственного разоблачения лжи о семейном отпуске впадаю в ложь о выходных днях, которая гласит, как хорошо позавтракать вместе в субботу, когда никому не надо уходить, со свежими булочками, улыбчивыми лицами и нутеллой, фруктами и любовью.

Немножко странно, конечно, что я целиком вытеснила из сознания, что не хочу ничего есть до половины двенадцатого и ни с кем не хочу разговаривать, меньше всего с людьми, которые тоже не хотят разговаривать со мной, да и о чём говорить. Но я нахожу ещё хуже молча сидеть за столом, действуя друг другу на нервы, поэтому внезапно требую, чтобы мы сообща составили план, в который, если быть честной, потом входит всего три пункта, мной же и внесённые:

– Мы должны сделать уборку, постирать бельё и пойти за покупками в «Кауфхоф».

Но я понимаю себя. Потому что ложь выходных могущественна.

Она оперирует жестокой причинностью: если я не хочу сидеть с вами вместе за столом, то это значит, что я вас не люблю.

Она оперирует простыми противоположностями: на неделе это утомительно, а вот теперь, наконец, хорошо.

Она оперирует лютым упорством: через каждые пять дней заново, весь год, будь хоть солнце, хоть снег.

То, что я не могу устоять против искушения лжи выходных дней, ещё не значит, что я паду и перед ложью осенних каникул. Я твёрдо придерживаюсь моего плана выдержать это без плана. Построенного на том, что каждый может сам заниматься своими делами, в том числе и я.

* * *

Воскресенье.

В комнате мальчиков воняет.

Я знаю, что будет ещё хуже, когда они станут старше; пока что пахнет только пуками и нагретыми корпусами приборов из пластика и металла, гниющими огрызками яблок и зубной скобкой Джека, которая валяется среди огрызков.

– Проветрите комнату, – говорю я и слышу в ответ невразумительное бурчанье. Оно может означать всё, в том числе «да», так что я снова закрываю дверь.

Я спрашиваю Линн, не поиграет ли она со мной в «уголки».

– А надо?

– Нет. Я думала, вдруг ты хочешь.

Я спрашиваю Беа, что она делает; она сидит за письменным столом.

– Ничего. А что?

Она прикрывает локтем то, что делает.

– Это секрет? Подарок для меня?

Она издаёт мучительный стон и закатывает глаза.

– Извини. Я просто так спросила.

Никто из детей во мне не нуждается. Я могу делать всё, что хочу!

А чего же я хочу?

Печь пироги. Убрать квартиру. Законсервировать состояние, растянуть этот момент в бесконечность – чтобы потом действительно быть свободной.

Я могла бы поспать. Отдохнуть; в конце концов, воскресенье!

В спальне сидит Свен и смотрит в свой компьютер.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Пишу имейлы.

– Не пойдёшь со мной прогуляться?

– Воскресная прогулка?

На улице дождь. Я смотрю в окно на этот дождь.

– Не могу расслабиться, – жалуюсь я.

– Почему не можешь?

– Потому что в квартире снова грязно.

Свен смеётся.

– Что в этом такого смешного?

– Совсем ничего. – Свен снова серьёзнеет. – Я думал, ты к этому привыкла. Помнится, вчера ты держала речь о том, что уборка – это такая работа, которая никогда не кончается. Помнится, ты цитировала Камю.

– Всё это одна болтовня, чтобы поважничать перед детьми.

– Иди сюда, я тебя утешу.

– Не хочу отрывать тебя от работы. Пойду печь пироги.

Свен не стал меня удерживать.

Я пеку пироги. У меня есть вольная грамота – делать всё, что мне нравится, и я пеку пироги.

Получится ли у меня хотя бы всю использованную при этом посуду – миски, мешалки, скребок для теста и форму – оставить в раковине немытыми? Рассыпанную муку оставить на кухонной столешнице, а крошки в щелях пола?

Нет. Я всё мою. Я вытираю миксер влажной тряпкой. Я вывешиваю свежие полотенца для посуды.

Единственное, от чего мне удаётся отказаться, – это накрывать стол для кофе и звать кого-нибудь, что кофе готов.

Вечером крики из комнаты мальчиков становятся громче. Когда там опрокидывается стул, я разрешаю себе постучать в дверь:

– У вас там всё в порядке?

И слышу:

– Пошёл ты на хрен, сучье говно, пошёл на хрен!

Дверь распахивается, и оттуда вылетает Киран, с этим своим взглядом внутрь и всклокоченными, потными волосами.

– Мне надо что-нибудь, чем я могу его убить, – говорит он.

– Что-что?

Он злобно смотрит на меня. Очень. Очень злобно.

– Животное, – говорит он. – Зверь, я могу его убить.

Беа выходит из своей комнаты.

– А ты знаешь, – говорит она мне, – что летом Ки-ран пописал на бабочку, и писал на неё до тех пор, пока не утопил её.

– Да, – заявляет Киран, – это было весело.

Он возвращается в комнату, назад к своему планшету.

Джек говорит ему:

– Лучше положи на место.

Киран что-то делает на планшете, потом снова рычит. Без слов, как зверь.

Джек поднимает ладони вверх:

– Я тебя предупредил.

Киран бьёт кулаком по столу, самому больно. Снова рычит.

Джек преувеличенно возмущается:

– Господи, пацан, да не рычи ты так! – и хватается за голову, будто его мучает мигрень.

Киран швыряет в него планшет.

Теперь плачет Джек. Планшет угодил ему уголком по лицу.

Я не знаю, насколько худо дело: оба ли глаза у Джека целы, не разбился ли планшет, не сошёл ли Киран с ума – и в самом деле садист, мучитель животных. Или сам животное. Или всё это только притворство.

Я думаю о двадцати передачах «Суперняня», которые смотрела несколько лет назад и которые всегда разыгрывались в домах, где слишком мало денег и слишком много детей, нехватка места и избыток мягких игрушек; это такой род людей, которые нуждаются в помощи и стремятся попасть на телеэкран, ничего не стыдятся и звонят Катарине Заальфранк в прямой эфир.

– Не впутывайся в эту ссору, – ободряюще и со всей определённостью говорит она. – Ты взрослая. Посмотри, не ранен ли кто, но разборкой происшедшего займёшься позже. Вот и молодец. Так. Я горжусь тобой, Рези.

Я так и вижу Катарину Заальфранк, она стоит на балконе рядом с курящим травку Свеном, очень близко к нему, потому что всё ещё идёт дождь и оба ищут укрытия под верхним балконом:

– Да, Свен, я понимаю теорию самоэффективности, и понимаю, что у тебя нет желания играть полицейского. – Я жду, что она добавит: но дети сегодня с утра зависают в гаджетах, а вообще-то даже со вчерашнего полудня, если быть точной, и к тому же весь день ничего не едят, кроме сладостей, но нет, намечавшееся на губах Катарины «известно же» ни разу не прозвучит, а вместо этого она вытянет губы трубочкой и одолжит у Свена косяк на одну затяжку.

Я хочу вклиниться, хочу воскликнуть: «Ну как, справляетесь?», в точности как к мальчикам, однако у меня в ушах снова возникает голос Катарины, она говорит, что я не должна вовлекаться в это, а вмешаться могу только в случае, если кто-то серьёзно пострадал, а «серьёзно пострадал» – так называются на телевидении для простолюдинов кровь и огнестрельные раны, а вовсе не разочарованные чувства и подпорченная утопия. И вот уже двое курят один косяк вместе, come on!

Я сажусь на диван.

Здесь тоже воняет, хотя я только что убирала здесь.

Телефон Свена лежит на подлокотнике дивана и издаёт писк с регулярным интервалом, взывает подзарядки, мне приходится держать себя в руках, чтобы не сбросить его на пол и потом не растоптать его, чтобы он наконец заткнулся.

Я должна добиться того, чтобы думать только о себе самой, установить контакт со своими чувствами. Вот только в чём они, мои запросы? Это не каморка, не покой и не расщепление личности, не писание о себе, не парение над собой, не превращение себя в персонаж, не передвижение этой фигуры по игровой доске.

Слава богу, есть голос Катарины, который направляет меня – ведёт с дивана на балкон к Свену, где я становлюсь с ней единым целым. Я стою рядом со Свеном и вдыхаю запах дождя, мокрого города, к которому примешивается дым Свена и запах выпечки, застрявший в моих волосах и одежде. Немного потоптавшись по балкону, осторожно сажусь половинкой попы на подоконник, прислонясь затылком к оконному стеклу. Это хорошо. Я делаю глубокие вдохи.

Свен сворачивает мне сигарету.

Я курю.

Мы со Свеном курим молча, и нам не надо ни о чём говорить.

Понедельник, вторник, среда.

Никакой каморки.

Никаких слов.

Никакой возможности трансформации.

Я упражняюсь в существовании. Я думаю об ужинах и обедах, об ингредиентах для их приготовления и о том, есть ли они в «Нетто» или придётся идти за ними в «Реве». Я радуюсь, что могу покупать, что у меня достаточно денег для этого. Я с удовольствием задерживаюсь на мысли, что никому из нас не приходится голодать. Я говорю себе, что никто из детей не пострадал в прямом смысле – и не пострадает оттого, что будет лишь слоняться без дела, смотреть видео на ютубе и есть шоколад.

Я постоянно занимаюсь уборкой, но всё же не позволяю себе выбрасывать мягкие игрушки или ещё какие-то вещи, которые мне не принадлежат.

Я постоянно пребываю в движении и заставляю себя при этом не злиться на то, что я двигаюсь, тогда как другие лежат в постели.

Я заставляю себя готовить еду только для себя и поедать её в одиночку. Других же заставляю лишь ставить в посудомойку их миски с засохшими остатками мюсли.

Я выдерживаю всё это.

Я заставляю себя мириться с тем, что мы почти не разговариваем друг с другом.

Я упражняюсь в молчании.

Я заставляю себя мириться с тем, что вожделение распрощалось со мной.

Я упражняюсь в воздержании.

Я подавляю желания и фантазии до такой степени, что уже не знаю, чего хочу, я упражняюсь в отсутствии ориентации, блуждаю по комнатам и забываю, зачем туда пришла, я выхожу на балкон, курю.

Я ужасно устала.

Я ложусь спасть в то же время, что и Линн.

Что-то во мне постепенно успокаивается.

Что-то во мне полностью отключается.

У меня появляется желание поиграть в настольные игры. Я часами бросаю кости с Линн и Кираном.

Я пристращаюсь к компьютерным играм-головоломкам «Кэнди Краш», «Герой фермы», «2048». Я прошу Джека, чтобы он загрузил мне эти игры в телефон. Мне нравится, что Джек это умеет и как он при этом выглядит.

Каждый из моих детей в отдельности кажется мне более суверенным, чем я сама.

Линн лежит на спине и упражняется максимально втягивать и выпячивать живот. Киран строит из маленького «Лего» башню, которая выше него самого.

Беа говорит:

– Если мне действительно удаётся не создавать себе представления о чём-либо, потому что образ – это ложная картина и так или иначе никогда не может быть достигнут, и я просто-напросто сама оказываю на себя давление: крутые каникулы, или красивая внешность, или счастливая жизнь, ну, ты знаешь, вот это вот всё. Откуда мне знать, что проживание данного текущего момента не есть тоже всего лишь образ, идея кого-то другого, кто давит на меня этой идеей и хочет унизить? А?