Сабину разбудил тихий скрип двери. Но это был не монстр из рассказов Бобика, а Тётя Мотя.

Она без всяких церемоний уселась на кровати по-турецки и многозначительно кашлянула.

– Я не сплю, – сонно пробормотала Сабина.

– Я только хотела узнать, какое ты ко всему этому имеешь отношение. – Разноцветные волосы тёти встопорщились, как хвост кошки из винного бара «Под Четвёркой».

– Большое, – честно призналась Сабина.

– Ты знала, где собака! – обвиняюще бросила тётя.

– Нет, – ответила Сабина, в полном соответствии с правдой. – Я знала У КОГО, но не знала ГДЕ, – уточнила она.

Тётя усмехнулась.

– Коллаборантка, – заявила она. – И всё же интересно, каким образом ему удалось подманить Текилу…

– На сыр, – Сабина плотнее завернулась в одеяло.

– Иными словами, ты передавала ему информацию.

Сабина кивнула. И Тётя Мотя прочесала пальцами космы.

– Тебе повезло, что всё хорошо закончилось.

Сабина почувствовала внезапное необъяснимое беспокойство.

– Теперь мы тоже устроим себе каникулы, – улыбнулась тётя. – Надеюсь, Текиле понравится море, – добавила она.

Когда за тётей закрылась дверь, в комнате сделалось непривычно пусто.

«Не будет больше танго, останется только шуршание таблеток», – подумала Сабина, и ей стало зябко.

Вопреки многочисленным претензиям к членам своей сумасшедшей семьи, она вдруг затосковала по Петру, вечно таскающему у неё резинки для волос, по Павлине с её безумными этническими ожерельями, по сборищам всех этих странных людей, которые, один раз побывав в доме номер тринадцать на улице Конец Света, приходили сюда снова и снова, уже как близкие друзья, а с ней разговаривали, будто она взрослая, и втягивали её в споры об искусстве (чему она так сильно сопротивлялась)…

Сабина встала, надела свои неубиваемые джинсы и рубашку и на цыпочках отправилась в мастерскую.

Несмотря на поздний час, из-под закрытой двери просачивался свет.

Сабина заглянула в замочную скважину и обомлела. У мольберта стояла Баба Грошенька в заляпанном краской фартуке Павлины. В одной руке у бабушки была палитра с красками, в другой – солидных размеров кисть, и она рьяно покрывала холст яркими пятнами.

– Ничего себе! – прошептала Сабина и на цыпочках ретировалась обратно в свою комнату.

Из ящика стола вытащила альбом для рисования вместе с тонким чёрным фломастером и принялась набрасывать. Нарисовала Петра с его птичьим носом, Павлину с птицей-страшилкой на плече, Текилу, истребляющего очередной ботинок, Бобика с ногой в гипсе и много-много разных сцен из жизни на улице Конец Света.

Когда небо над рекой слегка посветлело, Сабина вернулась в кровать.

«Наверное, это у нас семейное», – подумала она, закрывая глаза.

На следующий день, после завтрака, как только Баба Грошенька ушла проверить, в полной ли безопасности жилище Ксаверия, Сабина отправилась в мастерскую. Но все следы тайной художественной деятельности Бабы Грошеньки исчезли.

Сабина заглянула в каждый уголок, в каждый закуток, но ничего не нашла. Только фартук, который ночью был на Бабе Грошеньке, висел перекинутый через козетку Мастера-Ломастера.

«Я непременно должна рассказать Бобику», – подумала Сабина. Но его телефон сначала очень долго был занят, а потом просто не отвечал.

– Ну и ладно, – сказала Сабина самой себе.

Прошлась по пустой квартире, в которой были слышны только тиканье старых часов и доносящиеся из-за окна крики крачек.

«Теперь здесь воцарится тишина и покой», – подумала она уныло.

Из задумчивости её вырвал стук по батарее – это Ведьмалиновская воспользовалась «домовым телефоном».

Сабина неохотно подняла себя с кресла и пошла вниз.

Дверь в квартиру Ведьмалиновской была приокрыта, в щель выглядывала слюнявая мордочка Сабы.

Сама Ведьмалиновская в синем халате и розовых папильотках сидела на стуле в кухне, и выражение её лица было ещё более страдальческим, чем обычно.

– Похоже, начинается ремонт дома, – сказала она. – Зная вашу семью много лет, я просто уверена – это будет настоящий конец света. Я здесь всего лишь квартиросъёмщик, и у меня нет права голоса. Но всё же я очень надеюсь, что мой сад избежит уничтожения!

В мыслях Сабины нарисовался жалкий островок зелени с круглой клумбой посередине и скамеечка у стены – крошечное царство Ведьмалиновской.

Каждый год там расцветали какие-то новые цветы, но Сабина никогда не обращала на них ни малейшего внимания. Кажется, это было единственное место, куда соседка выходила «погулять» со своей собакой…

Физиономия Ведьмалиновской сделалась ещё более кислой.

– Кусочек личного пространства, – тянула она, – в котором…

– Сегодня такой хороший день, – прервала её Сабина. – Хотите, я выведу Сабу на прогулку?

Глаза Ведьмалиновской сделались большими, как блюдца, и Сабина увидела в них двой ное отражение худой девочки с острым птичьим носом.

– Что ты сказала? – Ведьмалиновская не поверила собственным ушам.

– Что я могу вывести Сабу погулять, – повторила Сабина.

При слове «погулять» собака сорвалась со старого кресла и помчалась в прихожую, откуда вернулась с ошейником в зубах.

– Теперь уже нет другого выхода, – на лице Ведьмалиновской появилось нечто, напоминающее улыбку.

– Мы сходим к реке, – объявила Сабина, прицепляя поводок к обслюнявленному ошейнику.

«Почему все собаки в этом доме такие слюнявые?» – подумала она, устремляясь за радостной Сабой.

Та в течение долгого времени «гуляла» только в садике и теперь усердно обнюхивала каждый островок травы, приседала на каждом газоне и выразительно лаяла на каждую галку или сороку. С си лой паровой машины таща за собой Сабину, она пробежала половину бульвара, перескочила через газон, устремилась к мирно сидящим на берегу уткам и затормозила только у самой воды.

– Ничего не поделаешь, сама напросилась, – буркнула Сабина себе под нос, переводя дыхание.

И всё же это было лучше, чем выслушивать нудные жалобы Ведьмалиновской.

Когда Сабина и Саба уже вернулись к дому, зазвонил мобильный. Он всё звонил и звонил. Но Сабина застыла на тротуаре, уткнувшись взглядом в калитку, словно увидела её впервые. На старой, истёршейся ручке висела роза. Она, вне всякого сомнения, была из цветника Ведьмалиновской.

Пряча цветок за спиной, Сабина поднялась на второй этаж, приоткрыла дверь квартиры, впустила собаку и уже собиралась отправиться к себе, как в прихожей зашуршали тапочки.

– Как долго вас не было… – сказала соседка. Потом вытащила что-то из кармана халата. – Вот, тебе должно понравиться. – Она вручила Сабине маленький свёрток.

Медленно развернув бумажную салфетку, Сабина увидела старый, почерневший от времени серебряный браслет, такой маленький, что никак не мог принадлежать взрослому человеку.

– У вас наверняка есть что-нибудь для чистки серебра, – Ведьмалиновская сняла с собаки ошейник.

– Это вы его носили? – спросила Сабина, разглядывая хитроумную застёжку.

Ведьмалиновская покачала головой.

– Нет, моя дочка, – ответила она.

Сабина бросила оторопелый взгляд на Ведьмалиновскую. Дочка?! Но она никогда не видела, чтобы кто-то ещё, кроме трёх ведьм, навещал эту квартиру… да и никогда не слышала, чтобы у Ведьмалиновской была какая-то семья… Даже в праздничные дни почтовый ящик соседки пустовал. Ну и ну…

Изумление на лице Сабины, должно быть, нарисовалось столь явно, что Ведьмалиновской даже не надо было надевать на нос свои очки в роговой оправе, чтобы это заметить.

– Моя дочка умерла от скарлатины, – объяснила она. – Когда твоих родителей ещё не было на свете.

– Извините, – промямлила Сабина и почувствовала себя как-то неловко.

Ведьмалиновская покачала головой.

– Да, в те времена это была очень опасная болезнь…

– А сколько ей было лет? – вырвалось у Сабины.

– Двенадцать, – ответила Ведьмалиновская.

Сабина почувствовала, как в душе у неё что-то перевернулось.

– Ну, я пойду, – сказала она, теребя в руках подарок. – Завтра я тоже могу погулять с Сабой.

Ступеньки на третий этаж тянулись до бесконечности.

Когда Сабина наконец добралась до квартиры, роза уже слегка привяла, ее листочки грустно обвисли.

Баба Грошенька, как обычно, суетилась на кухне. В кастрюле варилась молодая картошка, а на разделочной доске лежал мелко нарезанный зелёный лук. (И ведь никто никогда даже не заподозрил бы в ней артистическую натуру!..)

– Ты странно выглядишь, – сказала она, положив ладонь на лоб внучки. – Надо померить температуру.

– И давление, – по привычке съехидничала Сабина.

Баба Грошенька повернулась в сторону Мастера-Ломастера, который был занят починкой миксера.

– Ты слышал? – спросила она. – Истинная дочь своей матери!

Мастер-Ломастер не ответил, поскольку у него в зубах был какой-то шпунтик, и лишь кивнул.

Сабина закрыла дверь своей комнаты и села на кровать. Оперлась спиной о стену и посмотрела в окно.

По небу плыли пушистые белые облака, летали ласточки, и всё так же сладко благоухала акация.

Сабина посмотрела на свои загорелые руки и ноги.

– Мне двенадцать лет, и я жива, – сказала она Крысику Борисику, занятому отгрызанием провода от неработающей лампы.

Крысик бросил на неё исполненный понимания взгляд и вернулся к своему занятию.

Сабина задумалась.

Ведьмалиновская тоже, наверное, когда-то была двенадцатилетней девочкой. Даже если всё это происходило сто лет назад. Наверное, она тоже возилась с куклами, играла в классики и втайне от всех писала дневник… В общем, делала всё то же самое, что делала Сабина. И в один прекрасный день вот так же, наверное, вдруг обнаружила, что она больше не ребёнок – как ни трудно было в этом себе признаться.

Но только в те времена, когда Ведьмалиновской было двенадцать, не существовало мобильных телефонов. И, разумеется, не было Бобика, который шлялся неведомо где, занятый неведомо чем, в то время как он должен был…

– Вот именно! – громко сказала Сабина. – Гадкий Бобик-Толстолобик!

Чтобы подпитать свою злость, она вспомнила все его обидные (а по мнению Бобика – смешные) шуточки, и в ту минуту, когда дошла до памятной валентинки с лягушкой и аистом, телефон опять зазвенел.

– Привет, Саба, – голос Бобика был не таким, как обычно. – Я не мог отвечать, потому что мы с папой за лесами поехали.

– Вы с папой за лесами?.. – Сабина потрясла головой. Будущий автор мрачных историй в жанре фэнтези Богдан Антоний Одровонж, по всей видимости, был не в ладах с языком, потому что не усвоил искусства грамотного построения предложений.

– Где ты? Какие ещё леса?!

– Строительные леса. Ну, папа ведь не человек-паук, – деловито ответил Бобик. – Ты что думаешь, он будет прямо по стенам лазать? Ведь завтра начинается…

Сабина сообразила, о чём речь. И перед её глазами мгновенно нарисовался образ Мастера-Ломастера в качестве надзирателя за рестав рационно-ремонтными работами.

– Да, всё понятно. Начинается конец света… – произнесла она. – Ты, если захочешь, приходи есть молодую картошку с зелёным луком и кислым молоком. Вкуснятина, скажу я тебе!

Практически тут же раздался звонок от калитки.

«Вот прохвост, – подумала Сабина, мчась к двери. – Всё это время стоял внизу и только и ждал, чтобы напроситься на обед».

Но весь её гнев угас при виде Бобика, который держал в руках что-то, запакованное в удивительно знакомую коробочку.

– Эклеры! – вскрикнула Сабина. Только в кондитерской с прелестным названием «Кошачий глаз» пирожные укладывали в розовые коробочки с красными полосочками.

– Эклеры, – подтвердил Бобик. – А ещё мне сняли гипс!

На кухне он вежливо поздоровался с Бабой Грошенькой и Мастером-Ломастером (который держал в зубах полный комплект шпунтиков) и выложил пирожные на тарелку.

– Я занесу один эклер Ведьмалиновской, – сказала вдруг Сабина, пересчитав пирожные.

Раздался глухой стук, означавший, что Баба Грошенька выронила на пол внушительных размеров банку, в которой держала все свои таблетки.

– То есть Малиновской, – поправилась Сабина.

– Не знал, что ты её так любишь, – просвистел Мастер-Ломастер. Несколько шпунтиков при этом выпали у него изо рта и покатились под буфет.

Сабина пожала плечами, постучала по трубе пестиком для раздавливания картошки и вышла.

– Это вам, – сказала она, когда дверь на втором этаже открылась.

Ведьмалиновская заморгала.

– Мне? – переспросила она недоверчиво, и Сабина кивнула.

– В ообще-то, это Бобик принёс, – добавила она. – Тот, который со сломанной ногой.

– Вы очень добрые дети, спасибо, – сказала Ведьмалиновская и погладила Сабину по щеке. Её рука пахла глицериновым кремом и пудрой, и Сабине показалось, что она сделана из мятой папиросной бумаги.

– Не за что, не вопрос, – бросила она и побежала наверх, грохоча на лестнице сильнее, чем обычно.

На столе в кухне уже успел появиться горячий шоколад, и все присутствующие (за исключением Мастера-Ломастера, который, ползая на четвереньках, искал шпунтики) готовы были приступить к поеданию пирожных.

– Кого там опять принесло? – вырвалось у Сабины, когда прозвенел (уже второй за это утро) звонок от калитки.

– Да это, наверное, Матильдин воздыхатель, – прокомментировал с пола Мастер-Ломастер. И он не ошибся.

В светлом льняном пиджаке Таинственный Незнакомец, он же Похититель Собак, он же Борис Прибыльский, выглядел на редкость элегантно.

Сверху уже спускалась Тётя Мотя. Она превзошла все самые смелые ожидания. В пёстром платьице в цветочек она выглядела ровесницей Сабины, а с её лица наконец-то исчезло выражение грустного Пьеро.

– Целую вечность вас не видел, мадам, – Борис улыбнулся Бабе Грошеньке. – Вы совершенно не изменились, – добавил он, не обращая внимания на взгляд, которым та его одарила.

Мастер-Ломастер процедил что-то невразумительное, а Сабина хихикнула.

Тем временем на столе появилась огромная бутылка шампанского.

Бобик начал разглядывать этикетку, наморщив брови.

– «Дон Периньон», – прочитал он.

– Это настоящее шампанское, – сказал Борис. – И собственно, я должен объяснить, к чему всё это.

На лице Бабы Мины появилась Мина Номер Двадцать Два, а Баба Грошенька поправила свой почти незаметный слуховой аппарат.

– Мы с Матильдой решили устроить себе небольшие каникулы, – Борис ловко открыл бутылку, – и отправляемся в рейс. Думаю, мы вернёмся не очень скоро…

– А тебя, Саба, – Тётя Мотя лучезарно улыбнулась, – я попрошу заняться моим бизнесом.

Бобик прыснул, а Баба Грошенька тут же начала возмущаться:

– Но Сабине ни в коем случае…

– Разумеется, я пошутила, – Тётя Мотя громко рассмеялась. – Но вот когда Сабинка подрастёт…

Сабина собрала со своей тарелки крошки и бросила на подоконник птицам. Посмотрела на всех собравшихся за столом и почему-то невпопад вспомнила, как ещё недавно хотела, чтобы в её комнате стояла мебель из «Икеи»…

– Пойдём, – она потянула Бобика за рукав.

– Я хочу шампанского, – запротестовал Бобик. – Настоящего.

– Пожалуйста-пожалуйста, – Борис пододвинул Бобику фужер.

– Так мало? – скривился Бобик, а Баба Мина сделала очередную мину.

– Обещаю, что когда тебе исполнится восемнадцать лет… – улыбнулся Борис. Видя разочарование на лице Бобика, он добавил: – Я наверняка доживу до этого времени. Морская соль консервирует не только рыбу.

Тётя Мотя захихикала, а Текила чуть не подавился слюнями от радости.

– Ну, пойдём уже, – теряла терпение Сабина. Тем не менее Бобик ещё приостановился в дверях.

– Это официальное сватовство? – спросил он.

Тётя Мотя покраснела, а Борис поперхнулся шампанским.

– Ну, если Матильда не имеет ничего против… – сказал он, вытирая капли шампанского с ресниц.

Тётя Мотя молниеносно симулировала обморок, а Мастер-Ломастер залпом выпил второй бокал шампанского.

Сабина силком потащила Бобика в мастерскую.

– Послушай-ка! – Она загородила собой дверь. – Что ты себе воображаешь!

– Я? – Бобик отодвинулся на безопасное расстояние.

– Да, ты, – Сабина грозно нахмурила брови. – Ведь ты только что отдал мою тётю какому-то субъекту, которого я совершенно не знаю.

На лице Бобика появилось выражение абсолютного непонимания.

– Как это не знаешь? Ты знаешь и его имя, и чем он занимается… И вообще, у него, наверное, куча денег…

Сабина почувствовала, что у неё опускаются руки. Нет, всё же с Бобиком (этим несносным Бобиком-Толстолобиком) иногда бывает очень тяжело.

– А если это какой-то авантюрист? – продолжала она. – Или двоежёнец?!

– Даже если у него есть какие-то жёны, то за границей, – беспечно ответил Бобик. – У моряков так часто бывает. Ну да, пожалуй, надо быть начеку…