Роза не выходила из комнаты с тех пор, как узнала о Пьеро. У нее возникли серьезные проблемы со сном. В один из дней ее потянуло вздремнуть ближе к вечеру. Ей приснилось, что на ней только пара черных ботинок и белье. Она выступала перед зрителями. На сцену поднялся странный мужчина. Он заставил ее встать на четвереньки. Потом расстегнул брюки – публика разразилась аплодисментами. Она проснулась и пошла в ванную. Было всего девять часов.

Она не могла больше оставаться в номере в одиночестве. Роза накинула пальто, вышла из комнаты и спустилась в небольшой бар, расположенный рядом с вестибюлем. Все остальные уже там собрались и пили за успешные выступления и неожиданное их окончание. Бармен выставил в ряд на стойке стопки и наполнил их бренди до самого верха. Она взяла стопку и выпила. Все внутри обожгло. Бренди зажгло ее сердце как фитилек свечи. Ей было очень нужно сжечь свечу в ночи.

Она скинула пальто. На ней было только черное атласное белье, потому что ей даже не пришло в голову одеться. Она пила дольше всех остальных. На пару секунд выпивка ее окрылила. Дала ей понять, что все в мире идет так, как заведено, что все просто замечательно.

Потом Роза встала. Покачиваясь из стороны в сторону, подняла стопку в вверх. Капельки бренди капали на нее, как брызги святой воды.

– А это – за Пьеро! За мужа моего!

– Точно! Верно! Правильно! – закричали все.

Кто-то включил музыку в музыкальном автомате. Роза неспешно вышла на середину площадки для танцев. Какой-то бандит, сжалившийся над ней, или обуреваемый желанием, или совсем одуревший, тоже вышел в центр зала, приобнял ее, и они вместе начали танец. Она к нему прильнула. Вместе они прекрасно двигались. Любой мужчина в паре с Розой становился отличным танцором.

Внезапно ее поведение изменилось. Лицо ее перекосило как от позыва к рвоте. Она оттолкнула мужчину так сильно, что тот упал на пол. Потом она танцевала сама с собой, никого не обнимая. Это было очень грустное зрелище, и многие мужчины ушли. Они разошлись по своим номерам, сели на край кровати и тупо уставились в стену, размышляя о суетности всего сущего. Роза надеялась, что ее утешит воображаемый медведь, но в тот вечер у нее возникло чувство, что ее руки обнимают пустоту.

Роза согнулась, как от сильного удара под дых, и вскрикнула. Ей казалось, она этого не перенесет. Она поскользнулась, как будто у нее обломился каблук. К ней подскочили семь или восемь мужчин, чтоб ее поддержать.

Руки ее были подняты. Она взглянула на дешевое обручальное колечко на пальце. Она всегда будет его носить. Оно было как снежинка, упавшая на варежку, – так же чудесно. Но снежинке всегда суждено растаять. Если кто-то захочет ее коснуться, дохнет на нее или что-то скажет рядом, она превратится в капельку воды и не подаст виду, что только что была самым прекрасным в мире творением. Роза любила Пьеро.

Она оперлась о табурет, как тряпичная кукла. Потом распрямила спину. У нее возникло желание пройти по улице до гостиницы «Ромео». Она поймала себя на том, что думает о Джимми. Волосы у него были темные, темно-каштановые, как шоколад. Цвета шоколадного сиропа на мороженом. Она знала, что Джимми в эту самую секунду представляет себе, что стоит на коленях и целует ее между ног.

Ей хотелось быть желанной. Ей хотелось быть страстной. Ей хотелось снять заклятье, которое наложил на нее Пьеро. Как бы это ни противоречило здравому смыслу, ей хотелось чувствовать, что сам по себе он при этом не имел значения, что его мог заменить любой мужчина. Она вернулась в свой номер, впервые за неделю педантично оделась и пошла по улице к гостинице «Ромео».

Она вошла в высокие двери, она пересекла вестибюль, она поднялась по ступеням. Мужчина со шрамами на щеках пропустил ее, ни о чем не спросив. Она отворила дверь в комнату Джимми. Когда она вошла, он, сидя на подоконнике, курил сигарету. Она закрыла за собой дверь, а Джимми бросил сигарету в окно.

Она сняла свою белую меховую шапку. Она сняла перчатки с шарфом и сунула их в шапку. Шапку положила на стоявшую у двери небольшую тумбочку. Расстегнула свое черное пальто, и оно упало с плеч к ногам. Потом стянула через голову платье и осталась стоять в тонком кружевном белье. Оно походило на иней, очертивший формы тела.

На мгновение Джимми утратил дар речи. Он не верил своим глазам, ему требовалось время, чтобы убедиться в подлинности происходившего.

Когда он быстро и решительно пошел к ней, она от отчаяния протянула к нему худые руки, и они обнялись так крепко, что сердца их забились в унисон одно напротив другого. Он отнес ее на кровать. При этом Роза чувствовала, что весит не больше корзинки с перьями. Как будто какой-то вес есть лишь у ее белья. Как будто ее вес равен весу одной снежинки, летящей вниз из огромной, бескрайней тьмы.

Потом они долго сжимали друг друга в объятиях. Ей казалось, что она не похожа сама на себя настолько, что это не она, а кто-то совсем другой. Ей казалось, что вместо нее на кровати лежит худенькая белая кошка, вытянувшая изящные лапы.

Позже один из людей Джимми пошел выяснить, как там дела у босса, почему он так долго не выходит. Заглянув к нему, он очень удивился, увидев главаря в его комнате вместе с девушкой. Причем этой обнаженной девушкой во всей ее красе была сама Роза.

Гангстер никогда не видел ни ее, ни его настолько умиротворенными. Они впервые спали таким глубоким сном. Так, должно быть, люди спят до своего рождения.

Почему она так сделала? Роза сама этого не знала. Может быть, для того, чтобы ее тело больше не тосковало по Пьеро. Это должно было напомнить ей, что случившееся – всего лишь секс, но что как женщина она с такой же легкостью могла отдаться любви.

Ей было хорошо с Джимми. Произошедшее вовсе не походило на первое соитие с человеком, который долго по тебе сох. Он вскрыл ее как дар и внутри нашел чудеса. Что-то настолько замечательное, что ему понадобилось слегка отстраниться, чтобы полюбоваться этим и восхититься.

Секс ради секса означал, что можно позаниматься любовью, встать, одеться, выйти на улицу, а все произошедшее оставить в постели. Как снятую ночную рубашку. В этом ощущалось своего рода освобождение из-под власти секса. От того, что он был, но ты не стал его рабом. Или не испытал чувство стыда, оттого что он был. Или оттого что не смог его избежать, оказавшись между молотом и наковальней.

Возвращаясь на следующее утро в гостиницу «Медовый месяц», Роза прошла мимо другой гостиницы, у входа в которую стоял тюремный фургон. К фургону по лестнице гуськом спускались полицейские, и каждый вел перед собой девушку в наручниках. Арестованных загрузили в полицейскую машину как стаю бродячих собак, окруженных ловцами-живодерами. Последняя девушка, которую посадили в фургон, была в ситцевом платье с оранжевыми цветами и в синих, со сбитыми мысками ботинках на высоком каблуке. Роза успела заметить под платьем слегка округлившийся животик. Девушка, видимо, была на четвертом месяце беременности.

Розе вспомнилось время, проведенное с Макмагоном. Разве она чем-нибудь отличалась от проститутки? Она таскалась в своей белой меховой шапке по всякого рода злачным местам, заказывала в ресторанах дорогие блюда и тужилась вести себя так, будто сама была частью господствующего сословия. Хотя, если говорить о женщинах, на самом деле реальное влияние в обществе имели только молоденькие девственницы на содержании с аккуратно приметанными к белью тряпочками, пропитывавшимися кровью цвета опавших и засохших розовых лепестков. После первого же соития они начисто лишались какого бы то ни было влияния.

Роза не могла взять в толк, что с ней произошло. Но согрешив, она утратила благодать. И это было самым удивительным. Потому что раньше она не сознавала, что ее осеняла благодать. Только теперь до нее, наконец, дошло, что, родившись сиротой, она не имела ничего из того, что можно было утратить. Когда лишаешься благодати, время летит быстрее. Теперь оно обретает смысл. Оно начинает двигаться линейно. Оно начинает сыпаться, как песок в песочных часах. Оно больше тебе не принадлежит.

Когда она взглянула на себя в зеркало в ванной, ей показалось, что скулы ее слегка поднялись, а зубы пожелтели. Они были цвета увядающей белой розы. Она увядала. Впервые она поняла, что лицо ее может состариться. Она уже начала стареть. Теперь, когда Пьеро ушел, она перестала быть молодой.

Она придвинулась к своему отражению в зеркале. Ее губы почти коснулись губ зеркального отражения. Ее отражение выглядело совращенным против ее воли – несмотря на то, что, вступив в эти отношения, она всегда будет в подчиненном положении и всегда будет получать указания, что ей следует делать. Отражение сомкнуло веки и наморщило губки в ожидании поцелуя.

Роза прошептала:

– Шлюха.

Глаза отражения широко раскрылись; Роза отпрянула от зеркала.

По дороге домой она заметила валявшуюся на тротуаре скакалку, напоминавшую силуэт мертвого тела, обведенного мелом.