Когда пришел батюшка, решились снять крышку с гроба. Олег лежал, будто снова уменьшившийся до мальчика, с темным от загара и смерти лицом. Густые, выгоревшие на крымском солнце волосы примялись ко лбу. Отец Олега, прямой и черный от горя, провел по ним ладонью. Волосы приподнялись и будто ожили.

Мать стояла справа от гроба и виновато улыбалась. Опасаясь, что она сойдет с ума, родственники-врачи напичкали ее транквилизаторами. Единственный сын.

Батюшка замолчал, мать Олега кивнула мне, и мы вышли в коридор.

Не переставая улыбаться, она протянула деньги:

– Купи мне прокладки.

Просьба была настолько неожиданной, что я переспросила.

– Прокладки мне купи, – повторила она. – Месячные начались.

На лестничной площадке между этажами стояла девушка. Быстро оглянулась. Искусанные губы, заплаканное лицо. Юля. На десять лет старше Олега, на десять младше его отца. Оба ее любили.

Я шла в аптеку, и в голове всплывали воспоминания, совершенно неуместные сейчас, когда Олег лежал в гробу.

В университете приятели уважительно над ним посмеивались. За любвеобильность и исключительные мужские способности он получил прозвище Секс. Была история с девушкой из очень приличной семьи, к которой Олег прибился ради удобства и домашних обедов. Девушка сделала аборт. Это случилось всего полгода назад, никто не знал, что это был последний шанс Олега стать отцом.

Вспомнила нас маленькими, двенадцатилетними. Как ловили рыбу на Хопре самодельными удочками. У Олега пузатый и слишком короткий поплавок все время заваливался набок. А у меня клевало и клевало. И Олег в детской зависти кричал в сторону палаток:

– Папа, у меня опять не стоит!

Родители отвечали дружным хохотом, а мы не понимали, что их смешило.

Мы выросли вместе и потому не могли распознавать друг в друге мужское и женское. Был всего один эпизод. В очередном походе на байдарках.

Мы сидели в палатке и ждали, когда кончится дождь. По брезентовой стенке палатки ползал шмель. Олег поддевал его травинкой, и шмель недовольно гудел.

– Оставь его в покое, – сказала я.

Он послушно выбросил травинку и лег рядом. Дождь падал веселыми косыми штрихами. Трава блестела на солнце, уже пробивавшемся из-за туч. Пахло соснами и мокрой землей. Олег погладил меня по голой ноге. Снизу вверх. У него были взрослые руки. Я оцепенела, но сделала вид, что ничего не произошло. Он сделал вид, что ничего не сделал. Дождь кончился. Спустя семь лет Олега убили.

Прокладки были в зеленых, розовых и фиолетовых упаковках. Я купила зеленую с веселой ромашкой. Мужчина и женщина ослепительно улыбались с рекламного плаката презервативов, радуясь, что у их любви не будет плодов.

Последний раз видела его в конце лета. Олег приезжал к нам на турбазу. Неузнаваемо высокий и широкоплечий. На нем были модные мокасины из рыжей кожи. В те нищие перестроечные времена такая обувь стоила бешеных денег.

Покатались на лодке. Я смотрела на его руки, когда он греб.

– Все принца ждешь? – спросил он и подмигнул. – А вдруг я и есть принц?

– Смотри, куда гребешь, дурила, – ответила я.

Мать взяла массажную щетку и с беспамятной улыбкой все пыталась причесать сына. Но волосы уже не слушались, как раньше, и топорщились мертво и неопрятно.

Батюшка, неслышно ступая, ходил вокруг гроба и пел высоко и стройно:

– Царство Небесное, Царство Небесное, Царство Небесное. Вечный покой.

И казалось, он уговаривал непослушную душу, которая тоже топорщилась где-то между жизнью и смертью, не желая ни царства, ни покоя.

Через распахнутую балконную дверь влетел шмель, с густым жужжанием пролетел по кругу и вылетел прочь.

Спустя месяц встретила их в городе. Юля и отец Олега шли, держась за руки. На отце были рыжие мокасины.

– Донашиваю, – он виновато улыбнулся. – У нас размер почти одинаковый.

Юля отвернулась и закурила.