Вокруг меня разлился голубой свет, равномерное холодное, уже знакомое мне сияние. Цвет земли, на которой стояли мои ноги, был светлее, практически белый. На мне не было прежней одежды, как саваном, я была окутана все той же холодной голубизной. Деревья, холмы, скалы, осколки камней – все, что я видела, будто обратилось в полупрозрачные кристаллы того же цвета. Я словно попала в другой мир. Мое тело лишилось веса, я куда-то шла, впрочем, не шла даже, а словно летела, едва касаясь земли. Легкий ветерок, подувший мне в лицо, обратился крупными каплями дождя, упавшими мне на ладони. Я почувствовала прохладу и затряслась вся до самых кончиков пальцев. В нос ударил запах, резкий, режущий. Я задержала дыхание, закинула голову назад, но напрасно, запах проник дальше – ко мне в гортань. Я принялась кашлять, но не было слышно и звука, вокруг стояла страшная тишина. Я будто оказалась запертой в мире бесконечной голубизны и тишины. Вдруг откуда-то появился желтый свет. Он будто растопил белую землю у меня под ногами, и только я испугалась, что скоро упаду в бездонную черную пропасть, как раздался шепот: «Кажется, она приходит в себя… – голос был женский. – Начала кашлять». – «Капельница помогла, – эту реплику произнес уже мужчина, – давай еще одну поставим».

Я разлепила глаза и увидела склонившуюся надо мной шатенку, настойчиво светившую мне в лицо маленьким фонариком. Прямо за ней стоял худой седой мужчина в белом халате.

– Ура! – сказала шатенка, улыбнувшись. – Вы наконец-то пришли в себя!

Мужчина аккуратно взял меня за правый локоть:

– Расслабьте, пожалуйста.

Белые одноразовые перчатки у него на руках напомнили мне о Джавите, и я сразу все вспомнила. Как под проливным дождем меня похитил джип; как посреди дороги появился одетый во все черное дервиш; как перевернулась машина; Санни, произносившего считалку; Шамса, держащего в руках голову Медузы-Зии… И хотя я вспомнила все до малейших подробностей, с губ все равно сорвалось: «Что со мной произошло?»

– Вы попали в страшную аварию, – пробормотал мужчина, ставя мне новую капельницу, – вам очень повезло, вы легко отделались.

Моя левая рука соскользнула с груди на живот, я тут же разнервничалась:

– А ребенок? Что с ребенком?

– Не волнуйтесь, – успокоила меня шатенка, – с вашим ребенком, как и с вами, все в порядке. Аллах защитил вас обоих.

От сердца отлегло, я растянулась на койке и, хотя ответ был известен мне заранее, все же спросила:

– А что с остальными?

Они не знали, что мне сказать. Вероятно, подумали, что Зия и Джавит были мне близки, и не хотели меня расстраивать.

– Они умерли, не так ли? – облегчила я им задачу. – Не волнуйтесь, говорите прямо, они же не выжили?

– Приношу свои соболезнования, – чинно проговорил седой мужчина, – это правда, они оба погибли.

– А как? Как они погибли?

Оба врача с удивлением посмотрели на меня. Почему эту женщину интересуют подробности такого рода?

– Джавит влетел головой в лобовое стекло, это я видела, – сейчас от них мне нужно было только подтверждение моих слов, – а голова Зии…

Седой мужчина не выдержал моей настойчивости и, пряча глаза, сказал:

– Все верно, ужасный случай, бедняге оторвало голову.

– Как? – продолжала я спрашивать. – Как именно ее оторвало?

На лицах у обоих появилось одинаковое странное выражение, вероятно, они подумали, что я получила психологическую травму, но неважно, меня больше всего интересовало, что же на самом деле произошло.

– Пожалуйста, расскажите, как это случилось.

– Как это случилось?! – разозлился мужчина. – Когда он в окно вылетал, вот как! Вы ехали на очень большой скорости, оконное стекло сработало как гильотина. Вжух – и все. То, что вы спаслись, – чудо!

– А меч? – я явно действовала им на нервы, но другого выхода не было. – Вы нашли меч на месте аварии?

Мужчина посмотрел на меня совсем недружелюбно:

– Какой еще меч? Что вы несете, ради всего святого?

– Должен быть меч, там точно был меч.

Они уже меня не слушали, быстро переглянулись, женщина взяла со столика шприц, достала ампулу с лекарством, быстро сломала ей кончик, набрала жидкость в шприц. Все понятно, они решили дать мне успокоительное.

Без особой надежды я спросила:

– А вы видели там человека во всем черном?

Меня даже не удостоили ответом. Пока женщина делала мне инъекцию в вену, я продолжала говорить:

– Я знаю, вы мне не верите, но там был мужчина с мечом. Дервиш. Одетый во все черное дервиш, высокий и худой, со спутанными волосами и…

Мой язык заплетался, лицо врача потихоньку расплывалось, от него оставался уже только силуэт. Я, цепляясь за осколки сознания, договорила до конца:

– …и с подведенными сурьмой черными глазами…

Подведенные сурьмой черные глаза смотрели прямо на меня. Он стоял на краю дороги, дервиш в войлочном черном плаще. Лунный свет освещал ему только половину лица, превращая его в часть бескрайней и бесконечной степи.

– Почему ты постоянно представляешь меня убийцей? – спросил он недовольно. – Почему в твоих видениях я постоянно покушаюсь на чью-то душу?

Он так прямо задавал мне эти вопросы, будто ответственность лежала целиком на мне.

– Не знаю, – сейчас нужно было собраться, – может быть, вы мне скажете?

– Не скажу, – он помотал головой, – это никак со мной не связано. Я не самый мирный человек, легко выхожу из себя, не боюсь говорить людям все, что они заслужили. Но я никогда не был склонен к тому, чтобы убивать всех, кто попадался мне на пути. Даже ангел смерти Азраил не забирает людские души без причины.

– Кто же тогда убил Зию и Джавита?

Он улыбнулся, в темноте зажегся и погас ряд ровных зубов.

– Скорость. Разве можно так водить машину в дождь? – тут в его голосе послышалось сострадание. – По крайней мере, с тобой все обошлось. – Он запнулся, но сразу продолжил, специально выделяя слова: – С тобой и дитем в твоем чреве.

Он издевается, что ли? Его слова меня здорово разозлили.

– Что вы от меня хотите? – спросила я, нахмурив брови. – Почему вы меня преследуете?

Он погладил бороду:

– От тебя я ничего не хочу.

– Нет, хотите, – я подошла к нему ближе, – иначе бы я вас так часто не видела. Вы просите у меня помощи? Так скажите об этом прямо. Я сделаю все, что смогу.

Он будто загорячился, легонько нагнулся вперед, и я увидела искры, засверкавшие у него в глазах:

– Кто ты такая, чтобы мне помогать? Какая мне от тебя помощь, если ты даже не можешь решить, дать жизнь ребенку или нет?

– Моя личная жизнь вас не касается.

– Я всегда был частью твоей личной жизни, – сказал он очень легко, будто объяснял всем известную истину, – еще до того, как появился Санни, я был рядом с тобой. Вот только ты об этом не подозревала. Ты, разинув рот, смотрела за тем, как мимо пролетают дни. И постоянные сомнения. Быть как отец или как мать? И вот прошли годы, ты вроде бы выросла, но на самом деле осталась все в том же тупике. – Он показал на мой живот: – Родить ребенка или угодить любовнику-врачу? Жить своей жизнью или жизнью своего любовника? Вместо того чтобы пытаться помочь мне, сделай милость, прими уже решение.

До чего же желчно он говорил, до чего же зло! Мне захотелось подлететь к нему одним прыжком и расцарапать до крови это бородатое лицо. Но я сдержалась.

– Да, в некоторых вопросах мне сложно определиться, – ответила я, стараясь говорить максимально спокойно, – но, по крайней мере, я никого не убиваю. Слава Господу, я знаю, что такое милосердие. А еще я не могу причинить зла тем людям, которых когда-либо любила.

Он помрачнел, спрятал глаза:

– Кимья-ханым, вы опять за свое?

– Да, я все о том же… О той невинной девочке. Молодой жене, убитой мужем из-за того, что полюбила другого.

Он не дал ответа, а я наконец-то нашла возможность излить свой гнев:

– Возможно, вы даже хотите через меня очистить свою грязную совесть, хотите, чтобы я смыла кровь с ваших рук.

Он весь поник и будто с трудом удерживал на плечах свою гигантскую голову:

– Это была клятва. Я был вынужден сдержать свое слово перед Всевышним за то, что он показал мне Мухаммеда Джеляледдина. Создатель спросил у меня, что я готов отдать ему, а я сразу же ответил, что свою голову. Потому что у любви одна цена – кровь. Я сделал то, что обещал. Я искупил грех собственной жизнью, собственной душой.

– Убив при этом молоденькую женщину… В чем была ее вина?

– Ты ничего не понимаешь, – пробормотал он обессиленно, – ты неверно трактуешь все, что я тебе показываю. Из-за того, что глаза твоего сердца закрыты, ты не можешь выйти из установленных разумом границ. Из-за того, что ты не знаешь настоящей любви, ты не понимаешь, что такое самопожертвование. Тебе кажется правильной только своя, частная любовь, давно уже погасшая, изредка разбавляемая поездками в чужие страны, вечеринками, экзотическими блюдами и сексом до изнеможения. Мое представление о любви ты отвергаешь…

Я подумала, что весь монолог Шамса отсылал к тем дням, когда они с Мевляной месяцами сидели вдвоем в закрытой комнате.

Черный дервиш не знал, о чем я думаю, да даже если бы и знал, вряд ли бы обратил на мои мысли внимание, он просто продолжал говорить:

– Ты не поняла, что такое настоящая любовь, поэтому отвергаешь меня. Ты никогда не держала огонь в руке, так что тебе не понять, как пожар любви превращает сердце человека в негасимый факел. Ты не умирала ради любви и не убивала ради нее, поэтому не сможешь меня понять.

Опять старая шарманка! Как только я начинаю его в чем-то обвинять, он сразу заявляет, что я ничего не понимаю, что мне недоступна спрятанная от глаз истина. Но в этот раз я не собиралась сдаваться. Будь что будет. Я перешла в наступление:

– Чтобы понять, что убийство – плохо, мне не надо становиться убийцей. Убийство – это всегда убийство. Как семьсот лет назад, так и сегодня. Убийца – это всегда убийца, кем бы он ни был – многомудрым дервишем или простым обывателем.

Мне вновь удалось его задеть.

– Следи за языком, ханым, – он надвинулся на меня, – ты не можешь со мной так разговаривать.

– Могу, – сказала я, не дрогнув и мускулом.

– Все, что я говорю, – правда.

Освещенные светом луны, мы стояли друг напротив друга, как стоят два врага. Он мог сделать со мной все что угодно, но какая разница: цепочка видений, кошмаров, снов должна наконец-то закончиться, я должна покинуть этот лабиринт загадок.

Внезапно он рассмеялся и заговорил:

– Ты храбрая женщина, а я люблю храбрых. Но ты не права, я не хочу от тебя помощи. Моя совесть чиста, руки тоже. Это тебе нужна моя помощь.

Он заметил, как широко от удивления раскрылись мои глаза:

– Именно так. Ты сама пока этого не понимаешь, но ты нуждаешься во мне. Такие, как ты, никогда не говорят открыто о своих желаниях, чаще даже сами не понимают, чего хотят, иногда даже не знают, что вообще чего-то хотят.

Он валял дурака, в этот раз пришел черед смеяться мне. Иронически спросила его:

– Хорошо, и какого же рода помощь мне нужна от вас?

Он опять наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. Он смотрел прямо мне в душу – так обычно смотрят на текущую воду в реке.

– Этого не объяснить словами, – в его голосе вновь появился тон педагога, уверенного в том, что ученик не оправдает его надежд, – тебе надо увидеть. Иди вслед за мной и наблюдай.

Он еще немного посмотрел на меня, потом, не дождавшись даже моей реакции, повернулся и пошел. Когда дервиш прошел мимо меня, открылась область необъятной белизны.

– Соляное озеро, – пробормотала я себе под нос, – озеро, которое я видела в свой первый приезд в Конью.

Шамс не услышал моих слов, он по-прежнему решительно двигался вперед. Хоть это он позвал меня с собой, ему, казалось, было совершенно неважно, следую я за ним или нет. Мне пришлось ненадолго перейти на бег, чтобы не отпустить его далеко. Когда я наконец догнала дервиша, тишину ночи неожиданно нарушила мелодия нея. Откуда шел этот звук? Я огляделась по сторонам и никого не заметила. Шамс почувствовал мое беспокойство и показал рукой на огонек вдали.

– Они готовятся к сема, радению, – сказал он мягко и тепло, – вот уже заиграл ней.

Я посмотрела туда, куда указывала его рука: метрах в пятидесяти впереди на освещенной лунным светом поверхности озера сидели в кругу семь человек. На головах у них были колпаки-сикке, на плечи накинуты накидки-хырка. Я почувствовала, что у меня пересохли губы и вспотели ладони. Желудок скрутило, ноги задрожали, я больше не могла выдерживать тяжесть предположений и догадок, роившихся в моей голове.

– Секундочку, – в моем голосе была мольба, – вы можете на секундочку остановиться?

– Что случилось? Ты устала или что?

– Нет, не устала, – я почувствовала, как что-то поднимается прямо к моему горлу, – но будет лучше, если мы немного постоим.

– Но они не станут нас ждать, – сказал он проникновенно, – мы должны оказаться там до начала радения.

– Зачем нам там быть?

Он окинул меня взглядом, будто оценивая, стоит ли отвечать на мой вопрос:

– Тебе надо увидеть своими глазами, мои слова здесь не помогут.

Я собралась с силами и вновь последовала за Шамсом. Когда мы преодолели небольшой холм и подошли к самому озеру, цвета поменялись – все осветилось знакомым мне голубым светом. Полная луна будто упала прямо в озеро и теперь светила снизу, из-под жесткой соляной корки. Но освещена была только та часть озера, где сидели семь готовых к радению дервишей, в ночной тьме казалось, что, кроме их круга, больше ничего нет. Мы остановились прямо рядом с ними, готовые наблюдать. Я взглянула в лицо дервиша, который находился ровно напротив меня, и обомлела – это был Шамс! Перевела взгляд на его соседа – снова Шамс! Все семь дервишей имели внешность моего старого приятеля! Мне нужно было объяснение, я повернулась к тому Шамсу, что привел меня сюда, и встретилась с его понимающим взглядом.

Он сказал спокойно:

– Не удивляйся. Мы все – следствия одной причины, мы все – крупицы одного света, мы все живы, благодаря одному выдоху Бога, так какое дело до наших лиц?

Я вновь перевела взгляд на семерых одинаковых дервишей. В этот самый момент мелодия нея медленно затухла, как тухнет огонь в масляном светильнике. Как только музыка прекратилась, семь дервишей одновременно выдохнули: «Ах!», мягко ударили ладонями по земле и выпрямились во весь рост. Только один, сидевший прямо напротив меня, не встал, попытался, но не смог, свалился прямо на месте и затих, склонив голову на грудь. Остальные дервиши скинули черные хырки и остались в длинных белых рубашках-теннуре, переливавшихся в лунном свете. Вновь заиграла музыка – теперь не только ней, послышались глухие ритмичные удары в барабан. Мой взгляд вновь упал на того единственного, кто не смог подняться. У меня перехватило дыхание. Первая догадка, которая возникла у меня в голове, когда я увидела дервишей, оказалась правильной. Да, тот дервиш, что не смог подняться, что сидел прямо передо мной, был моим отцом. Моим отцом, покинувшим нас много лет назад. Моим отцом, который ни разу не поинтересовался, как мы живем и живем ли вообще. Чтобы не упасть, я схватилась за стоявшего рядом со мной Шамса. Мой взгляд был по-прежнему устремлен на отца, он совсем не поменялся, был таким же, как в тот день, когда покинул нас. Словно не прошло столько времени, словно годы не были над ним властны. Я не видела его волос – они были скрыты под колпаком, но широкий лоб, две будто прочерченных брови, черные, цвета винограда огромные глаза, тонкий нос и отдающая рыжиной борода – все то же самое. А на лице все та же, так нравившаяся моей матери, бездонная тоска.

– Ты хотела его найти и вот нашла, – слова Шамса помогли мне наконец оторвать взгляд от отца.

В его голосе чувствовалась уверенность в собственной правоте. Я перевела на него наполнившиеся слезами глаза.

– Теперь не время отпираться, Кимья-ханым. С момента приезда в Конью ты думала об этом. Причиной твоего приезда сюда был твой отец, предлогом – дело о пожаре. Ты приехала в этот город, чтобы найти его. И вот нашла.

Это было настолько радостно, настолько удивительно и настолько волнительно, что я уже не возражала.

– Да, – я опустила голову, – вы правы, мне было очень интересно, что случилось с моим отцом. – Меня переполняла благодарность: – А вы… Вы помогли его найти…

Он смотрел на меня холодно, без отвращения, но и без любви:

– Я здесь не для того, чтобы помогать тебе, я помогаю Пойразуэфенди.

Почему этот человек опять так жесток со мной? Зачем он снова разбивает мне сердце? Или он опять играет со мной в игру, старается меня запутать? Мне хотелось быть уверенной.

– А зачем моему отцу помощь? Он же, подобно вам, человек Бога.

– Несомненно, это так, – он будто подтверждал всем известную максиму, – но было сказано: «Самая важная из войн – война с собственной низменной природой». Когда мы думаем, что уже достигли света, тут же в нашем сердце возникает груз, который тянет нас обратно в темноту, сбивает нас с пути. Путы из стеблей кувшинки стягивают нам ноги, не дают нам идти дальше. Между тем в основе нашего пути лежит легкость, в сердце должна жить только радость божественной любви. Все, что сковывает наш дух, должно быть сброшено, оставлено позади. Дервиш – это тот, кто избавляется от физического тела, сбрасывает оковы духа и покидает мир эмоций. Но этот путь не прост, двигаться по нему сложно, в какие-то дни дервиш летит как журавль в небесах, в какие-то – карабкается по горным обрывам, иногда течет словно река, иногда тяжело бредет по безжизненным пустыням. Твой отец сейчас в такой пустыне, ищет выход из бездонного колодца, ждет ветра в охваченном штилем море. Его совесть запятнана, на сердце завязался узелок. И этот узелок – ты. Хотя он и избавился от собственного физического тела, сбросил оковы духа, но чувства, которые он испытывает к тебе, тянут его вниз, не дают принять участие в радении.

Я вспомнила историю о кровоточащем кольце, историю про дервиша, на сердце которого завязался позже обратившийся в камень узелок.

– То кольцо, кольцо, которое вы мне подарили, из него поэтому идет кровь?

Он не дал мне ответа, и я сразу задала другой вопрос:

– Но разве так привязанный к дочери человек может считаться умершим прежде смерти? Разве он может стать совершенным человеком?

– Из-за этого он и не может принять участие в радении. И именно из-за этого здесь ты.

Я повернулась и еще раз посмотрела на отца, которого не видела очень много лет. Он был так расстроен, что не замечал ни меня, ни Шамса, он словно полностью погрузился в себя, разглядывал со всех сторон завязавшийся на его сердце узелок.

– Но наш путь – это не путь принуждения, – продолжал Шамс. – Мы старались объяснить это тебе, показать тебе то, что было прожито, старались рассказать о себе. Теперь все зависит от тебя. Сердце Пойраза-эфенди связано его любовью к дочери, развязать этот узелок в силах только ты. Ты либо развяжешь его, либо уйдешь и продолжишь жить, как прежде.

На протяжении всей речи на лице у Шамса не проскользнуло и следа эмоции, он будто боялся повлиять на меня, для него было важно, чтобы я приняла решение сама. Он взял меня за правую руку, положил мою ладонь в свою левую руку. Раскрыл ее и вложил туда взявшееся из ниоткуда серебряное колечко с коричневым камнем.

– Если хочешь развязать узелок, отдай это кольцо его хозяину.

Я зажала колечко в ладони и посмотрела на площадку для радения. Церемония продолжалась, дервиши начали приветствовать друг друга. Время текло очень быстро, варианта выждать не было. В страшном волнении зашла я в круг. Как только моя нога ступила на освещенную территорию, музыка прекратилась, дервиши замерли статуями. Двигаться могли только мы с отцом. Отец тоже заметил, что музыка пропала и, пытаясь выяснить, что произошло, бросил взгляд на своего соседа. Когда он понял, что сосед остается недвижим, огляделся по сторонам и заметил меня. Я подумала, что он меня не узнает, потому что, когда он покинул нас, я была совсем маленькой девочкой. Но в его глазах внезапно сверкнула радость, он раскрыл трясущиеся руки для объятия и громко произнес: «Кимья! Моя маленькая дочка!»

Маленькая дочка? Я оглядела себя. Все верно, я уже была не молодой женщиной, а маленькой девочкой, такой, какой помнил меня отец. На мне была темно-синяя клетчатая юбка и красные сандалики из тех времен. Мне захотелось побежать и броситься ему в объятия, но что-то мешало, почему-то я не могла этого сделать. Я подходила к нему очень и очень медленно. У отца из глаз струились слезы, он поднял руки к небу и молился – думаю, благодарил Аллаха за то, что тот послал ему меня. Но нет, он не молился, он умолял. Я вспомнила историю про дервиша, который попросил Аллаха убить его самого или его сына. Неужели отец просил о том же? Я сильно расстроилась. И почему я вообще беспокоюсь об этом человеке? Он бросил нас и ушел, и сейчас, кажется, пытается провернуть то же самое. Несмотря на такие мысли, я все же вслушалась в его слова.

– Всемогущий, прошу, прости ее, – говорил он глубоко искренне, – если ты возьмешь чью-то жизнь, то возьми мою. Я не любил тебя так, как полагается. Но в этом нет вины Кимьи.

Меня накрыла волна всепоглощающего счастья. Нет, отец меня не забыл, он не похож на дервиша из истории! Он не смог отпустить свою любовь ко мне. Как и говорил Шамс, только я мешала отцу достичь Бога. Он никак не мог отказаться от своей маленькой дочери. Пусть он и бросил нас, ушел прочь – боль от этого поступка так и не смогла покинуть его сердце. Эта боль подрезала ему крылья, сковала руки и ноги, вылезла узелком на сердце, не дала выйти на радение. Я стояла перед ним. Я взяла его за поднятую вверх, к Богу, руку. Она была холодной, растерянной, вялой. Он перевел свои заслезившиеся глаза на меня. Мне захотелось улыбнуться – не получилось, хотелось его утешить – не вышло, я попыталась подавить поднимавшийся по горлу всхлип – не удержала, обняла его и начала плакать. Он крепко-крепко прижал меня к себе. Я почувствовала исходящий от него запах герани. Я плакала навзрыд, громко всхлипывая, подвывая долгие несколько минут. Он тоже плакал, но не так, как я, тихо, стесняясь своего плача.

Плач помог, слезы оказались волшебным средством, которое успокоило сердце. Плача, я приободрилась. Плача, успокоилась. Плача, вспомнила, что мне надо сделать. Я медленно оторвалась от отца. Снова взяла его за руку.

– Вставай, пап, – наконец-то я смогла улыбнуться, – вставай.

Он обреченно покачал головой.

– Я не могу, дочка, – сказал он сдавленно, – я не могу выйти из этого круга, я не могу уйти с тобой.

– Мне не нужно, чтобы ты уходил со мной, – сказала я, поглаживая его мокрую голову, – вставай на радение.

Его лицо просветлело, будто весь свет спрятанной под озером луны резко сфокусировался на нем. Он посмотрел на меня, затем перевел взгляд на небо.

– Ты прощаешь меня? – в его голосе было слышно сомнение. – Теперь все?

Я знала, что, кроме меня, ответить на этот вопрос некому:

– Я простила тебя.

Я сказала это, хотя мой голос дрожал. Я раскрыла свою ладонь и надела ему на палец серебряное кольцо с коричневым камнем.

– Я принесла то, что принадлежит тебе. Узелок развязан, ты избавился от всех связывавших тебя уз, теперь ты можешь выйти на радение.

Он удивленно посмотрел сначала на меня, потом на кольцо. Пока он его разглядывал, я пошла в сторону медленно и учтиво. Я шла, пока не вышла из круга. И как только я оказалась снаружи, вновь заиграла музыка. Дервиши продолжали приветствовать друг друга, мой отец тоже выпрямился, легкий как перо. Стесняясь ярко выразить свою радость, он присоединился к товарищам. Остановился напротив одного из них. Аккуратно его поприветствовал. Принявший его приветствие дервиш поднял голову, и я увидела, что теперь он выглядит ровно как мой отец. Я посмотрела на оставшихся пятерых – точно, у всех у них было лицо моего отца. Улыбнувшись, я повернулась к стоявшему рядом со мной Шамсу. Но на том месте уже не было одетого в черное дервиша с подведенными сурьмой глазами – теперь рядом со мной стоял мой синеглазый веселый друг детства Санни.