Птица летала так высоко, что Литвин не сразу заметил ее, не сразу понял, что над юртой появился его старый знакомый. Орел кружил вдоль внутренней грани шанырака, виток за витком, словно по воздушному серпантину, спускаясь все ниже и ниже к круглому своду юрты. Сквозь открытый проем, через сбитые по центру жерди, Литвин видел, как с каждым кругом приближается к ним птица, как круче ложится она на крыло, чтоб не выбиться из радиуса шанырака, ни на секунду не прекращая свой хоровод, словно собралась штопором вкрутиться в макушку юрты.

В самой юрте караванщик о чем-то говорил с человеком, одетым в шкуру медведя. Человек был огромный, под два метра ростом. Тело его до колен было закрыто шкурой медведя, лицо скрывала медвежья морда, накинутая поверх головы, как капюшон, а на руках вместо кистей красовались черно-желтые острые когти.

– Кто это? – Литвин приподнялся на локтях с земли и сразу же опустился обратно.

– Ты не узнаешь? Тебе должно быть это место знакомо, – раздался хриплый голос. – Халил сразу узнал, а ты? Алексей…

Литвин вздрогнул. Попытался вновь подняться на локтях, но не вышло, сил не было. Он посмотрел на шанырак и увидел, что орел уже не помещается целиком в окружность свода, выбиваясь из него кончиками крыльев.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Твое имя не секрет, – так же хрипло ответил человек и, подойдя к Литвину, присел возле него, – только ты его сам делаешь секретом. Что ты видишь?

– Что я вижу? – Литвин протянул руку вверх, словно хватаясь за невидимую опору. – Помоги подняться! Ты кто?

– Это баксы, – караванщик подошел к Литвину и протянул ему руку, – местный шаман. Тебя везли к нему на лечение. Говорит, что давно нас ждал.

– Нас? Давай к стене, – попросил Литвин и стиснул от боли зубы.

Халил подхватил Литвина со спины, подтянул его к стене. Сам присел рядом, поглядывая на баксы. Тот, не обращая внимания на стоны Литвина, достал из складок медвежьей шкуры переметную сумку и вывалил из нее на землю бараньи кости. Выбрал две выскобленные добела лопатки, отложил их в сторону. Затем вновь потряс сумку, собирая в пучок выпавшую траву.

– Колдует? – отдышавшись от боли, спросил Литвин. – Уходить надо отсюда. Эта Акулина говорила, аргыны наготове. Хотя куда я уйду… Халил, к тебе дело есть.

– Какое? – караванщик потер усталое лицо руками.

– Ты золото в городе можешь схоронить? Нельзя, чтоб оно ушло. На него большие надежды. Меня из Петербурга сюда отправили, – Литвин повернулся к Халилу, – столько трудов, столько смертей… На это золото степь получит много оружия, и вы наконец-то станете свободны от нашего царя.

– Золото ваша партия должна была отдать Кубрину, – дослушав Литвина, ответил Халил. – Никто это золото не ждет. Городской глава был заказчиком… Мое дело было довести вас до баксы. Я довел… О большем не проси.

– При чем тут Кубрин? – удивленно спросил Литвин. – Он не сотрудничает с Дедом.

– Тебе лучше об этом спросить Почкова, – Халил прилег на кошму, – все ваши действия проходили через него. Ты выполнял задание партии, которую нанял Кубрин. Он сам про это кричал в банке, когда забирал золото… Все эти акции, все, что ты делал, были лишь для отвода глаз, чтоб Кубрин мог спокойно забрать золото из банка.

– Врешь! – не сдержался Литвин. – Ты врешь!

– Зачем? – спокойно ответил Халил. – Кубрин убил твоего друга Нестора. И хотел вывезти на моих верблюдах золото. Это все было в банке, когда я там находился.

– А ты что делал в банке? – спросил Литвин, все еще не веря Халилу. – Почему там оказался?

– Я сидел с другим твоим другом в остроге. Он меня и попросил.

– Феодосий?

Халил кивнул в ответ.

– Он говорит правду, – неожиданно сказал баксы, поджигая пучок травы, – ты, Алексей, делал все время то, что сам не хотел. Разве ты хотел, чтоб умер Феодосий? Нет, не хотел. А Нестор? Тоже нет…

Баксы скинул с головы морду медведя. Литвин, сжав кулаки, приподнялся на них, пытаясь рассмотреть лицо. Сквозь дым были видны только желтые огоньки глаз.

– Разве ты хотел, чтоб твоя партия наняла тебя для Кубрина? Нет. Разве у тебя было желание взрывать? Ты думаешь, делаешь добро? Добро степи? Скажи теперь, что ты видишь? Что узнаешь?

Дым заволок юрту и, поднимаясь к шаныраку, медленно заструился через проем к небу. Голос баксы заскользил вслед за дымом, утаскивая за собой мысли Литвина.

– Ты узнал меня? – На Литвина смотрели подслеповатые желтые слоновьи глазки. – Ты думал, я пропал из твоей жизни? Оглянись. В юрте ли ты сейчас?

– Это цирковой шатер, – глухо ответил Литвин, – я узнал тебя. Я думал, тебя убили.

– Я жив, – голос стал тише, – а ты, Халил, ты что видишь?

– Тебя. Я думал, вспорол тогда твое пузо, Жегиш-курт.

– Я жив, – повторил голос, – это вы давно мертвы. Вы пришли сюда не по собственной воле. С золотом и бумагой, которые погубят степь. Смотрите, – из дыма показались две бараньи лопатки, на каждой из которых проступили черные знаки, – степь загорится, этого уже не исправить. Знаки говорят, что скоро настанет время, когда люди будут доить березы. Время голода и страха. На степь надвигается смерть… Исправить это уже невозможно. Оседлать бурю не под силу никому… Знаки показывают, что люди станут есть друг друга, что дети убьют своих родителей, что вся степь сгорит, – голос перешел на шепот, – и останется выжженная земля.

– Как остановить? – спросил Халил. – Что можно сделать?

– Остановить? Это уже не остановишь. Два знака. Бумага и металл. От первой возгорится степь, от второго поднимется буря. Буря разметает огонь по всей степи… Наступит голод, и матери начнут убивать слабых детей, чтоб выкормить сильных. Как ты это остановишь, караванщик? Ты не смог спасти свою жену.

– Она дома! С ней все хорошо! Я ее видел.

– Знаки показывают, что жена твоя в плену. Ты бросил ее одну дома. Ты потащил вслед за этим караваном смерть! Смотри! Нет других знаков, только эти. Нет у неба других дорог. Ты все потерял, и теперь ищешь путь? Оглянись, со всех сторон перекрыты дороги. Со стороны реки на юрту идут аргыны. Со стороны города тебя ловят казаки. Иманов охотится на тебя со степи. Куда ты пойдешь? Кого ты можешь теперь спасти?

– Если зажат со всех сторон, – произнес молчавший до этого Литвин, – то нужно идти напролом.

– Сгоришь! – в юрте раздалось шипение, словно кто-то плеснул на угли водой.

Запахло горелым мясом, и Халил, стянув с себя камзол, стал размахивать им, выветривая дым из юрты.

Когда дым исчез и в юрте прояснилось, он увидел шкуру медведя, которая лежала поверх тлеющего костра. Литвин кашлял от дыма, показывая рукой на шанырак. Халил поднял голову. Огромный орел когтями рвал подвешенную под сводом юрты сухую рыбу. Баксы нигде не было.

– Вот, значит, для кого мертвые готовят рыбу. – Халил растоптал ногой остатки костра.

Орел, вырвав рыбу вместе с жердями, покрутил головой, рассматривая Литвина и Халила, и взлетел вверх, держа в когтях обломки шанырака.

– Иди самым коротким путем. Туда, где никто не ожидает увидеть, – заваливаясь на бок, сказал Литвин. – Почкову золото не отдавай. Спрячь его. Слышишь?

Халил молча поднял Литвина на ноги и взвалил его себе на плечи. Со стороны реки раздались грохот копыт и выкрики аргынов.

– Бура! Буй! Быстрее!

Он выскочил из юрты и побежал в сторону гор. Вслед за ним потянулись верблюды. Халил обернулся. Аргыны уже подошли к реке и начали переправу. Десять всадников. Свежие кони, свежие силы. Часть степняков, погрузившись в воду, поплыли рядом с конями к берегу. Другие, натянув луки, выпустили стрелы по бегущим верблюдам.

– Бура! Буй! – Халил закричал, поторапливая их.

– Меня брось тут! – захрипел Литвин. – Не доеду все равно. Бросай, я тебе говорю!

Аргыны еще раз выстрелили из луков. На этот раз точнее. Сразу три стрелы вонзились в бегущего Буя. Верблюд, словно споткнувшись, упал на колени и попытался сразу подняться.

– Буй! – заорал Халил и рванул было к нему, но понял, что верблюду уже не помочь. Так и не встав на ноги, Буй рухнул на землю.

Бура, подбежав к Халилу, завертел головой в поисках Буя.

– Все, все! – погладил его по шее Халил. – Нету больше его! Горб наклони… Ну же!

– Не уйдем! – хватаясь за плечо караванщика, произнес Литвин. – Золото важнее. Ты спрячь его, понял? Оставь меня здесь.

Халил спустил с плеч Литвина и прислонил его к сосне.

– Надо было Кубрина убить в банке, – скривился в улыбке Литвин, – меня Алексей зовут. Настоящее имя… Золото… Обещаешь?

– Я уйду по главному тракту.

Халил присел рядом и протянул пистолет.

– Ты говорил, напролом? Это и есть напролом. Золото спрячу. Никто не найдет! Обещаю… А имя, – Халил указал пальцем на правую щиколотку Литвина, – у тебя же оно выбито краской. Такие номера в тюрьмах ставят.

Литвин вновь улыбнулся и подмигнул Халилу:

– И в лечебницах. Бениславский я. Алексей Бениславский. Если вдруг кто вспомнит про меня, то скажи, что лучшего только хотел. Хорошо?

– Хорошо, – похлопал его по плечу Халил, поднялся и запрыгнул на Буру.

– А кого ты увидел? – закричал Литвин вслед Халилу. – Кому живот вспорол?

– Волку, – обернувшись, сказал Халил. – А ты кого узнал?

– Себя, – ответил Литвин и, повернув плечо, выставил вперед пистолет. – Трое моих. Быстрее, Халил!

Верблюд, неся золото и караванщика, уходил вдоль пологого склона к тракту. Березы кудрявыми вихрями топорщились между стройных сосен. Узкая дорога, петляя, огибала крутые выступы. Черными плешами тянулись по бокам мертвые горельники. Вдалеке, у самой кромки пушистого леса, виднелся основной тракт. Единственная дорога, по которой можно было быстро попасть в город. Халил услышал, как позади него, у подножья гор, раздался выстрел, затем второй, третий…

Домой надо возвращаться всегда чистым. Так отец учил. После каждого каравана, какой бы ни был усталый, голодный, нужно остановиться на Чубарке и помыться.

Баксы говорил, что Хадиша в плену. Так ли это? Всю дорогу себя мучил, весь тракт без отдыха прошел, Бура теперь от Ишима не отходит – дышит тяжело. Сдержал себя у Северного выгона: если Хадиша в плену, то соваться домой бессмысленно, и ее не спасешь, и сам в капкан угодишь. Наверняка у дома засада. А если обманул баксы, то и к лучшему, домой зато чистым вернется.

Халилу пришлось себя убедить в правоте, да и отцовский наказ перед домом впору пришелся. Так и сделал: обогнул город, вышел к Чубарке, как раз к тому месту, где труп Асанова остался в камышах лежать. Сколько дней назад это было? Пять? Шесть?

Сгрузив золото, Халил освободил Буру. Снял также засохший за долгую дорогу саженец кара-терека. Положил его возле тюков с золотом. Умерло дерево, ветки от сухости трещат. Не помогли тряпки. Да и что дерево. За этот путь сколько людей умерло, сколько погибло…

Халил подошел к прибрежным камышам и, нащупав ногой тропинку, двинулся по ней к реке. Город еще спал. В предрассветный час казалось, что ничего не случилось. Так же величественно тянется к звездам минарет Зеленой мечети, так же набухают позолотой луковки храма, и даже пожарная каланча, нависая над низкими хатками, казалось, стала выше и толще. Спят, приткнувшись друг к другу, Купеческий квартал и Рабочая слобода, Татарский городок и Казачий стан, Северный выгон и Шубинская сопка. И только два булака, Грязный и Чистый, бегут к Ишиму, ни на минуту не смыкая глаз. За спиной Халила раздался шорох, и он обернулся.

Возле кромки камыша в служебной форме кубринской охраны стоял Кривой Арсен. В руке у него блестело лезвие кинжала.

– Я знал, что ты сюда выйдешь, – произнес Арсен, – домой тебе нельзя. Вся степь тебя ищет. Золото с тобой?

– В тюках, – Халил двинулся навстречу Арсену и, подойдя к нему вплотную, обнял его. – Карабек-хаджи умер. Домой все-таки придется. Хадиша в плену…

Арсен похлопал его по плечу:

– Хадиша в Джамалеевке. Я ее вчера на машине отправил. С кубринской дачи прямиком к родителям. Дома у тебя засада. Казаки по степи рыщут, за твою голову Кубрин награду обещал. Солдаты по всем городским улицам розыск с допросами проводят. Нельзя тебе в город.

– В Джамалеевку? – переспросил удивленно Халил. – С дачи?

– На машине, – поднял вверх указательный палец Арсен, – как говорят на пересылке, с ветерком! Кубрин ее в заложницы взял, а я его дачу разворотил. Там такие дела начались… Англичанин про тебя говорил, что золото и бумаги важные ты везешь. Что за бумаги?

– Сам не знаю, – развел руками Халил, – из-за этих бумаг все и началось. Карабек-хаджи говорил, бумаги эти спрятать нужно. Баксы…

– Баксы? С Силеты? – Арсен поднял вверх единственную целую бровь. – Он же умер давно. Я сам его тело закапывал.

– Значит, не умер, – пожал плечами Халил и вдруг спросил: – Труп китайца, с которым я пришел, где?

– Я закопал его.

– Где?

– На берегу, – Арсен махнул рукой, указав место. – Правда, не знаю, как китайцы хоронят. Я по-своему сделал.

Халил, сойдя с тропинки, двинулся через камыши к берегу.

Холмик свежей земли был небольшой. Сверху присыпан коричневой глиной, а поверх глины сложены связки камыша.

– Земля здесь мягкая, хорошая, – Арсен носком сапога сковырнул бугорок, и тот рассыпался на черные комья, – дальше за Чубаркой поля. Русские зерно сеют.

– А чем копал? – Халил присел возле могилы и загреб рукой землю. – Еще придется яму вырыть.

Арсен показал Халилу кинжал.

– Со вчера нарядов не было. Сегодня могут по Чубарке и левому берегу поиск твой начать. Если копать, то быстрее…

– Золото спрятать нужно, – сказал Халил и, осмотрев кинжал, пошел к верблюдам. Вернулся с маленькой дорожной лопаткой. – Так быстрее, – он воткнул лопатку под бугорок и срезал первый слой.

Чернозем поддался легко, осыпался. Арсен воткнул кинжал рядом со срезом, воротя им как колом.

Когда яма стала по пояс, Халил с Арсеном принесли два тюка с золотом и сложили их на дне. Оказалось неглубоко. Если яму найдут, то до золота в два счета достанут.

– Ты его глубоко закопал? – Халил указал на соседний с ямой холмик. – Вот здесь докуда достает?

Арсен, спрыгнув на тюки с золотом, провел пальцем линию.

– Выше лежит… – Халил о чем-то задумался и ткнул в стенку ямы: – Если сюда углубление сделаем, то золото под ним окажется.

Арсен прицыкнул.

С нишей пришлось повозиться. То Халил, то Арсен спрыгивали в яму, орудуя поочередно лопаткой.

– Шире не надо, – Арсен вытер со лба пот и затащил первый тюк под могилу Асанова, – осыпется тогда. Второй подай. И засыпать начнем.

Забросав яму, они ногами утрамбовали землю, стараясь разметать свежие комья.

– На могиле тоже надо, – Арсен ногой сбил холмик и стал топтать его.

Халил, взяв у него кинжал, пошел в сторону верблюда и вернулся оттуда с засохшим саженцем.

– Мертвое дерево зачем таскаешь с собой? – перевел дух Арсен. – Как из моего глаза слеза не выйдет, так и из него листья не пойдут.

– В Бухаре купил, – чему-то улыбнулся Халил, – хотел, чтоб у нас в степи такие же сады были. Не вышло.

– У нас в степи? – рассмеялся Арсен. – И столько времени тащил его с собой!

– Тащил, – подтвердил Халил и стал разматывать тряпки на корнях кара-терека. – Смотри!

Кривой Арсен, подойдя к караванщику, наклонился над ним и, повернувшись зрячим глазом, уставился на саженец.

– Что я тут не видел? Сухой тополь. Выкинь его, Халил.

– Вот сюда смотри, – караванщик, размотав тряпье, достал из него сложенную в конвертик пожелтевшую бумагу, – то, что все ищут. Указ царя.

Он развернул лист и осторожно расправил его ладонью.

– В дереве? – Арсен от изумления присел на корточки и замигал. – Что написано?

– Крутился все возле меня, когда в Бухаре грузились. Все к дереву подходил, рассказывал, как правильно садить нужно. Я не сразу понял, что бумага здесь спрятана. Когда Тропицкий спрашивал в управе про документ, думал, в чувалах он. Но там не нашли. Потом Джалил с расспросами приходил. Акулина искала… А оказалось, здесь лежит. Карабек-хаджи говорил, страшнее этой бумаги сейчас нет ничего. Баксы по лопаткам смерть от нее увидел. Кто додумается проверять в корнях?

– И англичанин за ней через весь мир пришел. – Арсен поднялся с корточек и огляделся по сторонам. – Шорох с брода идет. Слышишь запах?

– Божьей милостью. Мы, Николай Первый, император и самодержец всероссийский и польский, – начал читать Халил, – и прочая, и прочая, и прочая…

– Идут, – вытянул перед собой кинжал Арсен, – быстрее, Халил… Казаки идут!

– Объявляем всенародно… Шестнадцатого числа сего года, всем нашим подданным и присоединенным ордам Киргизских степей о том, что…

Арсен одернул Халила:

– Не успеем. Уходить надо. Смотри!

Со стороны брода в камышах мелькнули красные околыши фуражек. Раздались окрики:

– Я тебе говорю, этот верблюжатник диавол! Столько золота упыреть можа тока он.

– Ну не можа…

Халил свернул бумагу и запихал ее обратно в тряпье.

– Ты до верблюда своего дойдешь? – прищурился Арсен. – Меня они не поймают. Я Ишимом уйду. С бумагой нужно решать.

– Жечь?

Арсен не ответил.

Голоса раздавались уже совсем рядом.

Халил вскочил с места и, подбежав к могиле Асанова, стал рыть землю.

– Ты чего? – обомлел Арсен. – Беги!

– Успею, – не глядя на него, прошептал Халил и, схватив засохший кара-терек, воткнул его в землю. Затем бросил в ямку тряпье с бумагой и закидал землей.

– Под мертвым деревом искать не будут, – выдохнул Халил. – А теперь бежим.

Арсен поймал его за рукав и приложил палец к губам:

– Тихо. Ты сиди. Я сейчас с шумом к реке пойду. Как за мной бросятся, то иди к верблюду и уходи из города. В Джамалеевку не суйся тоже. Могут и туда за тобой прийти. За Хадишу не переживай. Я буду рядом. Ну… – Арсен ухмыльнулся, – начали.

Он резко вскочил и, крича, побежал по камышам в сторону реки.

– Вона! Вона! Держи! – вслед за ним, ломая на ходу ветки тальника, понеслись солдаты. – Не уйдет!

Халил дождался, когда всадники залетят в камыш, побежал к Буре. Тот уже стоял наготове, выплевывая зеленую жвачку.

– Бура, – заскакивая с разбегу на горб верблюда, Халил потрепал его по голове, – давай! Айя-я-я!..

Верблюд покрутил шеей, будто спрашивая, в какую сторону идти, и, не дождавшись ответа, выскочил сквозь заросли камыша к растущим на холме ивам.

– Куды… Вона он! – заорали сзади, и Халил обернулся.

– Не туда. Левее!

Солдаты, зайдя на лошадях в реку, остановились. Повыскакивали из седел, крутя винтовками в разные стороны. Арсена нигде не было видно.

Город уже проснулся. На Казачьем стане бабы стирали белье. Шубинская сопка, загорев от палящего солнца, покрылась желтым цветом. На месте взорванного острога мужики колотили новый. Муэдзин Махмут сидел в ярко-синем халате на минарете, а внизу толпа мусульман собралась и ждала призыва на пятничный намаз.

Халил запустил в карман дорожного камзола руку, чтоб достать кусочек сахара для Буры, и почувствовал, что в кармане лежит еще что-то. Вынул – покрутил в руке оранжевые четки, заправил их на кисть, перехлестнув восьмеркой, и наклонился к Буре, угощая его сахаром.

– Помнишь, что дорог у нас нет? Рыжий борик с одной стороны, красные папахи с другой. Фуражки с третьей. А с четвертой… Айя-я-я!

Бура, перескочив через кустарник, слетел с холма, и Халил, уже больше не оборачиваясь, погнал его в степь.