– Мальчик, мальчик, проснись, – шептала Анна и гладила грудь Глеба.

Глеб шевелился, открывал мутные глаза, шептал «люблю» и тут же опять проваливался в тяжелый, пьяный сон.

За окнами стояли деревья в шапках из снега.

Анна спускалась вниз, варила кофе и садилась у окна. Она сидела и ждала, когда Глеб вернется. Хотя он никуда не уходил, а просто лежал в постели наверху.

Говорят, таких снегопадов в Америке не было давно. Дом по окна завалило снегом.

С веранды было видно большое озеро. Однажды они дошли до него, по пояс проваливаясь в снег. На берегу, как мертвый жук, лежала перевернутая коричневая лодка. Тут же стоял исцарапанный водный велосипед со сломанными педалями. Плетеные стулья, стол, керамическая пепельница в виде мужской головы напоминали о лете. На перилах пристани как тряпка висело бывшее белое полотенце. Казалось, зима застала эти места врасплох.

Зажав дымящуюся сигарету в зубах, Глеб смахнул со стула снег. Присел. Взял пепельницу, покрутил в руках.

– Где-то была крышка от нее, – сказал он, оглядывая стол. – Наверное, дети утащили. Летом тут полно детей.

– Летом тут, наверное, хорошо, – сказала Анна, кутаясь в плед.

– Летом тут рай.

– А зимой ад, – пошутила Анна.

– Тебе не нравится? – Глеб сощурил глаза. – Тебе плохо здесь со мной?

– Здесь мне нравится. Дело не в этом.

– А в чем?

– Сам знаешь, в чем.

– Не знаю, что ты себе придумала. Я люблю тебя.

Анна грустно улыбнулась.

– Не веришь? Мне что, землю жрать? Я могу.

Глеб огляделся. Земли не было. Кругом лежал снег.

– Хочешь, буду снег жрать?

– Только не ешь желтый.

Он не понял шутки, встал и, покачиваясь, пошел в дом.

Она села на еще теплый после него стул и пожалела, что не курит. У пепельницы было мученическое выражение лица.

Анна вспомнила, как собиралась в эту поездку. Как долго искала, с кем оставить сына-школьника. Ничего не соображая, собирала чемоданы. Ехала три часа по пробкам в аэропорт. Потом десять часов они летели на самолете до Нью-Йорка. И еще три часа ехали сюда.

Он обещал показать ей настоящую Америку, такую, как показывают в старых вестернах. Маленькие бары со старинными музыкальными автоматами, благообразных стариков, которые пьют здесь по вечерам пиво и играют на бильярде. Америку, которая сохранилась в трехстах километрах от Нью-Йорка и которую он знал и любил.

А теперь она пять дней сидит в этом доме в лесу и смотрит, как он пьет.

Пожаловаться было некому – вокруг не было людей, дома стояли пустые. Единственной компанией здесь были олени. Они появлялись каждое утро и подолгу стояли недалеко от дома, шевеля ноздрями. Иногда Анна заговаривала с ними:

– Что вы смотрите? Думаете, я дура? Конечно, я полная дура.

Вчера Глеб, утопая в снегу, бежал за оленьей стаей, чтоб скормить им недопеченный пирог, который они купили в супермаркете. Олени смотрели на него круглыми удивленными глазами и не давали подойти. Глеб разозлился и швырнул в стаю пирогом. Олени побежали врассыпную, ломая ветви.

– Вообще, кормить оленей запрещено, – сказал Глеб, вернувшись. – За это даже положен штраф.

– Почему?

– Их тут слишком много. И они не так безобидны. Обгладывают деревья. Черт, холодно.

Глеб зашел в дом и начал новую бутылку.

– Зачем ты привез меня сюда?

– Странный вопрос. Потому что таких, как ты, здесь нет. Если бы ты была оленем, я бы тебя не взял, – Глеб улыбнулся и наполнил стакан.

Каждое утро Глеб клялся, что с этим покончено. Он вставал, пил кофе, долго ходил по дому, курил, лежал. К обеду они выбирались в ближайший супермаркет за продуктами.

«Это на всякий случай. В приличном доме должна быть выпивка», – говорил Глеб и приносил на кассу бутылку портвейна. Всего одну.

Потом они заходили в китайскую лавку купить готовой еды. Пока Анна ждала заказ, Глеб успевал сбегать в винный магазин неподалеку. Он возвращался веселый и раскрасневшийся. Строгие и как будто высокомерные китайцы отдавали им заказ в бумажных пакетах, и Анне казалось, что китайцы все про них понимают.

Дома они обедали и по настоянию Глеба ложились в постель. И это было их лучшее время. И даже мысль, что наступит пьяный тоскливый вечер, а потом ночь, не омрачала Анне очень простого счастья быть женщиной этого человека. Он дремал, и она ловила себя на каком-то пигмейском восторге от созерцания большого белого мужчины, лежащего рядом. Так в каком-то фильме маленькие желтые таитянки любили красивых французских моряков.

Потом наступала ночь. И это было самое худшее. Соседние дома пустовали. Единственный фонарь тускло светился над входом. Очертания огромных деревьев и луна, висящая над озером, ночью становились зловещими. Зловещим делался и сам Глеб, которого к полуночи было трудно узнать. Несмотря на то что он и днем почти не выходил на улицу, ночь его тяготила, и он метался в замкнутом пространстве как зверь.

Иногда он звонил своим бывшим и говорил с ними грубо, как с дешевыми шлюхами. Бывшие смеялись, но не сбрасывали вызов. Анну злили эти разговоры, и она уходила, когда он начинал кому-то звонить. Как-то он поймал ее за руку и сказал в трубку:

– Моя любимая женушка злится, что я говорю с тобой. Поговори с ней. Объясни, что я хороший парень.

Он сунул телефон Анне.

– Это Галка, – сказал Глеб. – Она большая, толстая и безобидная. Лет двадцать назад мы с ней хорошо проводили время.

Анна долго молчала, не зная, что сказать.

– Привет, Анна, – произнес в трубке приятный женский голос. – Рада познакомиться.

Анна слышала обрывки разговора Глеба с Галкой, и слова, которыми он называл эту женщину, плохо сочетались со спокойным голосом в трубке.

– Зачем вы терпите это? – спросила Анна. – Он же вас оскорбляет.

Помолчав, женщина ответила:

– Я сто лет его не слышала. Соскучилась. Вы меня понимаете?

В этот вечер Глеб опять говорил с кем-то по телефону.

– Эй ты, прошмандовка донецкая! – кричал он в трубку.

Анна спустилась в маленькую комнату на первом этаже и легла на кушетку, надеясь уснуть. Внезапно она вспомнила скучные семейные поездки к морю. Недорогие отели, маленькие номера. Как ее раздражали вечерами звуки других постояльцев за тонкими стенами. И ей захотелось сейчас звука, свидетельства присутствия в этом доме кого-то еще. Какого-нибудь трезвого, нормального человека.

Чернота расползалась по комнатам, как чернильное пятно. Это была не только чернота как отсутствие света. Это была дополнительная сущность, которая появлялась рядом, стоило Глебу начать пить. Анна ее чувствовала. Несколько раз она пыталась рассказать об этом Глебу, когда тот еще был трезв.

– Ты выдумщица, – нежно трепал ее по волосам Глеб. – Нет никакой сущности. Пьяный мужик – это просто пьяный мужик.

Анна начала дремать, когда лестница тяжело заскрипела. На кухне полилась вода. Что-то звякнуло в раковине. Тяжелые шаги стали приближаться и остановились за дверью.

Стало страшно, хотя было очевидно, что за дверью стоит Глеб. Кто еще мог там стоять?

Ветка дерева качалась за окном. За дверью слышалось шумное дыхание. Это было похоже на американский фильм ужасов.

Дверь распахнулась резко, от удара ноги. На пороге стоял Глеб в трусах и желтых носках.

Эти носки Анна отлично помнила – она сама купила их Глебу. Когда она расплачивалась на кассе, подошел муж. Носки были большого размера и было очевидно, что они не для него. Собирая покупки в пакет, Анна сунула носки в карман пальто. На выходе ее остановил охранник, подумав, что она не заплатила за них.

– Бросила меня, сука? – прохрипел Глеб.

– Ты говорил по телефону. Я решила не мешать.

– Сбежала от меня? – спросил он с новой, как будто даже ласковой интонацией.

– Нет. Я просто хочу спать.

– Спать хочешь? – переспросил он и, нехорошо улыбаясь, подошел к кровати.

Анна села, прижавшись к стене.

– Ну, – сказал он, занося на постель ногу. – Ну тогда я буду здесь, с тобой.

Он тяжело взгромоздился на узкую кровать и лег на бок, уставившись на Анну. Один его глаз был наполовину прикрыт. Второй был черный и настолько пустой, что было непонятно, смотрит он на Анну или в стену. Потом Глеб медленно поднял руку и, растопырив пальцы, стал подносить к лицу Анны. Она отклонилась и оттолкнула руку.

Глеб издал звук, похожий на стон. Потом закрыл лицо подушкой и стал кричать что-то похожее на проклятия. Когда напивался, он переходил на цыганский язык. Он утверждал, что в молодости жил с цыганкой.

Анна быстро перелезла через него и убежала на кухню.

Она знала, что утром он снова будет собой. Мягким и ласковым человеком. Но она не знала, с кем она сейчас. В лесу, в чужой стране. В ловушке.

На столе лежал телефон Глеба с американской сим-картой. Анна схватила его и стала прокручивать номера. Неизвестные Джоны и Алексы ползли друг за другом по экрану.

Galka. Его бывшая любовница со спокойным голосом.

Анна нажала вызов. Абонент не отвечал.

Деревянный пол скрипел от каждого шага. Анна не помнила, чтобы пол и днем так скрипел. Казалось, дом подменили.

На кухню вышел бывший Глеб. Он остановился посреди кухни и долго смотрел на Анну так, будто видит ее впервые.

– Что? – спросила Анна, не выдерживая молчания.

Бывший Глеб усмехнулся, достал из шкафчика под раковиной бутылку и отпил из горлышка.

– Рассказывай, – наконец сказал он.

– Что?

– Рассказывай, как разлюбила меня. Сегодня днем в лесу, да? Ты мне сказала, что больше меня не хочешь.

– Ты пьян.

– Я не настолько пьян, чтоб не чувствовать предательство, – сказал Глеб, сделал большой, громкий глоток и вернул бутылку в шкафчик.

– Господи, какая я дура, что поехала с тобой.

– А ты люби меня, и все будет хорошо. Женушка, пойдем наверх, – он до боли стиснул ее запястье.

– Я тебе не жена! Жена тебя бросила, и я понимаю почему!

Продолжая держать ее за руку, Глеб замахнулся. Она зажмурилась, отклонившись назад. Глеб вдруг успокоился и отпустил ее.

– Ладно. Катись.

Глеб снова достал бутылку из-под раковины, отпил. Он двадцать лет прожил с женой, и привычка прятать выпивку крепко въелась в него. Он прятал даже сейчас, когда это не имело никакого смысла.

– Катись куда хочешь, – сказал он, сделав глоток. – Для меня никогда не было проблемой найти бабу.

Анна пошла в комнату, закрыла дверь, села на кровать.

Из-под двери тянулась полоска света. Черная ветка стучала в окно, пол на кухне скрипел под тяжелыми шагами бывшего Глеба. Анна подумала, что сейчас она уснет, а когда проснется – будет утро. Надо только уснуть поскорее.

Она закрыла глаза, но кто-то ходил из стороны в сторону на втором этаже, прямо над ней. Потом все затихло, но через минуту Анна услышала грохот. Кто-то упал с лестницы. Потом шаги. Ближе. Свет под дверью пересекла тень. Анна вжалась в спинку кровати, чувствуя, как колотится сердце. Наконец дверь резко распахнулась, ударившись ручкой в стену. В дверном проеме стоял человек в плаще с капюшоном, закрывающим лицо. Анна вскрикнула. Глеб хрипло захохотал и откинул капюшон.

– Это я, твой любимый муженек. Не узнала?

Он медленно прошел через комнату, плюхнулся в кресло у окна и уставился на нее.

Анна выскочила в коридор, сунула ноги в ботинки, схватила куртку и ключи из кармана его пальто и выбежала из дома.

* * *

Машина завелась с первого раза, заурчала на морозе и двинулась, освещая фарами темную дорогу. Анна боялась смотреть в зеркало заднего вида. Ей казалось, что за ней гонятся. Даже не Глеб, а она сама не знала кто.

Анна приблизительно помнила дорогу в магазин. Один поворот налево, потом два направо. Деньги у нее были. У нее не было документов на машину, и, что намного хуже, она не знала английского языка. В школе она учила немецкий. Потом ходила к репетитору по английскому, но быстро все забыла. Анна могла на курорте выбрать блюдо по меню, в магазине сказать, что вещь ей нравится, попросить воды или кофе. Все остальные переговоры вел в поездках ее муж. Потом Глеб.

Еноты шустро перебегали дорогу в свете фар. В самый первый день они с Глебом пошли на блошиный рынок, и там он купил ей шкурку енота у сурового старика, который не хотел уступать ни цента. Еще они купили одинаковые серебряные кольца и серебряную ложечку. В то утро казалось, что их ждет прекрасная неделя.

У Анны дрожали руки, и она ехала неестественно медленно, надолго останавливаясь у знаков «Stop».

Она уже засомневалась, что повернула правильно, когда показались большие красные буквы WALMART и освещенная площадка. Магазин был закрыт.

Анна увидела это издалека, но все равно запарковалась на пустой стоянке в надежде, что открыты хотя бы кафе и бары. Но в чертовой американской деревне закрыто было все. Патрульная машина медленно ехала по дороге. Анна передумала выходить и снова завела двигатель. Патрульная машина совсем сбавила скорость. Вдалеке на углу площади светилась голубым надпись SEXSHOP. Анна развернулась и поехала в сторону голубых букв. Патрульная машина поползла дальше.

У дверей сексшопа стоял обшарпанный пикап «Форд» с кучей старой мебели в кузове. Любители сексуальных развлечений в этой деревне явно не шиковали.

Войдя, Анна увидела подсвеченные розовым стены и жирную лохматую негритянку за стойкой с кассой, которая располагалась напротив входа.

– Хай, – сказала Анна.

– Hi, – ответила негритянка без интереса.

У входа сидел на стуле толстый охранник. По залу уже ходил одетый как ковбой сухой старичок. По всей видимости, пикап с хламом принадлежал ему.

Боясь, что негритянка начнет что-нибудь спрашивать, Анна отвернулась и пошла вдоль полок. Но негритянке было глубоко наплевать как на посетителей, так и на секс. С таким же выражением лица в каком-нибудь сельском магазине культтоваров в России продают домашние тапочки, халаты и наборы садового инвентаря.

На полках, в прозрачных пластиковых упаковках, подсвеченные снизу неоновыми огоньками, стояли предметы. Большие, маленькие, черные, белые и желтые. С коричневыми, желтыми, иссиня-черными кудрями и без них. Одинокие и парные, сжатые круглыми ягодицами и даже оснащенные фрагментами бедер. Анна шла вдоль полок, и эти предметы ползли перед глазами пестрой лентой, как свидетельства сексуальных преступлений.

Когда-то, когда они уже встречались больше года, Глеб подарил ей на День святого Валентина вибратор. Инструкция сообщала, что устройство способно доставлять фантастическое удовольствие одновременно обоим партнерам.

Глеб весело вскрыл упаковку и выложил на простыню небольшой фиолетовый предмет, похожий на бутон с загнутой ножкой.

– Как будто у нашей любви выпала матка, – сказала Анна.

– У тебя отменная фантазия, – сказал тогда Глеб. – Она могла бы помогать нам любить друг друга, но вместо этого все разрушает.

Бодрый старичок подозвал продавщицу и стал расспрашивать. Они стояли напротив чего-то, похожего на конскую упряжь.

Старичок держался молодцом. Он стоял, по-юношески отставив ногу, и ослепительно улыбался во весь рот со вставными зубами. Негритянка отвечала сухо и нейтрально, как если бы он интересовался выросшей на ее огороде капустой или картошкой.

– Can I try it?[13] – спросил наконец старик, взвесив в руке упряжь.

Негритянка кивнула. Старик взял упряжь и удалился в туалет у входа.

Похоже, негритянка не собиралась отрывать от стула свой огромный зад дважды и потому направилась к Анне. Анна в ужасе замерла перед витриной с разноцветными, неестественно тонкими членами.

– Hi, can I help you?[14] – спросила негритянка, подходя к ней.

– Ноу, сенк ю, – сказала Анна.

– Are you o'kay?[15] – сказала негритянка, подозрительно осматривая Анну с головы до ног.

– Ноу, сенк ю, – повторила Анна.

Видимо, продавщица была опытной и привыкла преодолевать ложную застенчивость покупателей.

– You are interested in devices for anal sex?[16]

Вот почему члены были такими тонкими.

– Иес, зыс, – Анна ткнула пальцем в фиолетовый «девайс», боясь, что негритянка спросит что-то посложнее.

Продавщица сняла упаковку с полки. Протянула ей:

– Forty five dollars[17].

– О'кей, – кивнула Анна.

На фоне остальных цен сорок пять баксов было недорого. У Анны было всего пятьдесят. Она редко пользовалась наличными – везде платил Глеб.

Из туалета, взъерошенный и довольный собой, появился ковбойский старик.

– I'll take it[18], – сообщил он негритянке.

– Nicely[19], – сказала продавщица и вопросительно посмотрела Анну.

– Кэн ай трай ит? – повторила Анна фразу ковбоя.

У негритянки и старичка округлились глаза.

– No, – сказала негритянка. – You can't try it until[20].

– Ok, – сказала Анна.

– So you gonna buy or not?[21] – спросила продавщица.

– Иес, ай тейк ит.

Негритянка забрала член и упряжь старичка и пошла к кассе.

Анна прошлась дальше вдоль полок и осмотрела веревки для связывания, наручники и рваные колготки. Охранник у двери безучастно наблюдал за ней. Боясь, что ей начнут предлагать что-то еще, Анна подошла к кассе.

Негритянка без выражения на лице отсчитала сдачу и выдала покупку в обычном белом пакете без надписей.

Анна взяла пакет в руки и медленно пошла к выходу.

– And now you can try[22], – без выражения сказала ей вслед негритянка.

Анна непонимающе пожала плечами.

Негритянка указала на дверь туалета, подсвеченную по контуру неоном, и недвусмысленным жестом предложила испытать покупку.

Туалет был чистый, просторный, с тумбочкой со стопкой порнографических журналов и ковриком на полу.

Анна вскрыла упаковку и извлекла резиновый предмет. Он был приятно тяжелым и хорошо лежал в руке. Анна опустила крышку на унитаз, села и прикрыла глаза. Ей почему-то вспомнилась старая лошадь в больничном саду рядом с домом, где она росла. Лошадь звали Мальчик. Теперь она иногда звала так Глеба. Ходить в больничный сад запрещалось, и дети бегали туда тайком. Они просовывали сквозь щели в деревянном заборе морковку и яблоки, и Мальчик аккуратно брал еду с рук, касаясь детских ладошек дряблыми теплыми губами.

– У него нет яиц, – со знанием дела сказал Лешка, который жил без отца с мамой и поэтому разбирался во всем.

Анна не очень понимала, зачем лошади яйца. Лошадь же не курица.

Однажды дети пришли в больничный сад и застали пустой сарай с распахнутой дверью. Они бросили морковь и яблоки прямо там, на грязный пол…

Анна вздрогнула от стука в дверь.

– Глеб?

– Are you o'kay? – спросил охранник из-за двери. – Please open the door![23]

Анна резко встала и тут же рухнула, на чем-то поскользнувшись.

Когда она пришла в себя, над ней колыхалось черное декольте.

– Can you hear me?[24] – сказало декольте.

– Йес, – ответила Анна, и декольте взволнованно заколыхалось над ней.

– Do I call police or ambulance?[25] – сказало декольте кому-то.

– Ноу! – крикнула Анна. – Не надо.

Над декольте появилась голова, и Анна узнала продавщицу.

– Do you speak English?[26] – спросила негритянка Анну.

– Май инглиш из бэд. Ай эм фром Москау. Ай лив виз май бойфрэнд. Хи дринкс эври дэй. Я люблю его и я в порядке. Я из Москвы.

– How did you get here?[27] – спросил охранник.

– Бай кар, – Анна ткнула пальцем туда, где, как полагала, стояла ее машина.

Негритянка и охранник переглянулись. Похоже, им было неохота вызывать ни скорую помощь, ни полицию.

– I'll bring her some water[28], – сказала негритянка.

– You'd better make her a coffee[29], – сказал охранник.

При мысли об американском кофе в животе у Анны неприятно сжалось.

– Но кофи! – сказала она. – Джаст вота плиз.

Охранник помог Анне подняться, вывел ее из туалета и усадил на свой стул.

Английские слова возникали перед ее глазами, будто начертанные поверх упакованных вагин и анусов. Они всплывали в памяти и звучали в голове: «Mister Harris Hawk is a very important person. He's a clerk. He's a clerk in a big bank…» Это был стандартный текст из учебника «Happy English», заученный еще тогда, когда Анна посещала репетитора. В памяти всплыла и сама Вера Ароновна, толстая пожилая еврейка, страдавшая сахарным диабетом, и ее квартира с полированной мебелью и множеством белых вязаных салфеток. Анна ездила к ней на троллейбусе через весь город и таскала банки с консервированными ананасами. Вера Ароновна считала, что ей полезно есть ананасы. Несмотря на это, она умерла и унесла с собой салфетки, ананасы и не успевший укорениться английский.

Видимо, Анна произнесла текст вслух, потому что негритянка переспросила:

– Your boyfriend's name is Harris?[30]

– Йес, – Анне стало смешно.

Она допила воду и встала.

– Are you o'kay? – снова спросила негритянка.

– Айм мач бэттэ, – ответила Анна.

Негритянка вдруг так по-бабьи понимающе похлопала ее по плечу, что Анна ей улыбнулась.

– Nice trip[31], – сказала негритянка.

На улице Анну догнал охранник и сунул ей в руки покупку, которую она забыла в туалете.

Мелкий снег сыпал с неба. Было еще темно, но уже виднелись большие деревья на горизонте, обведенные светом. Анна стояла на парковке с резиновым членом в руке и ловила ртом снежинки.