Всякий раз, когда Роза шла по улице, у нее в голове звучала мелодия, которую Пьеро играл на пианино. Она постоянно ее преследовала. Роза с беспокойством думала о том, что эта музыка не стихнет, пока она не найдет Пьеро. Она стала ходить во все цирки. Она стала ревностной поклонницей всех клоунов. Она ждала их за кулисами. Она брала с собой записную книжку, чтобы записывать имена клоунов и те сведения, которые могли ей помочь в достижении цели. Как-то вечером Роза ужинала вместе с Мими в бистро. Мими снова и снова заводила с ней разговор о пианисте, игру которого она слышала в «Савое».

– Просто смех один. Некоторые девушки, да и я тоже, мы любим туда ходить. Там показывают старые немые фильмы, снятые тогда, когда мы были еще малыми детьми. Но лучшее, что там есть, это пианист. Он играет совершенно потрясающие мелодии. Они кажутся простоватыми, но потом у тебя от них три дня хорошее настроение. А сам он просто обворожительный. Кое-кто из девчонок пытался его соблазнить, но он всегда витает в облаках.

– Ну да, ты мне и раньше о нем рассказывала.

После ужина они чмокнули друг друга в щечки и разошлись по домам. Но Розе не хотелось возвращаться в свою комнату, где ей было так одиноко. Пошел снег, снежинки вихрились, как конфетти, брошенные в воздух какой-нибудь девочкой. Она брела дальше на запад по улице Сент-Катрин по направлению к «Савою». Ее влекла туда слабая надежда, что этим пианистом мог оказаться Пьеро. Дойдя до кино-театра, она увидела, что на рекламной вывеске горела только половина лампочек, да и те постоянно мигали.

Роза взглянула на расписание сеансов. Показывали старый немой фильм: моряк влюбляется в девицу легкого поведения, которая вышла замуж за негодяя. В конце фильма он прячет ее в сундук и увозит к свободе в открытое море. Розе такой сюжет приглянулся, и она купила билет на последний сеанс. Внутри кинотеатра складывалось впечатление, что единственным его украшением служили маленькие золотистые звездочки, которыми была расписана вся авансцена. К удивлению Розы, зрительный зал был набит битком.

Когда свет погас, на экране возникло лицо девушки. Она посылала воздушные поцелуи. Лицо ее было таким бледным и круглым, что любой сравнил бы его с луной. Ее муж на поцелуи не реагировал, но со злостью указывал в ее сторону пальцем. Когда она шла в магазин за продуктами с хозяйственной сумкой в руке, дружелюбный моряк на велосипеде стал выписывать вокруг нее восьмерки. Потом посадил ее на раму, и они покатили по улице, ловко маневрируя в потоке машин. Как чудесно, подумала Роза и от восторга даже тихонько хлопнула в ладоши.

Пианист и впрямь был так хорош, как его расписывала Мими. Розе стало ясно, что большинство зрителей пришли сюда не столько посмотреть кино, сколько послушать игру музыканта.

Казалось, странные черно-белые люди на экране на самом деле танцевали под его музыку. А если бы он заиграл другую мелодию, они стали бы танцевать совсем по-другому. Если бы он играл не так быстро, они не смогли бы убежать от своих похитителей. Иногда руки пианиста взлетали вверх, и Роза видела их поверх голов сидевших в первом ряду людей. Она уже давно не слышала, чтобы кто-то играл на пианино так, как ей очень нравилось.

Когда ближе к концу фильма героиня и моряк, наконец, влюбились друг в друга, пианист заиграл неспешную, плавную мелодию. Розе эта мелодия была хорошо знакома. Она ее узнала. Разве могло быть иначе? Ей тут же захотелось вскочить с места и закружиться в танце.

Это была именно та мелодия, которую Пьеро обычно играл, когда они выступали в домах богатых людей. Под эту музыку танцевали все старички со старушками. Их груди колыхались, драгоценности позвякивали и побрякивали, они сводили руки и беззвучно хлопали, как будто друг друга касались не старческие ладошки, а два ломтика хлеба.

Неужели она оказалась в одном помещении с Пьеро? Неужели они вновь очутились в одном месте в одно время? Роза встала. Она побежала по проходу между креслами. Миновав вестибюль, она распахнула большие стеклянные двери, окаймленные позолоченными планками. Снаружи ей в лицо ударил порыв холодного воздуха. Она могла убежать. Чего ей было ждать, кроме разочарования? Несколько лет назад она его унизила. Пьеро ясно дал ей понять, что не хочет больше с ней иметь ничего общего. Он ей никогда ничего не писал. Но ведь он же был здесь, играл на пианино в небольшом кинотеатре на улице Сент-Катрин. Разве может она не выяснить, осталась ли у него к ней, по крайней мере, хоть капля былой привязанности? Розу обуял ужас. Она так долго его искала. А что, если ему до нее не было никакого дела? Конечно, все эти годы он не думал о ней так, как она думала о нем.

Выйдя из кинотеатра, Пьеро увидел стоящую под рекламным навесом молодую женщину в простеньком черном пальто. Самую красивую женщину из всех, каких он встречал в жизни. Он тут же ее узнал. Ему захотелось подбежать к ней и крепко обнять. Он попытался прикурить сигарету, но руки его дрожали. В конце концов ему это удалось. Он сделал глубокую затяжку. Его внезапно пробрал холод. Пьеро отчаянно задрожал. Вдруг ничего из этого не выйдет? Она могла с презрением его отвергнуть. Конечно, она так и сделает. Зачем он ее искал? Она для него слишком хороша. Он закрыл глаза и стал молиться. Он боялся к ней подойти. Пьеро ждал, когда она его заметит.

Роза взглянула на свое отражение в стекле входной двери кинотеатра – ей хотелось знать, какой она предстанет перед Пьеро. Она подумала, что теперь уйдет, а потом как-нибудь вечером вернется, когда лучше подготовится к встрече. Когда будет знать, что ему сказать. Но она не могла сдвинуться с места.

Пьеро подумал, что она ждет любовника, это просто бросалось в глаза. Она беспокоится, что выглядит перед встречей не лучшим образом. Какой дурак решит, что она не обворожительна? Она не видела, как пристально он на нее смотрит. Даже если бы откуда ни возьмись объявился ее любовник и убил его, ему было бы на это наплевать. Ему только хотелось с ней поздороваться, как в былые времена.

– Роза!

Она обернулась.

– Пьеро! Как ты меня узнал?

– В мире нет никого прекраснее тебя. Я бы узнал тебя где угодно.

Она улыбнулась и прикрыла лицо руками. Она не надеялась так скоро услышать такой комплимент. Пьеро всегда с легкостью признавался в любви.

– Спасибо, – сказала Роза.

– Ты что здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Ждешь меня?!

– Я пришла в кино и узнала эту мелодию.

– Это твоя мелодия. За эти годы я ее сильно изменил.

– Разве? Она звучала точно так же, как раньше.

– Я… Мне недавно очень захотелось тебя увидеть.

– Правда? Я тоже думала о тебе.

– В самом деле?

Так они там и стояли. С неба на них опускались снежинки, обувь их постепенно намокала. Холода они не чувствовали. Двигаться не хотели ни он, ни она, боялись, что при движении один из них может исчезнуть. Они не виделись шесть лет.

– Прости. Можно тебя обнять?

Они заключили друг друга в объятия и так стояли, не желая их разжимать, уткнувшись лицом друг другу в плечи, со слезами на щеках. Долгие годы ни у него, ни у нее не было такого плеча, в которое можно было бы поплакать. Теперь они просто обнимались и не сдерживали слез. Потом на какое-то мгновение слегка отстранились друг от друга, чтобы вновь взглянуть в любимое лицо, опять обнялись и еще немного поплакали. И в конце концов оба рассмеялись, хоть и не знали, чему смеются. Смешного в происходящем ничего не было, просто у них стало теплее на душе.

Они отправились в квартал Маленькая Бургундия, в самый популярный в городе джазовый клуб. Там всем заправлял один чернокожий, одновременно работавший носильщиком на вокзале и торговавший контрабандной выпивкой. Пьеро это заведение очень нравилось, и он решил сводить туда Розу.

Он некоторое время в этот клуб не заглядывал, потому что музыка приводила его в состояние, схожее с героиновым кайфом, и это побуждало его заходить за край и употреблять наркотики. Там был один тромбонист, от игры которого он балдел так же, как сразу после инъекции. Как-то раз в клубе выступала гастролирующая певица. Закрыв глаза, она пела о том, что ее бросил любовник. Пьеро охватила неутешная печаль, он просто не мог этого перенести и должен был вколоть дозу. Прекрасное навевало на него грусть. Но теперь, когда Роза вернулась, все оказалось наоборот – восхищение и очарование дарили ему счастье, в котором не было места печали. Точнее говоря, печаль теперь оборачивалась одной из разновидностей счастья.

Они сели за столик в уголке и заказали кувшин пива. Разливая пиво по кружкам, они его расплескивали, обливались, но при этом весело смеялись. Им уже ударил в голову хмель, когда они потянули друг друга на танцплощадку.

Все было расчудесно. Выдался прекрасный, восхитительный вечер. К той минуте, когда Роза заказала «Любовное гнездышко», оркестранты уже были или под мухой, или под кайфом. Пара музыкантов вообще вырубилась. Барабанщик развязал галстук-бабочку и лежал на сцене около своего бас-барабана. Флейтист, страдавший бессонницей, наигрывал мелодию, похожую на легкий ветерок, задувающий сквозь щель в окне. Звук его флейты походил на писк зажавшего нос младенца, а пение солиста напоминало песенку героя какого-то мультика.

Роза и Пьеро приникли друг к другу, сделали несколько коротких шажков и поцеловались. Им невыносимо было оказаться порознь даже на мгновение. Они кружились в танце, Роза словно парила над полом, а Пьеро ее поддерживал. Они касались друг друга лбами, тела их вибрировали, они льнули друг к другу. Немногочисленные посетители, выпивавшие в танцевальном зале в тот вечер, уперли локти в стол, подбородки – в ладони и наблюдали за ними, не отрывая взгляда. Танец живо напоминал Пьеро и Розе представления, которые они давали, когда были детьми. Только теперь им не надо было после выступления возвращаться в приют и спать в разных постелях.

Они стали взрослыми. Им можно было заниматься любовью.

Когда танцевальный зал закрылся, они покинули клуб и пошли рядом по улице.

– Когда я тебя искал и вернулся в приют… – произнес Пьеро и сделал небольшую паузу, – я встретил сестру Элоизу.

– Эту сучку психованную. И что же она тебе сказала?

– Она сказала, что все рассказала тебе о ней и обо мне.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Мы развратничали в ванной.

Пятнышки на щеках Розы стали пунцовыми.

– Когда это началось?

– Кажется, когда мне было одиннадцать лет. Да, точно, одиннадцать.

– Ну, мой дорогой, это же не твоя вина. Она ведь больная на всю голову. Разве ты это не понимал?

– Ты меня за это не презираешь?

– Если бы я знала, что тебе от этого станет легче, я бы прямо сейчас туда пошла и всадила ей пулю в башку.

– Да нет, я уже даже не злюсь на нее. Все это в прошлом. Я переживаю только потому, что мне кажется, это как-то на меня повлияло. Что из-за этого в каком-то смысле я стал недостойным любви.

– Не глупи. Я как-нибудь убью ее за тебя.

– Ха-ха-ха. Да что ты? Спасибо, но ты не обязана это делать.

И вдруг Пьеро расплакался.

– Послушай, ты рассказал мне про свою тайну, а теперь я поделюсь с тобой своей. Как ты знаешь, я была любовницей одного человека, но когда от него ушла, ради денег я надевала туфли на шпильках, корсеты и занималась любовью с мужчинами, одетыми в костюм зебры. Фильмы, которые при этом снимались, показывают теперь в маленьких просмотровых залах по всему миру, а мужчины смотрят их и мастурбируют.

– Ой, я видел одно такое кино! Ты там просто великолепна!

Она открыла дверь в гостиницу «Валентин», а Пьеро придержал ее, когда она закрывалась за Розой. Он поднимался по лестнице сразу же за ней. Ей казалось, что он – ее тень. Как будто он был к ней пришит. Ступеньки творили чудеса. Они очень напоминали ступеньки в сновидениях. Они были как гармошка. По некоторым подниматься приходилось слишком долго. А над другими Роза могла бы без труда пролететь, будто силы притяжения не существовало.

Так желание перекраивает физическую сущность вещей: прижимая палец к пластинке, замедляешь ее вращение, чтобы расслышать каждое слово и всё запомнить.

Не успели они войти в комнату, как Пьеро прижал Розу к голубым обоям. Она подняла ногу и обхватила ею его за бедра. Как только он к ней тесно прижался, она ощутила его член. В недоумении она опустила взгляд вниз. Потом расстегнула его брюки, запустила в них руку и почувствовала его.

Пиджак упал с него на пол. Никогда еще она так не возбуждалась, глядя, как кто-то раздевается. Скинув с себя всю одежду, она восхитилась собственным телом, как будто увидела его впервые, и увиденное ей очень понравилось. Роза скатала с ноги чулок и поразилась, насколько она худенькая. Потом пошевелила пальцами ног и также осталась ими вполне довольна.

Увидев груди Розы, Пьеро сжал их обеими руками и зарыл между ними лицо. Он сорвал с плеч подтяжки. Брюки еще не успели упасть, как он уже был внутри Розиного тела. Пряжка ремня стукнулась о пол, как якорь корабля.

Они переместились на кровать. Пьеро обнимал Розу за плечи и входил в нее все энергичнее и глубже. Она так громко кричала, что он испугался, как бы ее не услышали соседи. Дело здесь было вовсе не в том, что они могли возражать. Может быть, им очень нравилось слушать, как Роза занимается любовью. Просто Пьеро хотелось все сохранить только для себя. Это его безумно заводило, и если бы другие слышали ее стоны – это было бы равносильно тому, что они видят Розу голой.

Он вышел из нее и снова вошел. А когда кончил, почувствовал себя так, будто все тело его разрушено каким-то чудесным способом. Потому что она выжала из него все жизненные соки. Они оба глубоко дышали, смотрели друг на друга и смеялись, смеялись, смеялись…

Пьеро не чувствовал себя преступником, занимаясь любовью. Как здорово! Он поверить не мог, что Роза рядом с ним. Как здорово! И на ней нет никакой одежды. Как здорово! Ему хотелось собрать все ее вещи и выкинуть за окно, чтобы она всегда была рядом с ним обнаженной и не могла никуда от него снова уйти.

– Какой твой любимый цвет? – спросил Пьеро.

– Темно-синий. Почти черный, – ответила Роза.

– Какой твой любимый возраст? – не отставал он.

– Одиннадцать лет.

– У тебя есть любимая птица?

– Робин.

– Ты и впрямь такая девушка, которой должны нравиться робины. Ты вполне можешь оценить их неброскую красоту.

– Спасибо.

– Какая твоя любимая книга?

– Я видела кукольное представление «Тартюфа» Мольера, от которого смеялась до упаду.

– Как случилось, что ты стала такой начитанной?

– Я много книг читала детям, когда была у них гувернанткой. Они всё понимали. И даже если не понимали, спокойно лежали и слушали, пока я читала то, что предназначено взрослым.

– Ты, наверное, всю их жизнь разрушила! Мне дела нет до того, кто что говорит, но от всех этих странных романов с их сложными проблемами дети становятся грустными.

– Эти дети богатые. Они будут грустными независимо ни от чего.

– Да, это так. Если можешь себе позволить грустить, зачем же, черт возьми, себе в этом отказывать? – согласился Пьеро. – Получай от этого удовольствие. Ну ладно, а какая еда тебе больше всего нравится?

– Омары.

– Омары! Это вполне в духе твоих затейливых ответов на другие вопросы. Уж не знаю, что это был за человек, с которым ты раньше встречалась, но я тебя такими изысканными блюдами потчевать не смогу.

– В последнее время мне больше по нраву хлеб с вареньем.

– Мне тоже. Обожаю тосты с вареньем по утрам. Ты всегда прекрасно ладила со всеми малышами в приюте. Из тебя бы получилась замечательная мать.

Роза зарделась как маков цвет. Пьеро нравилось, когда ее щеки покрывались таким густым румянцем. Это всегда вызывало у него прилив желания.

– Нам нужно будет завести ребенка, – сказал он.

– Нет, не говори так. Мы не можем. Ты сам это знаешь. Мы ведь нищие.

– Я заработаю целое состояние, лишь бы ты родила нам ребенка, – настойчиво прибавил Пьеро.

– Как же ты это сделаешь?

– Пока не знаю. Но ребенок будет в шоколаде.

– С большими-большими голубыми глазами, – добавила Роза.

– И темными волосами.

– Нет, со светлыми, как у тебя.

– И мы будем ему читать романы с витиеватыми проблемами, чтобы он день-деньской ломал над ними голову! – воскликнул Пьеро.

– Ты будешь играть ему на пианино свои печальные напевы, и он будет плакать без всякой причины. А мы ему будем говорить: «Детка, дорогая наша маленькая деточка, что, скажи на милость, с тобой приключилось?»

– А ребенок понятия не будет иметь, почему плачет.

– Давай сделаем так, чтоб он боялся мира, тогда он будет сильнее хотеть с нами обниматься, – сказала Роза, садясь. – Когда он скажет нам, что в кладовке прячется чудовище, мы вместо того, чтобы назвать его дурашкой, забьем вход в кладовку досками.

Иногда, когда у Пьеро портилось настроение, к ужасу своему он вспоминал Элоизу. Она повсюду ему мерещилась, он везде видел ее краем глаза. Когда он возвращался домой с работы, в трамвай вошла женщина в рясе. По жилам его тут же пробежало беспокойство, будто из потревоженного улья разом вылетели все пчелы. Он выпрыгнул из трамвая и, перекувырнувшись в воздухе, приземлился на ноги. Все пассажиры высунули головы из окон трамвая, чтобы на него посмотреть. Монахиня тоже выглянула. При внимательном взгляде на нее сразу становилось ясно, что ей уже за семьдесят. В ее лице грубыми набросками запечатлелись все его былые выражения.

Внезапно Пьеро захотелось уколоться. Когда он это сделал, героин разлился по телу, всюду зажигая свет, как будто кто-то показывал ребенку, что привидений в доме нет. Потом он подумал о Розе. Увидев его под кайфом, она бы никогда после этого с ним не осталась. Все встало на свои места.

После того как в ту ночь они были близки, Пьеро рассказал Розе, что сидит на игле. Она машинально бросила взгляд на его руки. Их покрывали рубцы, напоминающие кляксы от черных чернил. Она поняла, что это следы от инъекций.

– Я не собираюсь тебе врать. В эти годы, когда тебя не было рядом, я пристрастился к героину. Отчасти это было связано с тем, что у меня никого не было. А поскольку не было семьи, отсутствовала и личность. Мне дела не было до того, что я мог умереть. Наркота давала мне цель, хоть это жалкое оправдание. Убогая причина. Но по утрам я просыпался, зная, чего хочу. Если бы не это, ощущение потерянности по утрам могло меня довести до чего угодно. Потом я вбил себе в голову, что могу тебя найти. И мне захотелось освободиться от моего пристрастия. Мне становилось противно при мысли о том, что ты можешь увидеть меня обдолбанным.

– А я тебя таким не видела.

– И никогда не увидишь.

В одной руке Пьеро держал чемодан, в другой – картину. Он переехал жить в номер к Розе. Когда он вошел, вокруг него клубилась снежная пыль, как пыль от двух тряпок, которыми одновременно стучал по классной доске ребенок, стиравший с нее написанное. Роза оставила комнату неприбранной, как девица, привыкшая иметь прислугу. На деревянной спинке стула были вырезаны ирисы, его сиденье совершенно протерлось. Разбитую чайную чашку кто-то склеил. Желтое одеяло валялось на полу все измятое, как яичница-болтунья.

Ей нравилось, как он обладает ею раздетой. Но также ей нравилось, как он обладает ею одетой. Он помогал ей застегивать пуговицы. Или брал ее шляпу и надевал себе на голову. Как будто забывал, где кончается она и где начинается он. Ей нравилось, как он катает ее на раме велосипеда. Ей нравилось, когда, разговаривая во время прогулки, он поворачивался к ней лицом и шел спиной вперед, чтобы во время беседы видеть выражение ее лица. Ей нравилось, как он громко хохочет над любой шуткой, прозвучавшей по радио.

Ему нравилось, как она громко хохочет над любой шуткой, прозвучавшей по радио. Ему нравилось, как она пишет в воздухе слова кончиком пальца. Ему нравилось, как она поднимает ладошку, чтобы проверить, идет ли дождь, когда и без того ясно, что идет дождь. Ему нравилось, как она помогает старикам и старушкам в гостинице. Ему нравилось, что все дети в округе зовут ее по имени.

Ей нравилось, что все дети в округе зовут его по имени. Ей нравилось, как он жарит яичницу и одновременно курит зажатую в губах сигарету. Ей нравилось, как он зовет ее с улицы. Ей нравилось, как он ее обнимает. Ей нравилось, как он рассуждает о живописи, когда они ходят в музей. Ей нравилось, как он подмечает характерные особенности мира.

Ему нравилось, как она подмечает характерные особенности мира. Ему нравился ее взгляд, когда она в нижнем белье сидит, скрестив ноги, на кровати и рассказывает об обрушившихся на нее бедах и горестях. Ему нравилось, когда она читает ему выделенные ею в романах отрывки. Ему нравилось, как она вмешивается в перебранки других людей на улицах. Ему нравилось, что по утрам первым делом она всегда читает газету. Ему нравилось, как она влияет на его отношение к самому себе.

Ей нравилось, как он влияет на ее отношение к самой себе.

Прошел год, который Роза и Пьеро прожили в состоянии счастливой скудости. Времена для всех были трудные, зарплаты Пьеро им часто не хватало. Роза время от времени находила работу, но скоро ее теряла. Она недолго работала в пошивочной мастерской, потом продавала газировку, служила горничной в роскошной гостинице «Ритц-Карлтон». С каждого места ей приходилось уходить. Тем не менее им с Пьеро как-то удавалось платить за номер и вместе ужинать в их небольшой гостиничной комнатенке. Несмотря на кризис, они были счастливой парой. Складывалось впечатление, что мир, который некогда был к ним так жесток, теперь милостиво утратил к ним интерес.

Как-то днем Роза что-то записывала в свой черный дневник.

– Можно заглянуть в твой дневник? – попросил Пьеро.

– Да! – откликнулась Роза. – Там нет ничего личного. Вообще-то я надеюсь, что в один прекрасный день сумею поделиться этими записями со всем миром.

Пьеро взял блокнот и пробежал его глазами, перелистывая страницы. В дневнике оказалось много незатейливых рисунков, сделанных черными чернилами.

Какие там таились чудеса?

Там был эскиз девушки в треуголке Наполеона. На другом рисунке клоун катался на велосипеде с колесами величиной с дом. Другая страница была разрисована следами ног со стрелками, без всяких сомнений, отражавшими траекторию кружения в вальсе при изрядном подпитии. Следующим шел рисунок цилиндра с ручкой, открывающей и закрывающей как заслонку дымохода донышко тульи, откуда валил дым. Было там еще изображение смокинга с гвоздикой в нагрудном кармане и дырами на локтях. Все эти сделанные на блокнотной бумаге наброски оживали в его воображении как диснеевские мультфильмы. То были мечты Розы о цирке.

Иногда Пьеро замечал, что Роза занимается какими-то несусветными странностями. Но его любимая это делала вовсе не потому, что тронулась умом. Просто она постоянно отрабатывала разные элементы представления.

Однажды она вышла на крышу и двинулась по самому краю, стараясь сохранять равновесие. Случайный прохожий внизу мог бы подумать, что она собралась свести счеты с жизнью, спрыгнув вниз. В годы Великой депрессии самоубийства женщин не были редкостью. Постоянное присутствие в доме мужа доводило женщин до безысходного отчаяния. Но довольная собой Роза приветливо помахала Пьеро рукой.

На следующий день он вошел в комнату и увидел, что Роза сидит за столом, держа в руке деревянную ложку, один конец которой обмотан горящей тряпкой. Перед ней стояла чайная чашка, в которую она налила керосин.

– Помнишь зрителей, перед которыми мы выступали в тех богатых домах? – спросила Роза. – Ведь мы вводили их в соблазн. Когда мы выступали в их гостиных, они не знали, что с ними приключалось. Мы их завораживали. Если бы мы попросили дать ключи от их домов, они бы отдали, не задавая вопросов.

Она пригубила из чашки керосина и вслед за этим выдохнула огромную, чуть не до самой кухоньки, струю огня. Потом икнула и выпустила изо рта еще немного огня. Они оба поразились и слегка испугались.

– Поверить не могу, что я еще жива, – проговорила Роза, оглядывая себя.

– Никогда больше этого не делай.

Роза пожала плечами. Она пока смутно представляла, как осуществить свой замысел. Но порой просто надо над чем-то работать, чтобы в итоге увидеть свет в конце туннеля.

Как-то днем в узком проулке Пьеро справлял малую нужду, когда сзади к нему подошел мужчина и хлопнул по плечу.

– Ты мне денег должен, – заявил незнакомец.

Пьеро застегнул ширинку и обернулся. Рядом стоял мужик с выбитым передним зубом и в надвинутой на один глаз кепке.

– Разве я имел удовольствие быть с вами знаком?

– Та рыжая, за которой ты ухлестывал, меня грабанула. А ты мне теперь возместишь то, что она забрала.

– Поппи? Как она поживает? Я часто думал о ней.

– Она стащила все мои деньги. Я проснулся, а их и след простыл.

– Ну уж не знаю, что тут можно сказать. Поппи – человек бескорыстный, поэтому, если она их у вас украла, значит, у нее была веская причина.

– Ты заплатишь мне столько, на сколько она меня кинула. Быстро давай сотню долларов.

– У меня нет ни цента.

– Она сказала, я должен встретиться с тобой. Она сказала, ради нее ты это сделаешь.

– Если бы у меня были деньги, я бы их ей дал. Или вам за нее. Но у меня новая подружка. А разве Поппи не живет со своим новым парнем? Он вроде как такой весь из себя крутой, палец ему в рот не суй, на ходу подметки рвет.

– Он ее бросил. Она меня обокрала. И теперь ты мне заплатишь.

– Я больше не ворую. Не могу быть вором, потому что у фараонов есть мои отпечатки пальцев.

– Купи себе перчатки и действуй как мужчина.

– Я никогда не понимал, что это значит.

В руке незнакомца блеснул нож. Пьеро обреченно закрыл глаза, смирившись с судьбой, роком или чем-то другим, что выпало на его долю. Он не знал, как дать отпор этому мужлану. Он мог лишь принести себя в жертву. Но ничего не случилось. Что-то не то треснуло, не то грохнуло. Пьеро раскрыл глаза.

Грубиян вроде как окаменел. Челюсть его отвисла, он будто хотел что-то сказать. Потом упал на колени. Сначала Пьеро не мог понять, что произошло. Он подумал, что человека покарал Господь. Решил, что случилось чудо. Но позади незнакомца стояла Роза с остатками сломанного стула в руках. Они с ней одновременно посмотрели на тело, когда оно повалилось на землю. Роза проворно присела на корточки, заткнув пальто под ягодицы, и проверила пульс лежавшего мужчины.

– С ним все в порядке. Но нам все равно нужно сматываться. Вряд ли он будет в хорошем настроении, когда очухается.

Они шли по узкой улочке. Она была загромождена всякой мебелью, которую выкинули после выселения жильцов. Под ногами валялись матрасы, разрисованные голубоватыми фиалками, цвет которых был схож с цветом голубоватых губ трупов. Перевернутая детская кроватка напоминала буйволиную тушу.

– Больше никогда никому не дам нас обидеть. Буду отвечать ударом на удар.

– Ты такой храбрый!

– Я не храбрый. Просто такого больше не допущу. Чтоб к тебе относились всерьез, людей надо бить по голове стульями и бутылками.

У Розы с головы слетела шапка, и ветер растрепал волосы. Пьеро еще никогда не видел ее настолько обворожительной, но считал, что она совсем рехнулась. Он совершенно не мог понять, почему она с ним живет. Он ведь не грозный, не свирепый. Он недостаточно хорош для нее. До Розы это могло дойти в любую минуту, и тогда она бы от него ушла. И Поппи его очень расстроила. Он что, бросил ее? А если она попала в беду, должен он был ей помочь? Ему совсем не хотелось думать о себе как о мужчине, который плохо относится к женщинам. Но разве можно заниматься сексом с женщиной и не относиться к ней по-доброму? Ведь это занятие всегда порочный акт жестокости, разве нет? Он не мог вернуться к Поппи. Он хотел остаться с Розой. Это было единственное, чего он когда-либо хотел. Или теперь он тоже кончит тем, что сделает Розе больно? Разве его отношение к ней тоже порочно и жестоко? Ему хотелось быть верным Розе. Он не мог хранить верность никакой другой женщине, кроме Розы.

Она шла по улице, разражаясь гневными тирадами по поводу того, как бы ей хотелось всем набить морду. Пьеро застыл на месте, а она продолжала идти. Потом Роза направилась к нему, подняв руки вверх обеими ладонями в стороны, как древняя египтянка, не знавшая, в какую сторону ей идти, и спрашивавшая: «А какая, к черту, разница?»

– Роза, ты выйдешь за меня замуж?

В день свадьбы они вместе вымылись, набрав теплой воды в небольшие кастрюли, чтобы меньше тратить дорогой уголь, шедший на отопление. Они попросили Мими быть свидетельницей на церемонии бракосочетания, которая должна была состояться в мэрии. Им было по двадцать два года.

Роза к черной шляпке пришпилила маленькую вуаль и надела темно-синее платье в скромный горошек с белым воротничком. В руках она держала букет искусственных цветов, который Мими позаимствовала в костюмерной киностудии. Пьеро был в своем знаменитом костюме.

Когда они смотрели друг на друга сквозь кружева ее вуали, то им казалось, что между ними покрытое инеем оконное стекло.

– Я тебя недостоин. Если кому-нибудь хочется сюда прийти и все это остановить, им пора объявиться. А для тебя я сделаю все что угодно. Я никогда не ставил чьи-то интересы выше собственных, хоть мне всегда этого хотелось. Я хочу всю жизнь посвятить тому, чтобы сделать тебя счастливой. Если ты меня бросишь после того, как мы были вместе этот год, я этого не переживу.

– Ты мой Наполеон. Ты частичка моего сердца. Ты мой Александр Великий.

Пьеро лишь пожал плечами, поскольку он был совсем не такой, как эти парни.

– Я не переживаю из-за того того, что ты принимаешь самое плохое решение в жизни, – сказал он. – Потому что я просто жить без тебя не могу.

Все произошло очень быстро. Розе это понравилось. Они пришли в мэрию одинокими и холостыми, а ушли супружеской парой. Как будто пережили превращение в сундуке фокусника.

У них был доллар – подарок Мими им на свадьбу. Им надо было придумать, что с ним сделать. Они решили сфотографироваться. Увидев, какие они на фотографии милые и пригожие, Роза и Пьеро пришли в восторг от принятого решения сделать снимок именно в этот день. Изображение было черно-белым. По неясной для него самого причине фотографу захотелось чуть-чуть его подретушировать. Он взял маленькую кисточку и добавил два легких мазка розовой краской на щечки Розы.

– Дамы и господа, я провозглашаю тост за девушку, которую знаю всю свою жизнь. Нас младенцами подкинули в один и тот же приют. Нас уложили в колыбельки, стоявшие бок о бок. И в то мгновение, когда я повернул голову и увидел ее сквозь разделявшую нас решетку, я сказал себе, что сделаю этой малышке предложение.

В тот вечер в какой-то момент Пьеро подсел к пианисту за инструментом. Они в четыре руки заиграли мелодию, которая звучала так, будто ее одновременно исполняла сотня музыкантов. Когда девушки, сидевшие за барной стойкой, почувствовали усталость, головы их склонились вперед, и стало казаться, будто они погрузились в чтение романов в поезде.

Пьеро привязал к заднему крылу велосипеда пустые банки из-под супа. Они замечательно дребезжали, бренчали и клацали, точно девушка легкого поведения с полной сумкой бутылок падала с лестницы. Морозный воздух пощипывал лицо. Позже, ночью, они вышли на крышу, вместе завернувшись в одеяло, и долго смотрели на блиставшие в небесах созвездия. Наблюдая за ними в телескоп в доме Макмагона, Роза выучила их названия, но ради Пьеро решила их переименовать.

– Вон там – Единорог. Видишь его длинный, волшебный рог?

– Да!

– А там – Пони Со Сломанной Ногой.

– Не смотри на это созвездие. Мне от этого становится слишком грустно.

– Я смотрю на Кувыркающуюся Девушку.

– Это мое любимое.

– А мне нравится Девушка, Заблевавшая Туалет После Пьянки.

– Ей бы надо поумерить пыл!

– А вот – Мальчик, Задувающий Свечи В День Рождения.

– Да ну! Сколько же ему стукнуло?

– Одиннадцать, – одновременно вырвалось у них.

– Единственное, чего мне хочется, Пьеро, это чтобы ты был счастлив. Себя я счастливой сделать не могу. Никто на самом деле не может сделать себя счастливым. Но можно сделать счастливыми других.

– Не говори так! И никогда обо мне не беспокойся. Если я когда-нибудь встану на пути твоего счастья, клянусь, я сразу спрыгну с крыши. Я хочу только одного – чтобы ты была счастлива. У меня в голове полный сумбур, а ты – само совершенство. Ты должна быть на первом месте.

– Нет.

– Да, и не спорь со мной. Пожалуйста. Я буду безумно рад, если в этом вопросе мы достигнем взаимопонимания.

– Хорошо. Я люблю тебя, Пьеро. Ты единственный в мире человек, которого я когда-нибудь любила.

– Что же я такого сделал, чтобы заслужить такое чудо, как ты? Если бы я знал, что завтра умру, возражать бы не стал, потому что это прекрасное чувство. Во всей вселенной не найдется ничего прекраснее.

Белое нижнее белье Розы было разбросано по всему полу, как яичная скорлупа по земле. Они чувствовали себя глупо, потому что внезапно начали вместе плакать.