На сцену вышли танцовщицы кордебалета. Они были одеты как маленькие девочки, в короткие белые платьица, с вплетенными в волосы ленточками. По одинаковому покрою их платьев и унылому выражению лиц зрители без труда могли с достаточной определенностью предположить, что перед ними сироты. В руках танцовщицы держали швабры, которыми орудовали с поразительной синхронностью. Кроме одной девушки в черном парике. Она неподвижно стояла посреди сцены, а все остальные танцовщицы, лихо размахивая в унисон швабрами, кружились вокруг нее.
Клоун, одетый как аристократ, в клетчатом костюме и с цилиндром на голове, въехал на сцену на велосипеде. Верхняя часть цилиндра у него была откинута набок, напоминая вскрытую консервную банку. Возникало впечатление, что у него не голова, а кастрюля, в которой мысли переварились настолько, что накопившийся пар сорвал крышку. Клоун высоко задирал подбородок и не видел, куда едет. Он продолжал кружить на велосипеде по сцене и что-то пил из чашечки тонкого фарфора. Потом, затормозив переднее колесо, вскинул велосипед так, что почти встал на руки, и тогда, когда его нос чуть не коснулся пола, сорвал воображаемый цветок и вдохнул его аромат.
К зрителям вышла группа клоунов. В шортах, полосатых майках и вязаных шапочках. Они прыгали и высоко задирали ноги. Они вели себя как дети. Смешно и нелепо выглядели взрослые, которые так несознательно себя вели. От смеха публика хваталась за животы. Женщины доставали носовые платочки и вытирали выступившие от смеха на глазах слезы, чтобы не потекла косметика.
На сцене в гордом одиночестве в ванне сидел клоун. Он заплакал, стал тряпкой вытирать слезы и выжимать из тряпки воду в ванну. Он плакал и выжимал тряпку, выжимал и плакал до тех пор, пока ванна не наполнилась. Тогда он перестал плакать и заметил зрителей. Он был потрясен, ему стало очень стыдно. Ясно было, что ему хотелось выйти из ванны, он посмотрел вокруг, но рядом не оказалось ни одежды, ни полотенца. В конце концов он все-таки решил встать, чтобы поскорее сбежать. Он был голый, с огромным ортопедическим пенисом, державшимся благодаря ремням, обмотанным вокруг талии. Когда клоун убегал, зрители от заливистого хохота над его членом впадали в истерику.
Для этого действия требовались наполеоновские треуголки. Клоуны явились на сцену верхом на палочках с лошадиными головами. Они размахивали мечами, сражаясь друг с другом. Потом внезапно раздался негромкий звон колокольчика. Все уложили на сцену коней и вместе организовали пикник. Громкий бравурный марш оркестра сменился тихой, мягкой, переливчатой мелодией. Атмосфера резко изменилась. Как же суетно и ничтожно наше стремление достичь величия!
На сцену вышли клоуны в подпитии. Они пошатывались и покачивались, глаза их были полуприкрыты. Они выглядели так, будто какое-то снадобье напрочь лишило их физической сущности. Они передвигались, будто сила притяжения не имела над ними власти.
Клоуны как бы летали по ветру, подобно волокнам и пуху молочая. Трое из них по лестнице поднялись к туго натянутым канатам. Они на цыпочках пошли по ним, хоть весили сотни фунтов. Они ступали так же уверенно, как если бы шли по полосе, прочерченной мелом на тротуаре.
Последний клоун вдруг повернулся на девяносто градусов, сделал шаг в сторону и взлетел. У зрителей от страха перехватило дыхание – все испугались, что он упадет и разобьется насмерть. Но его поддерживали невидимые глазу струны, прикрепленные к стропилам, поэтому складывалось впечатление, что он шагал по воздуху. Этот богомерзкий паяц шел по воздуху так же, как Иисус шел по воде. Прямо над головами ошеломленных зрителей.
И они, зачарованные этим зрелищем, милосердно дарили ему прощение за то, что он каждый день дурманил разум наркотиками, обрекая собственную жизнь на погибель.
В следующей сцене девушка готовилась к важному свиданию. Но ее терзал метеоризм, и каждый раз, когда она присаживалась, было слышно, как у нее выходят газы. Она откусила кусок булочки и вымазала весь рот в сахарной глазури. Потом закурила сигару и выдохнула колечки дыма, которые неспешно поднялись над ее головой. Все как один зрители издали громкое «О-о-о-ох». Им никогда не доводилось видеть, чтобы такое выделывала дама.
Она просматривала журнал, знакомясь с последними новинками моды. Она очень намучилась, пока переодевалась за ширмой, чуть с ног не свалилась, обнаружив, что надела платье задом наперед.
Тут на сцену выбежала группа девушек и так переиначила всю обстановку, что героиня оказалась уже не в собственной спальне, а за столиком в ресторане. Напротив нее за тот же стол сел клоун. Он был одет в смокинг с огромным красным галстуком-бабочкой. На его голых ногах красовались гетры, а спереди на живот крепилось гигантское накладное брюхо.
Девица решительно была самой недамской из всех дам, но именно это делало ее чудесной, прелестной, искренней и надежной. Она взобралась на стол, перелезла по нему, скидывая на пол все, что попадало под руку, к соседу, с которым ужинала, и угнездилась у него на коленях.
Ей все никак не удавалось обнять клоуна из-за его неохватного брюха, но когда ей наконец удалось это сделать, она впилась в него долгим слюнявым поцелуем. Они скатились под стол. Когда они из-под него выползли, их лица были ярко-красного цвета, как нередко бывает у клоунов. Это смотрелось восхитительно. Все зрители были на стороне девицы.
Как только парочка убралась со сцены, на нее на роликовых коньках выкатились танцовщицы. Одеты они были теперь в такие обноски, что походили на заправских бездомных нищих. Они пытались прихорашиваться, старались привлекательно выглядеть перед зрителями, но все равно оставались в тряпье оборванцев. Улыбки их ясных, приветливых, молодых лиц оттеняли мятые, бесформенные шляпки с увядшими цветами и черные платки, завязанные бантиком на лбу.
Они понемногу освобождались от своего замызганного тряпья. Расстегивали заношенные пальто и кидали их в стоявшие на середине сцены мусорные баки, одновременно продолжая кататься с ослепительными улыбками. Избавившись от какой-то очередной затасканной ветоши, девушки становились свободнее, полнее раскрывались их таланты в движении на восьми маленьких колесиках.
Одна танцовщица уверенно катилась назад, разведя руки в стороны. Другая, едва державшаяся на ногах, то и дело падала. Все смеялись не над ней, а над ее борьбой с коньками.
Девушки сняли рваные перчатки, из которых высовывались кончики пальцев, проеденные молью шарфики, свои латаные-перелатаные свитера и выцветшие платья. Потом сняли коньки и чулки. Они остались в своих откровенных танцовщицких костюмах персикового цвета, облегавших тело, как нижнее белье. Босыми ногами, гарцующей походкой они дошли почти до края сцены, остановившись в свете прожекторов нижнего рампового софита. Там каждая нашла и надела блестящие серебристые туфли на высоком каблуке.
Каждая казалась обнаженной, каждая являла собой само совершенство. Все они покинули сцену, где осталась лишь одна девушка. На ней был нелепый рыжий парик. Зрители решили, что это Маленькая Сиротка Энни[4], но Пьеро с Розой знали, что девушка должна была изображать Поппи. Она продолжала энергично взмахивать ногами, не заметив, что все другие танцовщицы ушли со сцены, а музыка смолкла. Слишком поглощенная танцем, она не беспокоилась о том, что осталась в одиночестве. Вдруг девушка раскрыла глаза, заметила, что попала в неловкое положение, и тут же прервала танец. Бросив взгляд на зрителей, она звонко рассмеялась и еще долго продолжала хохотать.
На сцену выехал на велосипеде клоун, одетый падающей звездой. Он катил перед собой игрушечную гангстерскую машинку. Заметив лежавшее на полу лассо, он слез с велосипеда и поднял его. Потом снова и снова стал подбрасывать лассо под самый потолок. Каждый раз оно падало вниз. В конце концов петля за что-то зацепилась, и лассо повисло. За что именно оно зацепилось, видно не было, потому что это место находилось выше стропил. Клоун потянул лассо изо всех сил, но, как ни старался, сорвать лассо с того, за что оно зацепилось, ему это не удавалось.
Он стал подниматься по лассо как по канату, но перевернулся вверх ногами и запутался. Вышел другой клоун с собакой. Он взялся за канат и вместе с первым клоуном стал его тянуть. Пес схватил конец каната зубами и тоже стал тянуть. Тут вышли другие клоуны и все вместе потянули превратившееся в канат лассо. К ним присоединились три танцовщицы. Они полезли вверх по канату, чтобы тянуть его сильнее. В итоге, когда все дружно навалились, канат медленно поддался.
И тут из-за занавеса стала медленно опускаться самая большая и чудесная луна из папье-маше. Клоуны выполнили обещание, заявленное в анонсе представления: они достали для зрителей луну с неба.
Величайшее театральное дарование Розы проявилось в ее сценическом обаянии. Это стало очевидно, когда она на цыпочках вышла на сцену в блестящих тапочках. На голове ее была треуголка с приклеенным к верхнему концу небольшим помпоном. На ней прекрасно сидел шелковый пиджак в крупную клетку. К подолу слегка расклешенной юбки были пришиты напоминающие снежинки белые помпончики. За ней следовала большущая фигура медведя – кукла, которой она управляла, дергая за проволочки.
Внезапно на сцену выкатили пианино и банкетку, на которой сидел не кто иной, как Пьеро. На нем был мешковатый клоунский костюм с гофрированным белым воротником, большими черными помпонами вместо пуговиц и штанами, которые ниспадали к его башмакам, как тающие свечки. Лицо было полностью закрашено белым гримом, за исключением малюсенькой черной слезы на щеке.
Лицо Розы тоже покрывал сплошной белый грим, только на каждой щеке проступало по красному пятнышку – такому же, как тогда, когда ее нашли младенцем на снегу.
Пьеро заиграл мелодию, которую играл всегда. Роза начала танцевать свой странный танец. Когда движения ее были изящны, медведь повторял их с косолапой грациозностью. Каждый раз, когда она склонялась вперед, казалось, что медведь собирается ее проглотить. Но когда Пьеро брал тоном выше – косолапый менял решение и в присущей ему манере продолжал элегантно следовать за Розой.
Пьеро работал над этим произведением уже многие годы. Это была вершина его творчества. Он сочинял эту музыку с тех пор, когда был еще маленьким мальчиком, возможно, с тех пор, когда его длинные пальцы впервые коснулись клавиш пианино. И именно в тот вечер, играя на сцене театра, он завершил это лучшее свое творение.
Перед последним тактом он сделал небольшую паузу, потом мягко нажал на клавиши, как будто пытаясь разбудить кого-то, кто спит глубоким сном. С потолка стали падать бумажные снежинки. Это было очень красиво.
Когда бумажные снежинки покрыли всю сцену и Пьеро кончил играть на пианино, Роза и ее медведь поклонились почтенной публике. В этот самый миг вниз раскаленной лавой вулкана обрушился занавес. Представление завершилось.
Публика онемела. Воцарилась гробовая тишина. Зрители никак не могли понять, что это было такое. У них перехватило дыхание. Они не спешили хлопать, потому что аплодисменты означали бы, что спектакль окончен, а этого им совсем не хотелось. Но это случилось. Раздался чудесный звук. Зрители радостно хлопали в ладоши.
В ладоши хлопала сотня зачарованных девятилетних сорванцов и шалуний, разодетых в меха и увешанных драгоценностями.