– Надо, чтоб все влажно было, все-все было влажно, – говорит Валя и давит и давит из тюбика крем на большую ладонь. – Женщина влажной должна быть, мужчина – сухим и стойким.

Вале то ли тридцать, то ли пятьдесят. Кто их, толстых несчастных баб, разберет.

«Невская косметика», девятнадцать рублей тюбик. Валя берет по десять штук и мажет все свое большое розовое тело, каждую складку. «Морковный крем» пахнет травой и яблоками, хорошо пахнет. Старая мать заглядывает в комнату, испуганно захлопывает дверь. Валя одевается, выкладывает еду из сковородки в контейнер и идет в общежитие к Марату.

Марат сидит на кровати, расставив голые жилистые ноги. С работы только. Устал. Валя ставит на табурет контейнер, снимает пластиковую крышку. Марат быстро ест. Поев, вытирает рукой блестящие от жира губы и следит кошачьим взглядом, как Валя смахивает крошки с табурета. Подловив момент, валит ее на свою узкую гастарбайтерскую кровать.

Марат никогда не раздевает Валю. Он не знает, какое у нее розовое тело и как она пахнет яблоками. Он просто задирает платье. Марату нравится смазанный машинный ход его толстого короткого пальца с грязным ногтем. Марат работает в автосервисе и знает толк в здоровых механизмах. Его собственный механизм от плохой жизни работает плохо, но руки золотые. Валя кричит от радости, Марат улыбается крепкими зубами с зелеными крапинками укропа. Опускает юбку. Включает телевизор.

Валя моет с мылом пустые контейнеры и идет домой.

На улице пахнет весной. Скоро-скоро расцветут бумажные цветы и наступит Пасха. И Валя, смазав каждый сантиметр своего розового тела, пойдет и обмахнет оградку могилы, где с памятника глядит из овала веселый малый с белокурым чубом, ее жених. Местный выпивоха и дурень, он, попав в афганский плен, отказался снять крестик, к которому и не относился никогда серьезно, носил как погремушку, что мать в детстве на шею повесила. А тут взял, дурень, и принял за погремушку мученическую смерть.

И не знает Валя теперь, живой он в Царствии Небесном или мертвый, кто его, дурня, разберет. Но несет сюда и куличи, и пестрые яйца, и себя, пахнущую яблоками. Стоит и смотрит на него, живая и влажная, как весенняя земля. И все из нее всходит, все в ней воскресает. Все, кроме белокурого дурня, потому что нет его в земле. Была бы хоть частица, хоть семечка, влажная Валя посадила бы ее в себя и воскресила, вырастила бы новых белокурых дурней. Но нет, нет ничего, все осталось в чужой сухой земле.

И стоит влажная Валя и не может заплакать.