– Надо их намазать специальным соусом. Моя мама всегда так делает, – сказал маленький засранец.

– У меня все равно не получится так же хорошо, как у твоей мамы.

– Почему?

– Потому что твоя мама – домохозяйка.

– А ты кто?

Мне не хотелось быть пафосной, и я сказала:

– Пока не знаю, кто конкретно, но точно не домохозяйка.

Все равно прозвучало пафосно.

– И сколько же тебе лет? – ехидно спросил засранец.

– На двадцать шесть меньше, чем твоему отцу.

Засранец быстро считал.

– Ты папе в дочери годишься.

– А ты во внуки. И что с того?

– Мама говорит, ты его не любишь. Ты любишь его деньги.

– Ха-ха. Твоя мама не хуже меня знает, что твой отец тот еще скряга. Мне бы хотелось любить деньги. Но я вынуждена любить твоего папашу.

– Мама говорит, ты выйдешь за него замуж и приберешь к рукам его денежки.

– Черта с два. Не пойду я за вашего папашу, – я села на стул и закурила, закинув ноги на стол. – У меня есть свой собственный небедный папаша, который рано или поздно окочурится.

– Мама говорит, ноги на стол класть нельзя.

– Слушай, иди в жопу.

В целом мы неплохо ладили. До тех пор, пока засранец не притащил в мою постель, точнее, в постель мистера Томаса, в которой лежала и я, эту рыбину. У меня есть пунктик: белье должно быть чистым, идеально выглаженным и ничем не пахнуть. Иначе чесотка начинается по всему телу.

Хорошо еще, что мы с мистером Томасом не трахались. Вообще-то собирались, но в последний момент поругались из-за какой-то хрени. Если быть точным – из-за того, что мистер Томас все время кашлял мне в голову. Как только мы прилетели, у него начался дикий кашель. Начался и начался, лежи и кашляй себе в сторонку. Но у мистера Томаса хреново с эмпатией, когда он болеет. Поэтому он как лежал на подушке, так и начинал бухать мне прямо в ухо. Хорошенькое дело, только человек задремал, как ему начинают бухать в ухо.

– Слушай, – сказала я Томасу. – Наверное, тебе стоило жить с ровесницей.

– Это почему? – спросил он сквозь кашель.

– Женщины в твоем возрасте уже глуховаты. Кашлял бы ей в голову и в другие места.

– А женщины в твоем возрасте туповаты, – сказал Томас. – Но я подумаю над предложением.

Только дуры обижаются, когда их обзывают дурами. Меня больше раздражает, что мистер Томас все время хватает мое полотенце. Он считает, что если у нас любовь, то должно быть все общее: полотенца, зубные щетки, постель. А мне кажется, это нарушение личного пространства. К тому же у мистера Томаса мелкие бородавки на шее и под мышками. На хрена мне с мистером Томасом общие бородавки? Тем более что я как только увидела его сынка-засранца, так сразу поняла: наши отношения долго не протянут.

Короче, лежим мы в постели, мирно переругиваемся, и тут я слышу, как по лестнице с дикими воплями несется засранец. Как будто его змея укусила. Без стука врывается в нашу спальню, в руке леска с крючком, а на крючке болтается огромная рыба. У рыбины разинутый рот и удивленная морда. И все равно она выглядит умнее, чем Томас-младший.

– Папа, смотри! – орет засранец, подбегает к нашей кровати с моей стороны, потому что со стороны мистера Томаса стоит тумбочка, заставленная лекарствами и прочим дерьмом для престарелых, и начинает трясти рыбиной прямо надо мной.

С рыбы течет склизкая дрянь, и я, перебравшись через мистера Томаса, выскакиваю из постели. Мистер Томас смотрит на рыбу и блаженно улыбается. Засранец трясет рыбиной над моей подушкой.

– Твою мать! – кричу я. – На хрена ты ее сюда притащил?

– Это огроменный бас! – кричит мистер Томас. – Мы таких еще не ловили!

– Я только белье застелила! – ору я.

И тут засранец, словно бы случайно, роняет рыбину на мою подушку. Клянусь, он специально это сделал!

– Пошел вон! – ору я.

Но засранец просто меня не слышит. Зато меня слышит мистер Томас и смотрит на все, оценивающе прищурив глаза. Знаю я этот взгляд.

– Клянусь, он сделал это специально! – сказала я мистеру Томасу, кромсая плоскогубцами краба.

Мистер Томас покупает крабов, и они вечно тухнут в холодильнике. Приходится доедать мне, хотя я все эти морепродукты, которые протухают, не успеешь сходить в сортир, терпеть не могу.

– Ерунда. Рыба сорвалась с крючка.

– Ага, именно над моей подушкой.

– Он на такое не способен.

– Зачем ты ему вообще разрешаешь таскать рыбин в дом? Потом вонь и скользкие полы.

– Это наша старая традиция: если ловится что-то большое – он всегда приносит мне показать.

– А просто позвать тебя на веранду нельзя?

– Вот за что я не люблю баб. Первое, что они пытаются сделать, когда появляются, – сломать традиции.

– Ты первый сломал эту традицию, когда бросил жену.

– Я ее не бросал.

– А как быть с моей традицией спать в чистой постели и пользоваться своей личной зубной щеткой?

– Это не традиция.

– А что же?

– Мелкие гигиенические привычки.

– А то, что ты даже в магазин по соседству не можешь выехать, не побрившись, и я тебя по полчаса жду на жаре, – это тоже мелкие гигиенические привычки?

– Нет, детка. Это стиль. И я знаю, что ты любишь это во мне.

Стоит мужику понять, что он очень нравится тебе в постели, так он на голову садится. Надо признать, что его бывшая была с характером. У нее хватило духу послать мистера Томаса даже тогда, когда он был молодым. А может, он ей просто не подходил?

Бросила же я инструктора, который считался лучшим трахальщиком на курорте. Меня он вообще не впечатлил. Потом толстуха из проката лыж и сноубордов, которую он тоже успел оприходовать, когда она еще не была толстухой, просветила меня, что есть два типа трахальщиков высшего класса: молотобойцы и вторые, забыла, как она их назвала, которые проникают не только куда положено, но еще и в нервную систему – как вирус. Мистер Томас, определенно, проникал как вирус.

Покончив с крабом и швырнув изуродованное тело в ведро, я закинула ноги на стол и закурила.

– Это негигиенично, – сказал с улыбкой мистер Томас.

– Дети уничтожают секс, – сказала я.

– Без детей секс уничтожает сам себя, – сказал мистер Томас.

В свое время он заработал состояние, придумывая рекламные слоганы. Теперь они сыпались из него по привычке.

Самое смешное, что взять засранца на озеро предложила я. Во мне иногда просыпается что-то до отвращения добропорядочное. К тому же я судила по своим племянникам, которые обычно днем что-нибудь тихо доламывают во дворе, а ночью спят как убитые, хоть в кастрюлю над ухом стучи. Но этот оказался не мальчик, а чертов робот. Весь день он изводил все живое в округе, вечером адски шумел на веранде и разбрасывал всюду крючки и гвозди, а по ночам жрал чипсы и резиновые конфеты и смотрел кино в телефоне до пяти утра. И самое забавное, что мистер Томас, которого в издательстве все побаивались, совершенно не мог с этим справиться. Или не хотел. Не знаю. Мне кажется, мистер Томас просто сохранял энергию для чего-то более важного. Когда начинаешь кого-нибудь строить – энергии утекает куча. Это я по себе замечала. Когда временно была начальником курьерской службы.

До этого у меня были отличные отношения с курьерами. Мы всегда вместе курили на заднем дворе. Потом оказалось, что они полные распиздяи – только и делают, что курят. Даже срочные заказы не могут вовремя доставить. После этого я сказала мистеру Томасу, что ничьим начальником быть не хочу.

– Не глупи, нам нужно повышать твой статус, – сказал мистер Томас.

– Это нам для секса нужно или как? Если для секса, то я и так могу прикинуться министром образования Швеции.

– Почему именно образования и именно Швеции?

– Ну, ты когда-то похвалил ее ноги.

На самом деле мистеру Томасу нравится, что я не пытаюсь воспользоваться ни его положением, ни его деньгами. Так же и мне нравится, что у него всегда идеально выведенные бакенбарды. Хотя и ворчу всегда, что обычно мужики ждут, когда баба выйдет из ванной, а у нас все наоборот.

А то, что говорят в издательстве, – полная чушь. Я бы влюбилась в мистера Томаса, даже если бы он был курьером. Конечно, не таким мудаком, как наши. Мистер Томас определенно красив, и главное – он никогда не орет. Мой папаша вечно орал. А говорят еще, что евреи мудрые люди. Черта с два. Евреи мелочные и злопамятные. Хуже, чем мой родной папаша, ко мне сроду никто не придирался. Мама его всегда выгораживала, мол, это он от любви. А я думаю, это потому, что он еврей. Хорошо, мистер Томас полный его антипод. Никогда не связалась бы с человеком, который хоть чуть-чуть напоминал бы моего папашу.

По вечерам в дом заходили друзья, точнее, подруги мистера Томаса. Очень толстые или чрезмерно тощие тетки, которые вечно курили на веранде. По-моему, в свое время мистер Томас перетрахал их всех. Про кого бы я не спросила, он ухмылялся. А может, он просто смеялся надо мной. «Какая тебе разница?» – говорил он.

Ничего себе какая разница.

Приходит какая-то толстая тетка с пирожками, курит на веранде с мистером Томасом, хихикает. А потом оказывается, что двадцать лет назад он имел ее на всей территории США во всех немыслимых позах и хостелах. И даже над территорией США, в самолетном сортире. Я даже знаю, что эта баба бормотала, когда кончала. Это все в подробностях изложено в романе мистера Томаса. Он успел написать книгу до того, как стал издателем. И что мне теперь делать? Переписать у этой бабы рецепт пирожков?

А самое противное – все эти бабы сюсюкаются с маленьким засранцем.

– Боже, как похож! – восторгаются они все в один голос.

Понятное дело, лучший способ подкатить к мужику – похвалить его сына. Особенно если сын неудачный. Когда хвалят детей, которых хвалить особо не за что, родители слюни пускают от удовольствия. Как толстуха из проката, которой мужики говорят комплименты исключительно для того, чтоб получить лыжи без очереди.

Конечно, я не знала мистера Томаса в юности, но не думаю, что он был таким тупым.

И еще засранец садист. Я видела, как Томас-младший вырвал рыбе глаз на пристани. Прямо своими грязными пальцами.

Я сказала об этом Томасу-старшему.

– Просто ты никогда не воспитывала мальчика, – ответил мистер Томас.

– Ты хочешь сказать, что вырывал живым рыбам глаза?

Мистер Томас промолчал.

– Ты хочешь сказать, что вырывал рыбам глаза? – повторила я. – Это правда? Неужели я так ошиблась, что дала мужику, который вырывал рыбам глаза?!

– Нет, я не вырывал рыбам глаза, – наконец сказал мистер Томас.

– Ок, – выдохнула я.

Потом засранец поймал паука. Паук интеллигентно жил под деревянной пристанью, встречал рассветы и закаты и никого не трогал.

И вот маленький засранец сунул его в банку и завинтил крышку.

– Он сдохнет без воздуха, – предупредила я.

– Это хорошо, – сказал маленький засранец. – Засушу его и отвезу домой.

Мистер Томас сфотографировал паука, выяснил в Интернете, что паук ядовит, и поддержал желание засранца законопатить паука в банку.

– Только завинти крышку покрепче, – сказал мистер Томас. – Не хватало чтобы он сбежал и укусил кого-нибудь из нас.

И он показал фотки людей, укушенных пауками. Это было то еще зрелище: глубокие раны, как будто акула выгрызла кусок плоти. Мне в таких делах везет, как утопленнику. Однажды меня ухитрился тяпнуть беззубый верблюд в зверинце.

– Может, лучше выпустить его подальше от дома? – предложила я.

Засранец никогда не закручивал после себя даже тюбик зубной пасты и не закрывал двери.

– Нет! – взвизгнул засранец. – Я хочу забрать его с собой!

– Пусть оставит, – сказал мистер Томас-педагог. – Это его добыча.

Хорошенькая добыча. Выволок бедного паука из собственного дома. Я курила и мечтала, чтобы огромная рука поймала маленького засранца и тоже засадила в банку.

Мистер Томас говорит, что я неадекватно воспринимаю его сына. На равных. А ведь я взрослый человек. И должна быть снисходительна к подросткам.

На днях мы смотрели фильм «Что гложет Гилберта Грейпа». Вот там офигенный парень, которого играет Депп, терпит все от своего слабоумного братца, которого, к слову сказать, абсолютно гениально играет Ди Каприо. Я его даже не узнала сначала. Мистер Томас посматривал на меня во время фильма. Типа учись. Когда в конце фильма Джонни Депп спалил отеческий дом вместе с помершей матерью, я сказала:

– Видишь, у всякого терпения есть предел.

Мне бы, конечно, хотелось быть такой же доброй, как Джонни Депп в этом фильме. Но гораздо больше мне бы просто хотелось такого парня, как Депп в этом фильме. Пожилой интроверт и его долбанутый сынок не лучшая компания для девушки в самом расцвете сил. Разумеется, я не сказала этого вслух.

Днем приходили приятели засранца. Такие же тупые, но еще более нахальные. Дети еврейских эмигрантов. Они шарились в нашем холодильнике и валялись с едой на диванах в нашей гостиной. Некоторые из них оставались в доме, даже когда маленький засранец уходил на рыбалку, и тем самым лишали нас с мистером Томасом всякой возможности провести время с пользой. Я была совсем не против устроить еврейским засранцам такое шоу, чтобы они сами пулей вылетели из дома. Но мистер Томас сказал, что тут, в Америке, делать этого нельзя. Как будто он был способен на такое в какой-то другой стране.

Так что чужие засранцы продолжали жрать мороженое и чипсы и ронять мусор на пол.

Cекса не было, вечерних лекций мистера Томаса о литературе, хоть они и сводились к тому, что всех современных авторов надо сжечь, тоже не было. Обливаясь липким потом, я терла пол и считала дни до нашего отъезда. Отличные каникулы, ничего не скажешь.

Лучшим временем было утро. Тихо, нежарко, все спят. Я брала кофе, сигареты и выходила к озеру. Озеро здорово выглядело по утрам, но на самом деле оно не так уж и прекрасно. Когда-то на его месте была угольная шахта. Потом ее засыпали щебнем и залили водой. Вода бурая и непрозрачная, плавать не очень-то приятно. Так и думаешь, что сейчас кто-то тяпнет за ногу. Многие вещи в Америке выглядят гораздо лучше, чем оказывается на деле. Я даже рада, что плохо знаю язык.

Поэтому местные с их разговорчиками кажутся мне умнее. А ведь стоит прислушаться к этим беловолосым старикам, и окажется, что они обсуждают какие-нибудь скидки на памперсы от недержания.

Я даже написала пару стихотворений, но не решилась показать их мистеру Томасу, потому что там содержалось много узнаваемых эмоций про засранца, про нас и даже про бородавки мистера Томаса. Мистер Томас как-то сказал, что женская поэзия – это бесконечный носок, который каждая баба-поэтесса вяжет с разной степенью ловкости всю свою жизнь. Если стихи перестают быть носком, то они либо гениальны, либо безумны. Мои были безумны.

Иногда вместо того, чтобы писать стихи, я разглядывала несчастного паука. Он сидел в банке на столике у пристани, подальше от дома. Маленький засранец накидал ему какого-то говна и мух, видимо, ему хотелось довезти паука до дома живым, чтоб показать своей железной мамаше. Паук ничего не ел. Он сидел смирно и с достоинством шевелился, когда трясли банку. Я подумала про Гитлера. Вот так какой-нибудь нацистский засранец умертвляет кого-нибудь ни за что, а другие смотрят и помалкивают, потому что просто неохота связываться.

Пару раз я открывала крышку, чтобы отпустить паука. Но потом вспоминала фотки укушенных людей из Интернета, и это меня останавливало. К тому же засранец точно закатил бы истерику, а мистер Томас защищал бы его и снова говорил про традиции, которые разрушают бабы.

А потом я застукала мистера Томаса с этой толстухой. Офигеть просто. В очередной раз к нам приперлись гости, эмигрантские мамаши с их препротивными детьми. Мы с мистером Томасом только-только потрахались, и я осталась в комнате наверху, а мистер Томас пошел встречать гостей. Я задремала, а когда проснулась, в доме было подозрительно тихо. Я вышла из спальни и увидела сквозь стекла мистера Томаса и толстуху. Они курили на веранде и о чем-то тихо разговаривали. Потом толстуха погладила мистера Томаса по его красивому бакенбарду. И – твою мать – поцеловала его! И он ничего. Потом слегка повернул голову и увидел меня. Я не знала, что делать, и помахала ему рукой.

Когда я спустилась, они продолжали преспокойненько сидеть там же, где сидели.

– А где остальные? – спросила я.

– Ушли купаться на озеро.

– А вы?

– А мы уже пожилые люди, – сияя, сказала толстуха.

– Вас не раздражает, когда в постели кто-то кашляет? – спросила я.

– Дорогая, в моей постели уже сто лет никто не кашлял, – хохотнула толстуха.

В принципе, она была ничего.

– Вон там пирожки, они еще горячие, – сказала толстуха.

– Мне не нравится, когда еще горячие, – сказала я. – А вы с мистером Томасом давно знакомы?

– Лет тридцать, – сказала толстуха.

– Он когда-нибудь вырывал рыбам глаза?

– Что?!

– Пойду на озеро.

Засранец с другими засранцами резвился на плоту.

Паук в закупоренной банке плавился на солнце. Я принесла его домой и вытрясла посреди кухни. Паук был не очень жив. Я подтолкнула его щеткой для подметания, и он медленно отполз в угол.

Мы с мистером Томасом жили на втором этаже, поэтому вероятность, что паук укусит засранца, была гораздо больше. Кстати, засранец не заметил пропажи банки.

Вечером перед сном я ждала, что мистер Томас поговорит со мной. Но он молчал как рыба и деликатно отворачивался, когда кашлял. И это меня почему-то раздражало.

– Знаешь, – сказала я. – Перед поездкой я все думала, как это – жить на озере с как будто мужем и как будто сыном. Это как другая жизнь. И вот теперь я знаю, как это.

– И как тебе? – спросил мистер Томас.

– Не очень, – сказала я. – Не то чтобы мне не нравилась эта жизнь. Скорее, я в ней себе не нравлюсь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю. Что ты хотел сказать, когда поцеловал эту свою подруженцию?

Мистер Томас помолчал, обдумывая ответ.

– Я сделал это из вежливости.

– Хочешь, я буду спать внизу, а ты возьмешь Томаса-младшего к себе? У вас не было раньше такой традиции?

– Маленький он часто спал со мной.

– Ну вот.

– Но это странное предложение.

– Я хочу хоть раз выспаться. Ты неделю уже кашляешь.

– Я отворачиваюсь.

– Все равно достало.

– Что еще тебя достало?

– Много чего.

– Например?

– Например, твой сынок и твоя вежливость.

– ?

– Ты же терпеть не можешь этих людей. А сидишь и улыбаешься с ними до ночи. Теперь еще и целуешься.

– Не могу же я их выгнать.

– Почему не можешь?

– Потому что я не агрессивная обезьяна и живу в коллективе.

– В таком случае я агрессивная обезьяна!

– Похоже на то.

Я взяла свою подушку и потопала вниз.

Всю ночь я искала долбаного паука. Я обсмотрела комнату маленького засранца и велела ему плотно закрывать дверь, когда он выходит в туалет. Он просто офигел от такого внимания к своей персоне. Потом, когда он уснул, я без конца заглядывала к нему, чтоб посмотреть, не сидит ли паук у него на лице. Я почему-то отлично представляла себе эту картину. Но маленький засранец только жутко портил воздух во сне. Еще бы, жрать такое дерьмо. Когда он спал, его лицо как-то менялось, и он действительно был очень похож на мистера Томаса, причем в его лучшие минуты. Я даже поймала себя на том, что чувствую материнскую нежность к мелкому придурку.

В последний раз покрепче закрыв дверь, я уселась на кухне. Я охрененно устала, и мне почти хотелось, чтоб меня укусил этот паук. Может, тогда мистер Томас перестал бы быть таким надменным и пожалел меня.

Не знаю, как это возможно, но я задремала, уронив голову на стол. Когда открыла глаза, я увидела мистер Томаса. Он сидел рядом и улыбался.

– Что?

– Никогда не сомневался, что ты чудесная женщина.

Мои ноги были завернуты в плед.

– Я выпустила паука.

Мистер Томас смотрел на меня и улыбался.

– Я выпустила его прямо тут, в доме. Хотела, чтоб он укусил засранца.

– Вряд ли.

– Хотела.

– Именно поэтому ты предложила взять его наверх?

– И ты спокойно спал, зная, что паук разгуливает рядом с твоим сыном?

– Ну, во-первых, ты его отлично охраняла.

– А во-вторых?

– Во-вторых – вот, – мистер Томас показал мне банку с пауком. – Ты вытряхнула его и убежала наверх рыдать. А бедняга оказался не очень шустрый.

В глазах потемнело от злости, но я продолжала смотреть на мистера Томаса.

– Я поняла, – сказала я. – Я все поняла!

– Все-превсе? – спросил мистер Томас прямо как мой папаша, когда я была маленькая.

– Да! – злобно ответила я.

– Что же ты поняла, глупыш? – он смотрел на меня отвратительным влажным любящим взглядом.

– Ты точно вырывал рыбам глаза! – сказала я и заревела.